Текст книги "История Ближнего Востока в древности"
Автор книги: Юлия Заблоцка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)
Благодаря созданию ирригационных сооружений население Южной Месопотамии стало собирать очень высокие урожаи. Но одновременно же начался процесс засоления почв, последствия которого проявились с конца III тысячелетия до н. э. Под влиянием ряда факторов (высокое содержание соли в грунтовых водах и в речной поде, отсутствие растительности, которая задерживала бы испарения, скудость осадков и сухие горячие ветры) пейзаж постепенно начал меняться. Но в более глубокой древности, задолго до указанных выше процессов, освоение Южной Месопотамии было весьма результативно. Уже в VI тысячелетии до н. э. здесь собирали гораздо более высокие урожаи, чем в других районах Плодородного полумесяца, где неорошаемое земледелие целиком зависело от количества осадков. Соответственно и перемены в жизни обществ, населявших Южную Месопотамию, происходили значительно быстрее.
Наряду с плодородными почвами главным богатством речных долин Южной Месопотамии была глина, из которой не только производились керамические изделия, но строились дома, оборонительные стены, плотины и дамбы. Ни лесных массивов, благодаря которым жители Плодородного полумесяца были бы обеспечены древесиной, плодами леса и дичью, ни такого сырья, как камень или металл, значение которого быстро возрастало, здесь не было.
Трудно восстановить всю совокупность причин, побуждавших людей постепенно осваивать эти районы. Одной из них, вероятно, был рост численности населения плодородных горных долин, другой – снижение урожаев вследствие истощения почв, а также исчезновение некоторых видов растений в результате интенсивного выпаса домашних животных. Так или иначе, жители гор спустились в речные долины. Трудности, с которыми они здесь встретились, были огромны: освоение новых районов требовало не только умения приспосабливаться к непривычным условиям жизни, но и знаний основ земледелия. Совершенно ясно, что человеческие коллективы, заселявшие аллювиальные долины, должны были быть достаточно многочисленными.
Вряд ли правомерно полагать, будто пришельцы сразу распространились по всем речным долинам и заселили всю Центральную и Южную Месопотамию. Новейшие топографические исследования показывают, что-лишь в I тысячелетии н. э. здесь, особенно в низовьях Тигра, большие пространства стали осваиваться со времен ислама, ибо водоподъемные устройства, необходимые для ведения хозяйства в этом районе, в древности не были известны.
Первые, робкие шаги поселенцы предприняли на сравнительно небольшой территории – по среднему течению Тигра, в долине реки Диялы, а также по обоим берегам нижнего Евфрата, распространившись от Эреду лучами в северо-восточном направлении, где в историческое время появились города Урук, Ларса, Умма и Лагаш. Второй очаг заселения находился к востоку от Евфрата, на территории, где впоследствии выросли города Ниппур, Вавилон, Киш.
Это обстоятельство следует учитывать, когда мы, не вдаваясь в детали, говорим: «вся Месопотамия», «весь Ближний Восток». В ходе столетий содержание этих понятий менялось, поскольку каждый раз имелись в виду только заселенные, освоенные районы, территория которых с течением времени, естественно, расширялась.
Поселение Хассуна может служить наглядным примером того, как люди приспосабливались к новым условиям. По-видимому, это происходило так: племя, за которым шло стадо, отправлялось на поиски новых пастбищ. В удобных местах сеяли зерновые и после сбора урожая либо оставались на месте, либо шли дальше в надежде найти такие же или лучшие условия. Иногда причинами перемещений оказывались стычки с другими племенами, наводнения или какие-либо еще неблагоприятные обстоятельства. Район Хассуны, по-видимому, отличался оптимально благоприятными условиями, поскольку по прошествии примерно 300 лет вместо временной стоянки здесь возникло оседлое поселение земледельцев, изготовлявших расписную керамику. Вполне возможно, что полукочевой образ жизни первых жителей Хассуны обусловил быстрое распространение хассунской керамики, обнаруженной, например, в Мерсине XXII, или орудий типа Хассуна, найденных на Черноморском побережье СССР.
Освоение среднего течения Тигра шло обычным для того времени путем. Полукочевое земледелие, как почти во всех регионах Ближнего Востока, здесь предшествовало возникновению постоянных земледельческих поселков. Тот же путь прошло поселение Тепе-Гуран, расположенное к югу от Керманшаха в Лурестане. В середине VII тысячелетия до н. э. это была сезонная стоянка, состоявшая из легких деревянных хижин. Позднее на этом месте возникло оседлое поселение, застроенное жилищами из высушенного на солнце кирпича. В начале VI тысячелетия до н. э. здесь успешно занимались земледелием и разведением коз. Наряду с расписной керамикой производились изделия из бронзы.
Как показали исследования последних лет, в долинах Южной Месопотамии с успехом использовался технический опыт жителей предгорий и горных долин. Оттуда, надо полагать, был позаимствован метод расширения посевных площадей за счет ирригации. В середине VI тысячелетия до н. э. орошаемое земледелие уже существовало, например, в поселении Сабз (долина Дех Луран). Однако новые условия Месопотамии диктовали и новые технические приемы в земледелии.
Изучение вопроса возникновения и развития различных ирригационных систем на разных географических широтах показало, что первые оросительные системы возникли не в Египте и не в Междуречье{9}, а скорее всего в горных долинах, где небольшие речки и ручейки создавали плодородные аллювиальные оазисы. В качестве примера можно привести уже упоминавшуюся долину Дех Луран, условия которой, несомненно, благоприятствовали введению искусственного орошения. Сказанное, разумеется, не исключает того, что и в других регионах, осваивавшихся в VI тысячелетии до н. э., иные (порой худшие) условия побуждали людей решать подобные задачи, и притом вполне самостоятельно.
Начало ирригации
Заселение аллювиальной Месопотамской долины не без основания связывают с вторжением пришельцев с севера, по неизвестным причинам покинувших горные долины Плодородного полумесяца (может быть, в Западном Иране) и принесших с собой приобретенный там опыт. Ими же, по-видимому, было создано и поселение Teлль ас-Савван, открытое в 1964 г. в 11 км к югу от Самарры на берегу Тигра англо-иракской экспедицией, которой руководили Ф. Вейли и Абу ас-Суф. В пяти археологических слоях, из которых древнейший датируется около 5600 г. до н. э., содержался богатейший материал, в частности остатки шестирядного ячменя, что с несомненностью свидетельствует о существовании в этом районе ирригационного земледелия{10}.
Благодаря этим находкам подтвердились гипотезы, связанные с поселениями в Самарре на берегу Тигра и в Багоузе на среднем Евфрате. Судя по всему, жители этих населенных пунктов уже накопили немалый опыт. Они строили свои, часто укрепленные, поселения на невысоких холмах, куда не доходили разрушительные паводковые воды, а поля, расположенные ниже, защищали от избыточной воды при помощи примитивных запруд из глины и земли. Подобные перемычки создавались там, где нужно было задержать воду на полях. Таким образом, главной причиной создания ирригационных сооружений в районах самаррской культуры и в Западном Иране была необходимость обводнения полей.
В южных районах, где ощущалась потребность в мелиорации, осушение осуществлялось при помощи каналов, отводивших воду с полей. Что же касается орошения, то и здесь в нем была нужда: вследствие бурного испарения на полях, расположенных вдали от реки, постоянно не хватало влаги.
Археологический материал, обнаруженный в древнейших строительных горизонтах Эреду, наводит на мысль, что Центральная и Южная Месопотамия заселялись почти одновременно. Возможно, это указывает на общее происхождение переселенцев и на одинаковый уровень развития у них техники. Вполне вероятно, что на этапе самаррской культуры люди изобрели деревянную соху, поскольку палка-копалка, которой до тех пор пользовались при обработке небольших участков в горных долинах, на обширных аллювиальных полях давала слишком низкую производительность труда.
В специальной литературе изобретение сохи часто относят к более позднему времени – к периоду высокоразвитой убайдской культуры. Для подтверждения этой гипотезы привлекаются данные лингвистики. Ссылаются на то, что слово apin (соха) пришло в шумерский язык вместе с другими реликтами из языка носителей убайдской культуры. Других аргументов в пользу этого предположения пока нет. Хотя археологам до сих пор не удалось найти остатки древнейших деревянных сох и вероятность того, что они могли сохраняться в течение тысячелетий во влажном климате Южной Месопотамии очень мала, тем не менее деревянные сохи скорее всего начали применяться задолго до возникновения убайдской культуры. Они, конечно, не имели металлических частей, поскольку медь на том этапе развития Месопотамии встречалась исключительно редко и не использовалась даже при строительстве ирригационных систем.
Освоение аллювиальных почв Месопотамии, без всякого сомнения, не было обусловлено применением металла. Простейшие ирригационные сооружения возводились в VI и V тысячелетиях до н. э. исключительно человеческими руками – при помощи лишь палки или каменной мотыги. К счастью, мягкая почва сравнительно легко поддавалась обработке. Однако это свойство почвы в конечном счете обернулось против людей: плотины и запруды из земли и глины, даже если добавлялся камень, были очень недолговечны и требовали постоянной заботы и внимания. Нужно было следить, чтобы сооружения не заносило илом, своевременно устранять повреждения. И в историческое время развитие обществ в районах орошаемого земледелия будет определяться этой задачей.
Открытие поселения Телль ас-Савван принесло интересный материал, касающийся верований носителей самаррской культуры. Многочисленные женские фигурки, олицетворявшие богиню-мать, подтверждают земледельческий характер этой культуры. Алебастровая женская фигурка обнаружена, например, в культовой нише одного из самых крупных строений, какое до сих пор удалось найти на поселениях VI тысячелетия до н. э. Этот большой дом, имевший не менее 14 помещений, стоял в непосредственном соседстве с другим домом, по-видимому, двухэтажным. Четыре помещения имели культовое назначение, характер остальных комнат обоих домов установить не удалось. Их расположение в центре поселка, возможно, говорит о том, что это один из древнейших дворцовых комплексов. Однако предметов внутреннего убранства сохранилось слишком мало, чтобы можно было подтвердить подобную гипотезу. Этот вопрос останется открытым до тех пор, пока в нашем распоряжении не окажутся новые данные.
В древнейших строительных слоях Телль ас-Саввана редко встречающаяся керамика напоминает нерасписные изделия из Хассуны. Лишь в начале V тысячелетия появляется расписная керамика, характерная для самаррской культуры. Таким образом, Телль ас-Савван может служить еще одной иллюстрацией того, в каком направлении шло развитие обществ, обитавших за пределами Плодородного полумесяца.
Начало социального расслоения
При всем многообразии культур, обусловленном прежде всего территориальной разбросанностью доисторических обществ, в основе их развития лежали общие закономерности. В раннеземледельческих обществах, населявших районы естественного орошения, несколько раньше, чем в других местах, возникли специализированные ремесла. Однако к V тысячелетию до н. э. их догнали в этом отношении племена, жившие в районах ирригационного земледелия. Этот этап в истории Северной Месопотамии и Сирии представлен халафской культурой. Что же касается Южной Месопотамии, то здесь развивались другие культуры, распространившиеся на всей освоенной территории – от Эреду до Ниппура. Во второй половине V тысячелетия до н. э. их влиянию подверглись не только культуры Западного Ирана, но и очаги халафской культуры. Новейшая специальная литература объединяет разновидности культур (Эреду, Хаджи-Мухаммед, Убайд) под общим названием убайдской культуры, которая развивалась с конца VI до середины IV тысячелетия.
Происхождение убайдской культуры представляется сложным. В ее керамике наряду с иранскими элементами присутствуют черты самаррской и халафской культур. Название этой культуры произошло от небольшого поселка в Южной Месопотамии, обнаруженного Л. Вулли. Убайдская культура представляет собой качественно новый этап в развитии месопотамских культур; она представлена не керамикой, а в основном храмовой архитектурой, первые следы которой были обнаружены в 1947–1949 гг. иракскими археологами в XVI слое Эреду (конец VI тысячелетия до н. э.). Несколько позже (XV слой) здесь было построено прямоугольное здание, размеры которого свидетельствуют о растущем значении культа, а возможно, и о привилегированном положении жреца. Храм состоял из одного помещения. Выступы боковых стен и жертвенник как бы отгораживают входную, общедоступную часть от центральной, предназначавшейся для жреца. В задней части храма, где была культовая ниша со статуей божества, мог находиться только жрец.
Из всего сказанного определенно следует, что культ уже приобрел полную самостоятельность. О том же убедительно свидетельствует храм, построенный над предыдущим в середине IV тысячелетия (VII слой). На протяжении нескольких столетий руины древних храмов заносило мусором, щебнем и землей. В результате образовалась высокая насыпь. Построенный на этой террасе новый храм возвышался над всем поселением. Он был виден издалека и мог служить ориентиром. Толстые стены наводят на мысль, что в те неспокойные времена храм мог играть роль крепости, где в случае необходимости укрывались жители поселения. А может быть, справедлива другая точка зрения, согласно которой возвышение, на котором стоял храм, великолепная архитектура, толстые стены и прочее должны были отгородить бога и его слуг от жителей поселения.
Функции жреца, по-видимому, выполнял вождь племени. На какой основе произошло выделение культа и связанной с ним практики, мы не знаем. Может быть, тяжелые условия Южной Месопотамии, с которыми пришлось столкнуться переселенцам, заставили людей сильнее, чем в других местах, почувствовать свою зависимость от милости божества.
Природные и хозяйственные особенности Южной Месопотамии обусловили также усиление роли вождя племени. В районах неорошаемого земледелия коллективный труд племени был явлением естественным и само собой разумеющимся. Функции вождя почти полностью сводились к организации обороны. В условиях же ирригационного земледелия вождь становился организатором трудового процесса. Он решал, где и когда рыть обводнительные каналы, распределял между членами общины хозяйственные работы – рытье каналов, корчевку леса, сев, очистку от ила и тины каналов и рвов, сбор урожая и т. п. Его авторитет в связи с этим повышался, причем в значительно большей степени, чем это было на прежних этапах развития. Что же касается племени, то и в нем произошли перемены. Из коллективного собственника возделываемой земли племя преобразовалось в коллектив совладельцев, совместно владеющих землей и водой и нуждающихся в соответствующей организации. В результате изменилось и положение вождя. Будучи ответственным за судьбу общины, он брал на себя посредничество между членами коллектива и богом-покровителем.
Вполне вероятно, что в результате всех этих перемен культовые действия, прежде ограничивавшиеся жертвоприношениями, становились все более сложными и разнообразными, пока наконец не приобрели характер празднеств. Появился и вспомогательный персонал – музыканты, танцовщики, гончары, кузнецы, повара и т. п. Все они обслуживали бога и его жреца, отправлявшего культ и выполнявшего некоторые другие функции.
Так первые скромные храмы Южной Месопотамии, появившиеся в период убайдской культуры, положили начало процессу, который в раннеисторическую эпоху закончился формированием государства. Тем же путем шло развитие Центральной Месопотамии, у истоков которого стояла также убайдская культура. Здесь особенно интересный материал принесли раскопки в Тепе-Гавре, вблизи Мосула, где полевые исследования проводили две американские экспедиции – А. Спейзера (1935) и А. Тоблера (1950). В итоге мы имеем цельную, без лакун картину развития поселений от VI до III тысячелетия до н. э. В древнейших слоях найдены следы самаррской культуры, позднее сменившейся халафской, которая в конце V тысячелетия постепенно уступила место убайдской культуре. В Тепе-Гавре, в отличие от южномесопотамских культур, обнаружены прекрасные образцы расписной керамики, которые ярче, чем другие находки, иллюстрируют сложность и значительность этой культуры. О связи Тепе-Гавры с Южной Месопотамией свидетельствует сравнительно небольшой храм начала IV тысячелетия до н. э. Спустя несколько столетий после разрушения на его месте возник храмовой комплекс, состоявший из трех зданий, группировавшихся вокруг открытого двора и соединенных культовым помещением, и многочисленных хозяйственных построек. По-видимому, храм, подобно храму в Эреду, был не только местопребыванием божества, но и резиденцией его слуги, вероятнее всего вождя племени. Планировка храма такова, что место отправления культа нельзя было видеть со стороны входа. Иначе говоря, оно было отгорожено от жителей поселения.
Отсутствие каких-либо дополнительных данных не позволяет судить о характере верований жителей Эреду. Однако, возможно, уже тогда почитались некие божества, олицетворявшие благодатность пресной воды. Это предположение основано главным образом на том, что зиккурат Энки, шумерского бога мудрости и почвенных вод, воздвигнут на месте культовых зданий, строившихся здесь одно над другим еще в доисторическую эпоху. Подобные верования, естественно, могли сложиться в обществе, где избыток воды вызывал у людей суеверный страх. Следует принять во внимание также контакты населения доисторического Эреду с носителями культуры, развивавшейся на территории нынешнего Кувейта и на островах Персидского залива{11}. Изучение этих культур, по-видимому, помогло бы прояснить не только происхождение культа бога Энки, но и причины распространения в иконографии и мифологии изображений парусных лодок.
Убайдская культура в Северной Месопотамии сложилась на основе других традиций. Предметы из храма в Тепе-Гавре свидетельствуют о том, что в этих районах почиталось некое божество, связанное с охотой. Его изображали в виде мужчины со звериными ушами и козлиными рогами, что еще в большей степени, чем керамика, указывает на связь с Западным Ираном, где даже в историческое время все еще были чрезвычайно популярны охотничьи культы. В богатых дикими животными горных районах Ирана охота наряду со скотоводством всегда оставалась важной отраслью хозяйства. Перенесение охотничьего культа в местность, где условия жизни были иными, можно объяснить только верностью традиции, привязанностью племени к старому божеству, функции которого в новой среде изменились.
О культурных традициях племен, населявших Месопотамию, мы знаем мало. Еще меньше нам известно о том, на какой основе возникали отдельные формы культа и соответствовавшие им произведения искусства. Все это удерживает исследователей от далеко идущих выводов, особенно в области идеологии, проявления которой столь многообразны, что всякие попытки обобщений заранее обречены на неудачу.
На обширной территории Ирана, Анатолии, Южной Сирии и Палеcтины развивались самые разнородные культуры. Начиная с VI тысячелетия до н. э. они испытывали все более мощное воздействие культур Месопотамии. В результате этих влияний, наслоившихся на местные элементы, сформировались весьма своеобразные культуры. В качестве примера можно назвать поселение Гассул в Палестине, к северо-востоку от Мертвого моря, где в домах IV тысячелетия до н. э. обнаружены остатки настенных росписей, свидетельствующих о развитии астрального или солярного культа. Это совершенно новое явление, до сих пор еще ни разу не зафиксированное для столь раннего периода. И оно было результатом чисто внутреннего развития, без каких-либо влияний извне. Зато мотивы росписи на керамике говорят о связях с убайдской культурой и об анатолийском влиянии.
Приблизительно в то же время в Сирии и Юго-Западной Анатолии процветала халафская культура. Одним из ее очагов был Угарит, где первые поселения возникли в VII тысячелетии до н. э. Взаимопроникновение различных элементов культуры легко прослеживается также на материале Ирана, откуда, по-видимому, ведут свою родословную создатели убайдской культуры, привнесшие в Месопотамию множество иранских элементов. В конце VI тысячелетия до н. э. начался обратный процесс: месопотамские культуры стали распространяться на восток, обогащая иранские культуры.
Все сказанное позволяет предположить, что на протяжении двух тысячелетий, предшествовавших созданию первых государственных организмов, осуществлялось взаимопроникновение элементов культур, восходивших к различным традициям. Скорее всего это происходило за счет миграций. В то же время совершались серьезные перемены в жизни самих носителей этих традиций.
В области идеологии эти перемены проявились в том, что храм преобразовался в культовую организацию, стоявшую над обществом. Как следствие этого внутри общины выделилась группа людей, освобожденных от производительного труда. Все эти процессы особенно интенсивно протекали на недавно освоенных территориях, в аллювиальных речных долинах Элама, Междуречья и Египта, куда постепенно переместились очаги социальной эволюции.
Формирование первых территориальных общностей
К середине IV тысячелетия до н. э. структура родовой общины в наиболее развитых обществах Ближнего Востока уже не отвечала изменениям, происшедшим в экономике, став тормозом общественного прогресса. Со времени В. Г. Чайлда описанные в предыдущей главе явления получили название «городской революции». Хотя этот термин звучит как анахронизм, он имеет под собой реальное основание. С середины IV тысячелетия до н. э. действительно начали возникать города, которые развились в самостоятельные государственные организмы. Вместе с тем этот термин не проясняет существа чрезвычайно сложных процессов, которые привели к созданию городов; нераскрытым остается также реальное содержание понятия «город» для той отдаленной эпохи. Кроме того, создается впечатление, будто го рода возникли в результате внезапного скачка, а не как итог развития обществ на протяжении нескольких тысячелетий.
Вся древняя история – начиная от самых ранних государств и кончая поздней Римской империей – это прежде всего история обществ, организованных в города. Эти своеобразные населенные пункты впервые стали возникать в IV тысячелетия до н. э. С самого начала и на протяжении всей древней истории города доминировали над несколькими поселениями. Не размер территории населенного пункта, не оборонительные стены, не наличие рынка и обмена делали поселение городом – тот или иной населенный пункт становился городом только при условии, если он был центром жизни округи, нескольких (иногда более десятка) близлежащих поселений. Наличие оборонительных стен, дававших защиту окрестному населению, появление храма, который становился главным культовым центром для всей округи, благоприятствовали эволюции, а эти факторы способствовали развитию в данном населенном пункте рынка.
Новейшие методы исследования, особенно топографическая археология, позволяют с большой достоверностью и детально воссоздать особенности процесса формирования в IV тысячелетии до н. э. прототипа древнего города. Топографической археологии, которая в настоящее время уже имеет свою историю, без сомнения, принадлежит в этом ведущая роль. Этот метод заключается в том, что на обширной территории, иногда и несколько тысяч гектаров, устанавливается локализация всех древних поселений и фиксируются изменения, происходившие в различные периоды. Дополнительный материал дает реконструкция водных путей и классификация предметов, найденных на поверхности земли. Получить такое количество данных на основе изучения какого-либо одного поселения было бы невозможно. Результаты подобных исследований следует считать достоверными, тем более что они охватывают, как правило, периоды в несколько сотен лет{12}.
Главный итог работ, проводившихся в Южной Месопотамии и Западном Иране, – достаточно неожиданный вывод о существовании там многочисленных небольших поселений (от 0,75 до 1,25 га), часть которых группировалась вокруг двух более крупных населенных пунктов, занимавших около 5 га каждый. На месте одного из них позднее вырос город Сузы, другой – пока еще не идентифицированный – находился на месте современной деревни Чога-Замбиль. Остальные поселения, хотя до сих пор не обнаружен центр, вокруг которого они группировались, тоже, по-видимому, составляли некое единство. По всей видимости, в каждом из трех упомянутых комплексов жили достаточно развитые племена. Об этом свидетельствует великолепная расписная керамика Суз, позволяющая утверждать, что отделение ремесла от земледелия уже произошло.
Очевидно, этим объясняется сравнительно быстрый рост в середине IV тысячелетия до н. э. численности населения Сузианы, а также расширение освоенной территории и увеличение количества населенных пунктов. Доминирующее положение в этом районе, без сомнения, занимали Сузы, раскинувшиеся в то время на площади около 25 га. Кроме Суз развивались еще два менее крупных города, являвшихся, как и Сузы, центрами ремесел – гончарного, ткачества, камнерезного. Установлено, что какая-то часть жителей находилась в зависимом положении. Эти люди работали только ради содержания. Земледелием занималось население близлежащих поселений, подчинявшихся одному из трех городов.
Хотя ни в одном из названных городов до сих пор не найдено следов культового и административного центра – храма или дворца, их социальная структура свидетельствует о том, что здесь сформировался своеобразный общественный организм, каким в древности был город. В нем сосредоточивались ремесленное производство, администрация, культ и власть над более или менее обширной сельской периферией.
Блистательное развитие Сузианы в конце IV тысячелетия до н. э. внезапно приостановилось – обезлюдели многочисленные поселки к западу от Суз, опустела земля, пришли в упадок и сами Сузы, а население сконцентрировалось на сравнительно небольшой территории (около 9 га).
Скорее всего это было результатом очередных миграций. Предполагать вторжение каких-то племен не приходится, ибо в IV тысячелетии до н. э. для этого не было условий. В качестве вьючных животных в то время использовался осел, реже вол. Это значит, что племя в своих передвижениях не могло удаляться от мест водопоя. Племя не могло также быть слишком многочисленным: встречавшихся на пути пастбищ должно было хватать для прокорма скота. Только при соблюдении этих условий можно было добраться до новых территорий. Лишь со второй половины II тысячелетия до н. э., когда на Ближнем Востоке одомашнили лошадь, а позднее верблюда, племена стали передвигаться быстрее и большими группами. В IV тысячелетии до н. э. таких возможностей еще не было. Что же касается вооруженного столкновения между жителями Сузианы и кочующими пришельцами, то оно, без сомнения, имело место. На протяжении многих сотен лет сохранилась память о событиях тех времен; о них свидетельствуют цилиндрические печати из Чога Миш, на которых изображены сцены битв. Этот мотив был одним из наиболее распространенных, мы находим его и на цилиндрических печатях из Суз. Казалось бы, на этом основании можно сделать вывод, что иноземные пришельцы проникли не только в восточную, но и в западную часть Сузианы. Однако на тех же печатях из Суз гораздо чаще встречаются сцены мирного труда, и, надо отметить, эти мотивы представлены очень широко. Все сказанное дает основание полагать, что сокращение территории и уменьшение числа жителей не повлекли за собой окончательного упадка Суз и Западной Сузианы, а лишь существенно замедлили темп развития.
Вероятно, в это время стали пользоваться сохой, вследствие чего возросла производительность труда. Не исключено, что именно тогда возникли зачатки новой фирмы собственности, из которой позднее образовалась государственная собственность. Была ли она сразу связана с дворцом (так позднее обстояло дело в Эламе) или первоначально концентрировалась вокруг храма, мы не знаем, поскольку ни иконография, ни письменные источники, ни характер строительства не проясняют-этого вопроса. Зато мы имеем достаточно оснований утверждать, что на рубеже IV и III тысячелетий до н. э., в результате демографического кризиса произошел перелом, осуществился переход от родовой общности к начальным формам государственной организации. Об-этом свидетельствуют не только прогресс в экономике, но и данные топографической археологии. О том же говорят первые таблички с пиктографическим письмом, которое, вероятно, было изобретено в упоминаемое время{13}. Возникновение письменности является несомненным признаком перемен в аграрной структуре, поскольку письмо в тот период использовалось исключительно в целях отчетности и лишь в таких хозяйствах, где собственник не являлся производителем.
До тех пор пока в общине существовал только один вид собственности на землю (коллективная собственность всех ее членов) и пока все сообща трудились на этой земле, даже при условии выделения ремесла и при совместном отправлении культа, хозяйственная отчетность была не нужна. Она появилась лишь тогда, когда владелец земли перестал быть производителем, когда то ли в результате захвата, то ли вследствие щедрости общинников в границах общины образовался независимый ареал. И хотя члены общины продолжали трудиться на этом участке, он уже перестал быть их общей собственностью, а урожай, который с него снимали, являвшийся результатом их совместного труда, не подлежал дележу. Это была особая собственность, ее неприкосновенность охраняли специально выделенные для-этого люди. Они же следили за работой общинников, заботились об отправлении культа и т. д., но в процессе производства уже не участвовали. Так наряду с общинной собственностью начала развиваться собственность храма (государства), поскольку в большинстве обществ, особенно в аллювиальных долинах, храм выполнял помимо культовых административно-государственные функции.
При таком положении дел регулярный бухгалтерский учет зерна, поголовья скота и прочего становился основным условием нормального взаимодействия собственника и производителей. Вот почему первые признаки возникновения письменности являются почти бесспорным доказательством существования государственной собственности. Все имеющиеся у нас в настоящее время материалы позволяют утверждать, что древнейшие письменные памятники представляют собой не что иное, как документы хозяйственной отчетности[5].
