Текст книги "История Ближнего Востока в древности"
Автор книги: Юлия Заблоцка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)
Из всего сказанного напрашивается вывод: при всей остроте социальных конфликтов XX и XIX столетия до н. э. были временем небывалой хозяйственной активности и духовного расцвета. Политическая ситуация в этот период мало влияла на положение дел. Вместе с тем это был период нескончаемых войн. Гегемония Иссина продержалась в Вавилонии около 100 лет. В то же самое время в государстве Ларсы царствовала совершенно независимая династия, основанная Напланумом. Самостоятельная династия правила также в Эшнуне.
Аналогичное положение наблюдалось в Ашшуре и в Мари. Оба эти города уже в первые годы царствования Ишби-Эрры освободились от гегемонии Иссина и развивались независимо от Юга.
Около 1894 г. до н. э. возникла самостоятельная династия и в Вавилоне. С этого времени город Вавилон, до тех пор никому не известный, хотя и существовавший уже много столетий, стал играть исключительно важную историческую роль.
Первый представитель новой династии Сумуабум разрушил город Казаллу; его преемник, Суму-ла-Эль снова воевал с Казаллу и с Кншем. Несколько позже на Юге расширилось влияние сильного государства Ларсы и власть очередного правителя Вавилона распространялась лишь в Северной Вавилонии. Когда правителем Ларсы стал Рим-Син I (1822–1763), это государство охватило своим влиянием и значительную часть Южной Вавилонии. Продолжал развиваться и независимый город-государство Урук, вышедший в 1860 г. до н. э. из-под власти Иссина.
Таким образом, до последней четверти XIX в. до н. э. в Вавилонии сохранялось некое равновесие политических сил. Положение изменилось со вступлением на трон уже упоминавшегося Рим-Сина I в Ларсе, Ипик-Адада I в Эшнуне, Яхдун-Лима из Мари и Шамши-Адада I из Ашшура в Центральной Месопотамии.
Северная Месопотамия в Старовавилонский период
Уже во времена Саргона Аккадского северная часть Месопотамии находилась под сильным влиянием совершенно новой этнической группы – хурритов, составлявших наряду с семитами, шумерами и эламитами четвертый этнический элемент, сыгравший существенную роль в истории Месопотамии. Происхождение хурритских племен до сих пор остается невыясненным, а их язык – наименее изученным среди прочих древневосточных языков. С текстом на хурритском языке исследователи впервые встретились в 1887 г. во время раскопок в Эль-Амарне. Обнаруженное тогда письмо митаннийского царя Тушратты к египетскому фараону Аменхотепу III (около 1380 г. до н. э.), состоявшее из 478 строк, пока является наиболее обширным из всех известных хурритских текстов, число которых, особенно благодаря находкам в Хаттусе (Богазкёй), существенно возросло. Большую ценность представляют некоторые двуязычные хурритско-хеттские тексты, поскольку хеттский язык сравнительно хорошо изучен. Некоторое количество текстов, главным образом ритуальных, найдено в различных районах Междуречья, в городах Ниппур, Вавилон, Мари. Хурритские тексты обнаружены также в Угарите.
Хурритский язык, принадлежавший к числу агглютинативных, близкородствен урартскому (на этом языке говорили горцы, обитавшие на Армянском нагорье). До VI в. до н. э. он был и языком письменности. Судя по данным языка, хурриты и урарты принадлежали к одной этнической группе{61}. Хурритский язык изучен недостаточно, и прочитать хурритские тексты, на основе которых можно было бы представить себе отдельные этапы истории хурритов, мы пока не можем. Известно, что они жили на обширной территории. Найденные в Ниппуре тексты, относящиеся ко времени III династии Ура, свидетельствуют о том, что в Южной Месопотамии встречались хурритские имена и географические названия. Хурритская ономастика и топонимика существовала также в Северной Месопотамии, к востоку от Тигра и к западу от Евфрата, до Сирии и Палестины{62}. Около 2200 г. до н. э. хурриты овладели клинописью, а художественное творчество у них возникло значительно раньше. Произведения искусства хурритов и реликты их языка просуществовали до IX и VIII вв. до н. э.
Таким образом, присутствие хурритов на Ближнем Востоке не было кратковременным, хотя мы знаем о них несравненно меньше, чем о других народах древности. То немногое, что нам известно, почерпнуто не из хурритских, а из шумеро-аккадских, хеттских и египетских источников, а также из угаритских табличек и книг Ветхого завета. Сведений, касающихся истории хурритов, там содержится мало, зато в изобилии представлена хурритская ономастика.
Особого внимания заслуживают таблички из Алалаха в Северной Сирии и из Нузы, хурритского города, расположенного к востоку от Тигра и входившего в состав государства Аррапха. Это главным образом документы частной юридической практики, написанные по-аккадски, но с широким употреблением хурритской лексики. Отсюда напрашивается вывод, что на этой территории в повседневной жизни пользовались хурритским языком. О том же говорит и преобладание хурритских имен. Вполне вероятно, что хурриты составляли немалую часть населения этих городов.
Не менее важны таблички, найденные в Телль-Шемшаре на Нижнем Забе, где в XVIII в. до н. э. находился хурритский город Шушарра, которым, очевидно, управлял один из наместников ашшурского царя Шамши-Адада I. Если документы из Алалаха и Нузи больше освещают экономику хурритов (особенно начала второй половины II тысячелетия до н. э.), то найденная в Шушарре переписка проясняет политическую ситуацию, сложившуюся в конце XVIII в. до н. э. в среде хурритов, живших к востоку от Месопотамии. К тому же времени относятся таблички из Чагер-Базара на реке Хабур, и прежде всего одна из богатейших коллекций клинописных табличек, составляющих царские архивы в Мари. Эти находки непременно приведут к неожиданным открытиям – ведь в итоге каждого археологического сезона появляются все новые таблички (к тому же из уже открытых табличек опубликована лишь небольшая часть).
Не следует, однако, забывать, что идентификация имен собственных, географических названий, имен богов и т. п. возможна лишь в той мере, в какой изучен данный язык с его лексикой, а также пантеон. Между тем наши знания о хурритском языке обнаруживают пробелы в обоих этих аспектах. Сама по себе ономастика не может являться непогрешимым источником. Хурриты во многих случаях пользовались семитскими именами, подобно тому как семиты нередко носили хурритские. Данные ономастики, правда, позволяют судить о расселении той или иной этнической группы, однако преувеличивать значение этих материалов не следует. И особая осторожность нужна в вопросе, связанном с Месопотамией, где ни одна этническая группа никогда не жила в изоляции от других и где двуязычие было явлением весьма распространенным.
Спор о границах расселения хурритов тесно связан с проблемой их этногенеза и датировкой начала их проникновения в изучаемые нами регионы. Современная наука не дает на эти вопросы четкого ответа. Вместе с тем все шире распространяется мнение, что первоначально хурриты жили в районах, прилегающих к озеру Ван, откуда они очень рано двинулись не только по направлению к Месопотамии, но и в горные районы к востоку от Тигра. Во всяком случае, в конце III тысячелетия до н. э. их присутствие зафиксировано как в долине Хабура, так и в Курдистане. Археологические исследования, особенно раскопки, дали материалы, в основном касающиеся той части хурритов, которая расселилась в долине реки Хабур; письменные же источники преимущественно сообщают о племенах, занявших в III тысячелетии до н. э. территории к востоку от Тигра. Ниневия, как это видно из ее названия (хурритское слово), также первоначально была населена хурритами.
В начале II тысячелетия до н. э. проникновение хурритов в Северную Месопотамию стало интенсивным. Террритории, являвшиеся объектом их экспансии, в это время были уже достаточно плотно заселены. Неорошаемое земледелие давало хорошие урожаи, а обширные заливные луга представляли собой прекрасные пастбища для скота. Вследствие этого на протяжении многих веков в этом районе, и преимущественно в долине Хабура и по среднему течению Евфрата, бок о бок жили пастухи и земледельцы, которые поддерживали оживленный обмен и, без сомнения, не мешали друг другу вести привычный для каждого образ жизни.
Положение изменилось на рубеже III и II тысячелетий, когда в Месопотамию стали прибывать новые народы. С одной стороны, это были семитские племена, – с другой – племена хурритов. Сложность обстановки, несомненно, способствовала ускорению социально-экономических процессов, которые вели к складыванию государственных организмов как у оседлого населения, так и у части пастушеских племен. Нередко случалось, что энергичные вожди пастушеских племен либо захватывали власть в уже существовавших городах, либо основывали свои собственные резиденции на новых территориях, где со временем складывались государства. Так возникли, например, древнейшие хурритские царства. Таблички из Алалаха и тексты из царского архива в Мари приводят имена хурритских правителей и названия двух царств – Уршу и Хашшу, находившихся, по-видимому, к северу от Каркемиша. Их более точная локализация пока не установлена.
В Мари и Ашшуре на Тигре власть захватили амореи. То же произошло в конце III тысячелетия до н. э. в Северной Сирии, куда вначале вторглись семитские племена, а позднее хурриты. Помимо этого здесь сложилось несколько государств амореев, одним из которых был Ямхад с царской резиденцией в Халебе. В период наивысшего расцвета, в XVIII в. до н. э., это государство простиралось от Евфрата до Средиземного моря, включая в себя многочисленные вассальные государства, такие, как Алалах и другие. Своим процветанием оно было обязано выгодному географическому положению – через его территорию проходили караваны, направлявшиеся из Месопотамии в Сирию и Палестину, караваны с медью с гор Тавра и предметами роскоши из района Эгейского моря. Кроме того, Ямхад контролировал сирийскую торговлю слоновой костью.
Наряду с Ямхадом развивались и другие государства амореев: Каркемиш на севере, Катна и федерация мелких государств страны Амурру на юге. На рубеже III и II тысячелетий до н. э. сформировалось государство в Библе, а немного позднее – в Угарите. Па сирийской территории, где прекрасные условия для развития земледелия сочетались с выгодным положением на пересечении торговых путей, важным фактором, способствовавшим образованию государственных организмов, была этническая пестрота. Существенное значение имело и обилие сырья – дерева, камня, металла.
Поскольку в изменившихся жизненных условиях у многих племен увеличилась потребность в этих материалах, традиционные покупатели (жители Южной Месопотамии) начали испытывать трудности. Сырье поднялось в цене, так как транспортировать его стало рискованно. Родо-племенная организация уже не отвечала новым задачам, среди которых главной было создание войска, сильной военной машины, способной защитить владения отдельных городов.
Благодаря царскому архиву из Мари мы располагаем самыми полными данными об этом периоде. Особенно важна обширная дипломатическая переписка, которую вели между собой почти все правители Сирии и Месопотамии с XIX до середины XVIII в. до н. э. Ценна и административная переписка, позволяющая судить о внутреннем положении этих государств (и прежде всего об отношениях с пастушескими племенами).
Наряду с ханаанеями, перешедшими к оседлости, существовали многочисленные родственные племенные группы, продолжавшие вести полукочевой образ жизни. Взаимоотношения царей Мари с этими племенами – тексты особенно часто называют ханаитов (Хана), сутиев (суту, су) и яминитов (ямини) – складывались по-разному, всегда оставаясь конфликтными.
Ни одно государство, особенно в начале своего существования, не могло чувствовать себя в безопасности, если в ближайшем соседстве от него пастухи овец и коз постоянно меняли места выпаса, захватывая при этом имущество жителей городов и селений. Естественно, что правители во II тысячелетии до н. э. старались всеми средствами помешать этому. Желая расположить в свою пользу пастушеские племена, они сокращали налоги если это не помогало, пытались сеять раздоры между родственными племенами и наконец пускали в ход оружие. Первые сведения об этом относятся ко времени Яхдун-Лима (конец XIX в. до н. э.), царя сильного, но недолго просуществовавшего государства Мари. Этот царь «победил семь царей, отцов ханаитов… покорил их, а их страну взял в свое владение». В основе могущества этого государства лежало, во-первых, подчинение части пастушеских племен, во-вторых, наличие развитого земледелия и, в третьих, прочные позиции в области международной торговли.
После того как жители Ханы расселились на царских землях по среднему течению Евфрата, правитель Мари стал именовать себя «царем страны Хана». Несмотря на то что еще не раз происходили мелкие инциденты (угон скота и т. п.), эти племена стали серьезной опорой царской власти. Гораздо больше хлопот государству Мари причиняло соседство яминитов, однако покоренные Ясмах-Ададом, сыном Шамши-Адада I из Ашшура и преемником Яхдун-Лима, они стали служить во вспомогательных войсках правителей Мари, но часто отказывались подчиняться местным властям. Бесчисленные жалобы наместников говорят о том, что яминиты то и дело совершали побеги за Евфрат, в горы Бишри, отказываясь от участия в общественных работах. Сопротивление яминитов не было сломлено и в правление Зимри-Лима (1781–1759), во времена наивысшего расцвета государства Мари. Позднее, когда это государство связало себя договорами с соседями, яминиты превратились в серьезную угрозу. Хорошо организованная разведка докладывала царю о кознях против него. Объединяясь с оседлыми племенами, жившими по соседству с Мари, яминиты и их союзники не имели в виду сиюминутные цели, а решали определенные политические задачи. Речь шла, по-видимому, об изменении политического статуса на территории, прилегавшей к устью реки Балих, находившейся под властью Мари.
Даже при беглом взгляде на некоторые стороны жизни племен, обитавших к северу от Вавилонии в первой половине II тысячелетия до н. э., становится ясно, насколько нестабильным было тогдашнее политическое положение, напоминающее то, которое сложилось в Южной Месопотамии после падения III династии Ура. Однако политическая нестабильность как на юге, так и на севере не отразилась на внутреннем положении обществ. Переписка, хранящаяся в царских архивах, свидетельствует о том, что административное деление, компетенция чиновников, руководство войском и общественными работами оставались неизменными. Существующую систему не перестраивали ни Шамши-Адад I из Ашшура, ни Зимри-Лим. Ничего не менялось и в области имущественных отношений. Часть земель (как и в Вавилонии) принадлежала дворцу, из этого фонда выделялись участки для членов пастушеских племен, которые они получали как вознаграждение за военную службу. Другая часть земель находилась в руках землевладельцев, объединенных в общины. Присутствие в них «старейшин» говорит о том, что это были гражданские общины.
Все сказанное подтверждается документами дворцового архива из Алалаха (VII). Из этих документов следует, что население объединялось в общины, являвшиеся хозяйственными и общественными единицами. Внутри общины не было ни «дома» (хозяйства), ни полей царя, которые составляли особый вид собственности, остававшейся за пределами общины. Старовавилонские источники указывают на существование в это время других явлений, например на возникновение в XVIII–XVII вв. до н. э. в Алалахе наемного труда, появление кредита.
История отдельных государств Сирии и Северной, Месопотамии первой половины II тысячелетия до н. э. еще не написана, но то, что мы знаем о них, указывает как на одинаковое направление в развитии этих государств, так и на их тесную связь и взаимозависимость. Важнейший караванный путь, проходивший по этой территории и соединявший Месопотамию с берегом Средиземного моря, объединял все государства данного региона в единую экономическую систему. В качестве проявления этого можно назвать частый обмен дарами между суверенными правителями; одновременно это была и своеобразная форма торговли. Взаимная зависимость поддерживалась присутствием пастушеских племен; правители цивилизованных государств стремились подчинить их своей власти, создавая воинские подразделения из представителей этих племен. Желая обеспечить лояльность соседей, правители того времени не пренебрегали и дипломатической деятельностью. Правда, политическая обстановка часто делала союзников врагами. Однако в политике суверенных правителей отряды, сформированные из представителей неоседлых племен, играли важную роль не только в политической борьбе, но и в войнах с прочими пастушескими племенами.
Чрезвычайно характерен в этом смысле пример города-государства Ашшура. Расположенный по среднему течению Тигра, Ашшур вновь обрел самостоятельность после падения государства III династии Ура. Власть в городе сразу захватили вожди одного из аморейских племен, которое, по всей вероятности, перешло к оседлому образу жизни. В более позднем «Ассирийском царском списке», составленном во времена Шамши-Адада I (около 1813–1781), память об этих событиях сохранилась в виде лаконичной записи. Согласно этому списку, до Шамши-Адада I правило «17 царей, которые жили в шатрах». Иначе говоря, Шамши-Адад I принял наследство после вождей кланов или племен, которые еще не знали дворцов[35].
Известно, что Шамши-Адад I с этими вождями имел мало общего. Он происходил из аморейского племени, жившего в Терке, одной из провинций государства Мари. Во времена Ягид-Лима марийского (XIX в. до н. э.), заключившего союз с правителем Терки Илах-Хабкабу, произошел вооруженный конфликт, закончившийся поражением Илах-Хабкабу и включением его царства в состав государства Мари. Илах-Хабкабу с семьей бежал в Вавилон, где в одной из школ старательно учился его сын Шамши-Адад, позднее ставший царем. Не слишком далекие традиции полукочевой жизни и близкое знакомство со старой шумеро-аккадской культурой явились важными элементами в идеологическом обосновании завоеваний Шамши-Адада I, провозгласившего, что Ану и Эллиль (по представлениям вавилонян – покровители царской власти) возвели его на трон Ашшура. Свою новую резиденцию, построенную им в Северной Месопотамии, Шамши-Адад назвал Шубат-Эллиль (Дом Эллиля). Две резиденции, в которых царь пребывал поочередно, – Ашшур на Тигре и Шубат-Эллиль вблизи территории расселения пастушеских племен, – очевидно, должны были напоминать о традиции полукочевого образа жизни.
В переписке, обнаруженной в архивах Мари и Шушарры, Шамши-Адад I предстает как необычайно талантливый правитель и опытный дипломат. Вначале правитель небольшой территории, непосредственно прилегавшей к городу Ашшуру, он подчинил своей власти всю Северную Месопотамию и восточные районы, вплоть до гор Загроса.
Момент для захвата власти был выбран Шамши-Ададом весьма удачно. Воспользовавшись смертью Нарам-Сина из Эшнуны, правившего тогда в Ашшуре, он сверг Эришума II, последнего представителя местной династии. Одновременно Шамши-Адад назначил своего старшего сына Ишме-Дагана управляющим городом Экаллатум, обеспечив себе таким образом контроль над устьем Верхнего Заба. Через несколько лет, в 1810 г. до н. э., использовав (или спровоцировав) убийство Яхдун-Лима, он передал трон в Мари своему младшему сыну Ясмах-Ададу. Убийство Яхдун-Лима, бегство его сына Зимри-Лима в Ямхад и подробности вступления на престол Ясмах-Адада – вопросы, которые пока вызывают бесчисленные споры. Несомненно одно: государство Мари в течение 17 лет являлось составной частью государства Шамши-Адада I.
Военная деятельность этого правителя стала основным мотивом староассирийского изобразительного искусства, сохранившего героический стиль, характерный для искусства времени династии Аккада. Любопытно, что этот стиль, процветавший во все периоды истории Ассирии, не был присущ вавилонскому искусству.
В отличие от изобразительного искусства староассирийские письменные памятники подчеркивают другую сторону деятельности царя: заботу о гармоническом развитии государства и его управления. Переписка Шамши-Адада с двумя сыновьями является источником самых разнообразных сведений. Из нее следует, что царь вникал во все дела, связанные с функционированием государственного аппарата. Уделяя большое внимание транспортировке сырья и развитию сельского хозяйства, царь не менее важными считал проблемы расселения пастушеских племен и установления с ними регулярных отношений.
В одном из писем Ясмах-Ададу Шамши-Адад поручает сыну принять на службу плотников, имевших опыт строительства лодок, в другом требует, чтобы Ясмах-Адад прислал из Мари группу земледельцев, умевших пользоваться сохой, чтобы они обучили этому делу крестьян в Шубат-Эллиле, где соха появилась недавно. Шамши-Адад внимательно изучал все вопросы, касавшиеся управления страной; он не только назначал чиновников, но и регулярно контролировал их деятельность. Письма к Ясмах-Ададу вообще содержат много интересных сведений. По-видимому, он был не слишком способным администратором, но с чрезвычайным уважением относился к отцу и старшему брату, письма которых свидетельствуют о некотором пренебрежении к младшему отпрыску семьи. Обстановка же в районе, управляемом Ясмах-Ададом, была чрезвычайно сложной, и руководство им требовало большого искусства, таланта и политического чутья. Многое в переписке говорит о существовании в самом городе оппозиции. Ясмах-Адад неоднократно жаловался, что в своей работе он может опереться лишь на своих помощников – ассирийцев. Неспокойно было и на прилегавших территориях. По обоим берегам Евфрата разбойничали различные пастушеские племена, грабившие оседлое население. В донесениях сообщалось, что особенно ощутимый урон наносили сутии. Карательные экспедиции из Мари посылались часто, но реальной пользы не приносили – сутии были необычайно подвижны.
Положение Ясмах-Адада осложнялось близким соседством на западе могущественного государства Ямхад, правители которого осторожно наблюдали за ростом влияния ассирийцев на Евфрате. С ними Ясмах-Ададу, разумеется, не удалось завязать дружеских отношений. В Ямхаде, находился Зимри-Лим, нашедший убежище в царском дворце. Когда после смерти Шамши-Адада I он вернул себе трон Мари, Ямхад – наряду с Вавилоном и Эшнуной – стал его главным союзником.
Политическая обстановка в Северной Месопотамии и Сирии в XIX и XVIII вв. до н. э. определялась соперничеством трех государств: Ямхада, Мари и Ашшура. Аналогичное положение создалось и в Южной Месопотамии, где в первой половине XVIII в. до н. э. развивались три одинаково сильных государственных организма: Ларса, Вавилон и Эшнуна, долго и с переменным успехом боровшиеся за гегемонию.
Анатолия в начале II тысячелетия до н. э.
В то самое время, когда в северных районах Месопотамии и Сирии расселялись амореи и хурриты, в Малую Азию проникали хеттские племена. Данных, которые позволили бы судить о том, когда они впервые появились в этом районе и откуда пришли, мы не имеем. Судя по реликтам языка, их путь мог проходить через Кавказ. Не менее правдоподобно предположение, что они шли с запада через Геллеспонт{63}.
Язык хеттов, который мы называем несийским (от анатолийского города Неса), как и многие другие языки Анатолии, принадлежал к индоевропейской языковой семье. Хетты захватили районы, населенные племенами, принадлежавшими к нескольким этническим группам и говорившими на различных языках. В III тысячелетии до н. э. эти племена еще не имели своей письменности, и от них не осталось бы и следа, если бы элементы их культуры не были восприняты хеттами, о чем можно судить по хеттской литературе.
Население Восточной Анатолии до хеттского завоевания говорило на хаттском («протохеттском») языке. В начале III тысячелетия до н. э. здесь, по-видимому, возникли первые городские центры, появление которых было обусловлено выгодным географическим положением и обилием сырья. Язык этого народа на протяжении II тысячелетия до н. э. постепенно отмирал, но имена первых правителей и некоторые титулы дворцовых чиновников были протохеттскими. В хеттском пантеоне существенно преобладали древнейшие божества народа Хатти. К их числу принадлежала, например, богиня Вурусему{64}. Протохеттский язык сохранился в хеттских религиозных обрядах; попытки идентифицировать его пока не дали удовлетворительных результатов, поскольку этот язык не обнаруживает родства ни с одним из ближневосточных языков[36].
Население Юго-Западной Анатолии говорило на нескольких диалектах лувийского языка, принадлежавшего так же, как и хеттский, к индоевропейской языковой семье. Существовало так называемое лувийское пиктографическое письмо, остатки которого до нас дошли с начала II тысячелетия до н. э. Пришельцы восприняли эту форму письменности, хотя она и не получила тогда широкого распространения. Ее расцвет приходится на время после падения хеттской гегемонии в так называемых позднехеттских государствах Юго-Восточной Анатолии и Сирии.
Сохранилось некоторое количество письменных памятников на палайском языке, распространенном в Северной Анатолии и родственном хеттскому и лувийскому языкам. Это говорит о некотором родстве между местным населением и пришлым. Что же касается уровня культуры, то он не был одинаков – аборигены превосходили пришельцев в хозяйственном, социальном и культурном отношениях. Поэтому связывать возникновение первых государств в Анатолии с деятельностью хеттов не следует. Хетты заняли ведущее положение в политике лишь во времена Лабарнаса (начало XVII в. до н. э.).
Памятники хеттской цивилизации были обнаружены благодаря счастливой случайности на территории царской резиденции в Хаттусе, в 150 км к востоку от Анкары. О размерах города свидетельствуют хорошо сохранившиеся городские стены с башнями и пятью воротами. В 1906 г. на территории крепости был найден первый архив, а в 1911 г. еще несколько. Впоследствии почти каждый археологический сезон приносил новые тексты, которых сейчас насчитывается более 20 тысяч. Все они записаны клинописью, которая к моменту обнаружения первых хеттских архивов была уже расшифрована. Наибольшую трудность представила идентификация языка. Это вскоре удалось Б. Грозному, прекрасно знавшему персидский и древнеиндийские языки. Результаты своего труда, положившего начало хеттологии как самостоятельной науки, ученый опубликовал в 1917 г. Дальнейшему бурному развитию хеттологии способствовала прежде всего идентификация палайского и лувийского языков, а также наличие в хеттских архивах большого числа двуязычных текстов. Сравнительно хорошо изучены грамматика и лексика (Ф. Зоммер, Г. Эелольф, И. Фридрих, Э. Ларош, Г. Оттен, Г. Кронассер, Э. Бенвенист, А. Камменхубер, Т. Гамкрелидзе, В. Иванов).
Гораздо большие трудности связаны по сей день с расшифровкой лувийских пиктограмм, так называемых хеттских иероглифов. Число имеющихся в нашем распоряжении памятников хеттского иероглифического письма невелико, но благодаря иероглифо-клинописным билингвам, таким, как печать царя Мурсилиса II, стало возможно прочтение некоторых рисуночных знаков. Установлено, кстати, что все имена правителей, идентификация которых послужила основой для расшифровки египетских иероглифов и аккадской клинописи, в лувийских пиктографических памятниках записаны только при помощи идеограмм.
Среди множества интереснейших открытий в Богазкёе особого внимания заслуживает небольшой архив, обнаруженный в 1956 г. в нижней части города и содержащий староассирийские тексты, уже известные по находкам Б. Грозного, раскопавшего в 1925 г. неподалеку от Кюль-тепе (Каниш, Неса) богатый архив. На основании того факта, что эти тексты составлены на староассирийском языке, возникла гипотеза, ставшая затем общим мнением, что в начале II тысячелетия до н. э. Каниш являлся ассирийской торговой колонией и что власть царей из Ашшура распространялась и на Анатолию. По этой же причине переход к исторической эпохе в этом регионе связывали с ассирийской колонизацией. Считалось также, что к хеттам клинопись пришла через ассирийцев{65}.
Однако новейшие исследования, особенно находки в Хаттусе, внесли в этот вопрос существенные коррективы. Оказалось, что торговое поселение (карум) было тесно связано с тем городом, рядом с которым оно возникло. Находясь за пределами города, карум тем не менее подчинялся местной администрации и царю, чья резиденция была в городе.
Какова же была структура городских общин типа Капища? Их возглавляли князь (или княгиня) и «великие», в числе которых документы называют «начальника литейщиков бронзы», «начальника ткачей» и других «начальников» важнейших ремесел, развивавшихся внутри городской общины, а может быть, и во дворце. Не исключено, что некоторые ремесленные мастерские размещались за пределами города, на территории карума.
Хозяйственная жизнь карума, несомненно, имела своих «великих» – начальников складов, рынка, караванов, переводчиков – т. е. людей, руководивших торговой деятельностью. Однако эти люди, возможно, не были жителями карума. Маловероятно, чтобы кто-нибудь из купцов-чужеземцев мог участвовать в самоуправлении гражданской общины, каковой являлся город Каниш.
Контакты карума с городом исчерпывались выплатой пошлины, предоставлением дворцу первенства в закупке ввозившихся товаров и улаживанием возникавших при этом конфликтов. В качестве посредника во всех этих делах выступала местная купеческая организация, называвшаяся, как и поселок, карум (пристань) и представлявшая собой орган самоуправления жителей торгового поселка.
Археологические исследования показали, что города Анатолии начали развиваться задолго до того, как поблизости от них стали появляться торговые колонии. Вполне вероятно, что основать карум можно было только с разрешения местного правителя, который за это получал часть доходов от торговли. Зато в случае нужды он помогал купцам силой оружия.
Поразительные результаты дало изучение ономастики. Оказалось, что население карума Каниша было чрезвычайно разнородно. В северной части жили в основном ассирийцы и амореи, т. е. пришельцы из северных районов Месопотамии и Сирии. Южную часть населяли анатолийцы. Хеттские имена здесь существенно преобладали над лувийскими (в соотношении 133:30). Интересно сопоставить также характер построек. Если в северной части карума строились небольшие дома, то в южной возводились большие, иногда двухэтажные здания. Северная часть развивалась под сильным влиянием купцов из Ашшура, хотя ассирийцы не составляли там большинства.
