Текст книги "Слезы на камнях"

Автор книги: Юлиана Суренова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)

В первом Шамаш должен был просто прогнать ее, даже не выслушав. Во втором он рассказывал ей светлые, чудесные сказки, как в детстве, которое, как ей казалось, осталось уже где-то далеко позади. Ей казалось, что третьего не может быть. Но почему же наяву все совсем иначе?

Этот затянувшийся разговор… Он был таким тяжелым! Никогда еще ей не было так трудно говорить с Шамашем, слушать его. Прежде он казался ей добрым магов, сказочником, исполнителем желаний, которому были подвластны все миры и наяву и во сне.Сейчас он стал в ее глазах другим. Таким, каким она не видела его никогда.

– Ты так и не сказал, почему постоянно спасаешь меня, почему спас тогда.

– Без тебя бы ничего не было.

– Как это? – удивленно спросила она.

– Если бы не ты, я б не попал в этот караван.

– Но снега пустыни не смогли бы убить тебя!

– Я говорил тебе: если долго ждать смерть, она придет на твой зов.

– Ты хотел умереть…

– При чем здесь желание? Мне просто было незачем жить.

– А теперь? Теперь тебе есть зачем? – она вдруг испугалась, так сильно, что губы задрожали, на глаза набежали слезы. Ведь если Он скажет "нет", тогда, в то же самое мгновение, словно подчиняясь его воле, весь мир распадется, разбившись на множество осколков куска льда, которые некоторое время будут кружить над бездной, чтобы затем исчезнуть в ее пустоте без следа и памяти.

– Да, малыш. Теперь есть. Ради тебя. Спаситель в ответе за спасенного.

– Поэтому ты с тех пор постоянно помогаешь меня?

– Да. Я не могу иначе.

– Шамаш… – на миг она задумалась. – Ты говорил, что тогда, в снегах… Если бы караван не принял тебя…

– Меня бы не было.

– Значит, и мы… Мы тоже спасли тебя?

– Да.

– И, выходит, мы тоже за тебя в ответе?

– Нет.

– Но почему? Потому что тебе так хочется?

– Это закон иного мира. Ему подчиняюсь лишь я, не вы.

– А если…

– Здесь не может быть никакого "если",-остановил ее Шамаш. – Это так и никак иначе – вот и все.

– И, все же…

– Пойми, малыш: все то, что случилось потом, было следствием моего поступка.

– Но если бы я не убежала… Шамаш, ты говорил, что видел множество будущих, изменяя судьбу, а это, самое первое, тоже?

– Да.

– И что бы случилось, если бы ничего не произошло?

– Тебя бы не было.

– И тебя?

– И меня, – признал небожитель с тем спокойствием, будто речь шла о какой-то безделице, а не жизни и смерти.

Хотя… Заглянув ему в глаза, Мати задумалась. Ведь все взрослые ведут себя так же, веря, что если что-то суждено, то это произойдет вне зависимости от наших мыслей, слов или поступков. Но ведь Шамаш был, должен был быть другим, не таким как все – великий бог, наделенный даром изменять судьбы.

– А остальные? – сама не зная почему, продолжала расспросы Мати. Может быть, ей просто хотелось, перешагнув через миг своей, пусть уже нереальной смерти, заглянуть на шаг дальше, убедиться, что на этом все не закончится, что и дальше что-то будет.

– Караван бы шел своей тропой, жил так же, как и прежде, борясь за жизнь и смиряясь с неизбежностью смерти.

– Но ведь если бы не было тебя, никто бы не выжить! Как бы они перебрались через трещину без ледяного моста?

– Трещины бы не было.

– Как это?

– Она появилась, потому что тот, другой караван, встреченный в снегах, разбил лед.

– Но ведь мы… – Мати поморщилась, а затем с неохотой поправила себя, – они, – для нее было непривычно и неприятно говорить о своих словно о чужих, но сейчас каждое слово, даже самое маленькое, казалось ей важным, – все равно встретили бы тот караван.

– Да. Но твои спутники были бы потрепаны метелью и встречей с разбойниками. Им было бы нечем делиться. Возможно, они бы и отдали нескольких оленей, покупая у чужаков потерянные карты. Но уж точно ни на день, ни на час не разделили бы тропу.

– И если бы не я, никто бы не узнал, что в нашем караване снежные дети…

Бог солнца кивнул.

– Но… Но ведь на пути была бы еще и Керха…

– Караван подошел бы к ней многие дни спустя обряда. И миновал, ничего не заметив, продолжая жить своей жизнью, не заботясь о том, что осталось позади.

– И не было бы ни сада благих душ, ни сражения с Губителем…

– Ничего.

– Мне бы не понравилось так жить.

– Ты бы и не жила. А без тебя не было бы ничего из того, что есть теперь.

– Получается какой-то круг и я в его центре, – смешок сорвался с ее губ. Все услышанное казалось ей таким невероятным. Она и сама не заметила, как самая мрачная и противная явь стала превращаться в удивительную сказку.

– Да. Круг. Круг перемен.

– Круг перемен… – зачарованно повторила Мати, чувствуя, как душа затрепетала у нее в душе, как от прикосновения к чему-то воистину важному, чудесному.

– В мире все так или иначе связано. Второй шаг невозможен без первого, а последний без всех предшествовавших ему. Мир – тончайшая ткань, повреждение любой нити из которых уничтожит все. Чтобы этого не случилось, нужно взять иголку, подцепить нить и зашить ею, несущей, полотно.

– Ты говоришь как Лина, когда она штопает одежду.

– Это что-то меняет? – спросил Шамаш, глядя на нее с некоторой долей грусти во взоре. Ну вот и все. Разговор остался позади. Поле было вскопано, зерна брошены.

Дождь окропил его своей чистой солнечной водой, успокаивая нанесенную плугом боль. Оставалось только ждать, надеясь, что взойдет пшеница, а не плевелы.

– Нет, – она подобралась к нему поближе, свернулась рядом в клубок, положив голову, точно на подушку на его руку, как делала будучи маленькой девочкой. – Знаешь, о чем я сейчас думаю?

– О чем?

– Если у меня, как и моего отца есть этот дар – предвидение, пусть он проявляется во сне, не наяву. Во сне не так страшно заглянуть за грань, даже когда кажется, что за ней ничего нет. Во сне можно все изменить, сделать так, как хочется. А если не будет получаться – просто пожелать проснуться. Разобраться во всем, вновь заснуть и переделать…

– Так все и будет.

– Так? – она с некоторым недоверием взглянула на собеседника.

– Сон – твоя стихия. Там для тебя возможно самое невозможное.

– Ну, – ее губ тронула лукавая улыбка, – ты ведь научил меня, как управлять сном.

И пусть я не повелительница сновидений, как Матушка Метелица, но кое-что я могу.

– И, все же, будь осторожна во сне.

– Ты же сам только что сказал, что…

– Порою он правдив, а порой – обманчив. И не всякий способен увидеть разницу. Не случайно же в легендах два бога сновидений.

– Два… – она наморщила лоб, цепляясь за мысль, которая неясной тенью вдруг колыхнулась в ней, стремясь вытянуть на свет, заглянуть в глаза…

Но голос небожителя не позволил ей погрузиться в эти размышления.

– Иди спать, малыш. Уже очень поздно.

– А можно я останусь здесь? Я не буду тебе мешать. Повозка вон какая большая…

– Нет.

– Я знала, что ты так скажешь, – тяжело вздохнув, она села, двинулась к пологу, продолжая ворчать себе под нос: – Как же плохо взрослеть! Все сразу начинают думать о чем-то…О чем-то, – она знала, о чем, просто решила, что будет лучше оставить эту неопределенность. – Вот и отец стал говорить, что мне пора готовиться к переходу в повозку невест. Право же, мне уже хочется вновь стать маленькой девочкой… Или вырасти поскорее, оставив позади этот непонятный возраст, когда ты и не ребенок, и не взрослый – сплошное недоразумение… Ладно, – она тяжело вздохнула, как-то виновато взглянула на Шамаша. – Я пойду. Спасибо тебе.

– Не за что, малыш.

Она уже двинулась к пологу, но…

– Милая…

– Да? – она встрепенулась, потянулась к нему, как растения тянутся навстречу солнцу.

– Я должен еще сказать тебе… – он умолк на мгновение, опустил голову на грудь, поджав губы. – Девочка, я всегда был искренен с тобой, хотя не каждый раз говорил всю правду. Помни об этом. Что бы ни случилось. Что бы ты ни услышала от других. Если что-то встревожит твой дух – не преумножай ошибок собственными мыслями, лучше спроси меня. Я отвечу на твой вопрос. Каким бы он ни был.

– Но зачем, Шамаш? Зачем мне спрашивать тебя? О чем? – неужели Он сомневался в ее вере в Него? Это было даже обидно. И… Ей не хотелось думать об этом.

Он качнул головой.

– Я не знаю. Не знаю, зачем, не знаю, о чем будет твой вопрос. Знаю лишь, что придет мгновение, когда ты захочешь спросить меня.

– Ты сомневаешься во мне… – тяжело вздохнула Мати. Ее обида была так сильна, что девушка скорее прослушала, чем услышала то, что сказал он потом.

– Сомнение – это тоже оружие. Которое может быть одинаково полезно и опасно. В зависимости от того, в какую сторону оно обращено. Сомневайся. В себе, во мне, во всем мире. В том, что все мы живем. В том, что небеса не продолжение земли, а земля не заканчивается за горизонтом. Я говорю о другом. Не о вере. Об искренности.

О вопросе, о том, что если ты захочешь спросить у меня, ты задашь мне. А не другим.

– Но, Шамаш, разве сомнения не губят веру?

– Нет.

– Я не понимаю…

– Рано или поздно сомнения все равно придут. Настоящая же вера не в том, чтобы не допускать их, но преодолевать.

– Я… Я не уверена, что поняла… Но… Я обещаю: если вдруг, когда-нибудь, почему-то случится что-то, что заставит меня решить… подумать… что я сомневаюсь в твоей искренности, я спрошу тебя… Шамаш, так будет! Ведь иначе я буду не я, и…

– Даже если ты станешь другой.

– А я могу стать другой? – нет, это было просто невозможно! – Тогда… Если это случится… Я потеряю тебя?

– Нет, – в его глазах была та грусть, которая дана лишь живущему одновременно в двух мирах – настоящего и будущего. – Саму себя. Часть своей души, своей судьбы.

Глава 5

День закончился. На смену ему пришла ночь. Но одинокий странник, сидевший возле тусклого костра, не заметил этого. И не только потому, что был слишком погружен в себя. Для него вокруг ничего и не изменилось, ведь и до прихода ночи все было серым и безликим.

Над землею метались снежинки, которых ветер-бродяга игривым котенком то ловил, то отбрасывал в сторону, чтобы затем, сделав круг и вернувшись назад, подхватить вновь и закружить, стирая все краски и воспоминания, превращая и день, и ночь в один нескончаемый полумрак слепого вечера, чье затянутое тучами небо не знало ни зари закатного солнца, ни вспышки первых звезд, предвещавших торжественный выход величавой и прекрасной луны.

Единственно, что выдавало приход ночи, это холод, который, усиливаясь с каждым мигом, серебрил воздух, заставляя его звенеть. С губ паром срывалось дыхание.

Над кострецом вился дымок. Но ничто не могло согреть ни онемевших от холода ног, пододвинутых к самому огню, ни простертых над ним покрасневших, покрывшихся коркой, рук.

Тело ломило, зубы стучали, отбивая дробь, а слезившиеся от мороза и дыма глаза, даже если бы мир не был окутан со всех сторон густым снежным покровом, не смогли бы разглядеть ничего и в двух шагах.

Этот случайный гость совсем не знал снежной пустыни и тех опасностей, которые поджидали в ней отважившихся отправиться в путь. Впрочем, возможно, это незнание и хранило его все это время от бед, когда, не излучая страха перед врагами, он не привлекал к себе их внимание.

Он знал, что ему везет. Более того, был достаточно умен, чтобы понимать: долго так не будет, и, все же, продолжал упрямо не замечать принесенные порывами ветра полные боли и отчаяния крики и стоны. Когда же они становились особенно громкими, невыносимыми, звуча не только вокруг, но и в душе, он читал слова заклинания-оберега от злых демонов и их мертвых чар. Как будто демоны были единственной опасностью!

Горожанин, до тех пор, пока сам не попал в пределы снежной пустыни, он считал, что за границей оазиса вообще ничего нет, лишь пустота, а караваны и их рассказы об ином – не более чем выдумка служителей, призванная заставить жителей оазиса поверить, что они – не единственные живые существа в мире…

И вот выдуманное оказалось правдой, то же, что было всей жизнью, отделенное бесконечностью снегов, уже само представлялось сказкой, в которую так хотелось, но, увы, было невозможно вернуться…

Костер горел все слабее и слабее. Давно следовало подлить в него хотя бы глоток огненной воды, питая голодный пламень в стремлении получить взамен побольше тепла и света. Но ее осталось совсем немного, на донышке кувшина, и страннику приходилось экономить, терпя холод, понимая, что когда не останется ничего, из тела уйдет не только жизнь, но и надежда на то, что его дерзкий поступок не напрасен, что он достигнет той светлой цели, которая вела вперед.

Что жизнь! Он был готов к смерти, тем более что здесь, среди снегов она представлялась удивительно легкой, красивой и светлой, звала за собой.

Единственное, что удерживало его от того, чтобы уснуть сладким сном в ее объятьях, было стремление сперва сделать так, чтобы эта смерть не была напрасной.

Ему хотелось, засыпая, улыбаться мысли о том, что ему, обычному ремесленнику, ничем не отличавшему от множества других простых горожан, ни наделенному ни магической силой Хранителя, ни мудростью служителя, ни даже мечом воина, удалось спасти город от беды, перед которой оказались бессильны все остальные. В его голове вились мысли, воспоминания, похожие на пчелиный рой, круживший над липами и яблонями, собирая нектар с цветов…

Минула уже целая неделя с тех пор, как он покинул город, а он помнил все так, словно это было лишь вчера. Неделя… Великие боги! Разве мог он представить себе, что уходит так надолго! Тогда, в самом начале ему казалось, что достаточно переступить границу оазиса, чтобы все свершилось. Он был убежден в этом настолько, что даже не хотел ничего брать с собой – ни пищи, ни огненной воды Суму с припасами ему силой всучили дозорные, взявшиеся проводить до самой черты.

И эта одежда… Он заерзал, пытаясь получше закутаться, устроиться так, чтобы толстый, связанный из собачьей шерсти, свитер и меховой полушубок сохраняли в себе как можно больше тепла. А ведь он чуть было не отказался и от нее. И не столько потому, что горожанину не хотелось даже на время одеваться в наряд караванщика, переставая, пусть только внешне, но все же, был тем, кем был от рождения. Конечно, он думал и об этом. Главное другое – в чужой одежде было так неудобно! Мало того, что она была тяжелой, камнем наваливаясь на плечи, и сковывая движения, так еще шерсть жалила хуже крапивы, вызывая зуд.

Но то, что в городе казалось не просто не нужным грузом, а даже помехой, здесь, в снегах, спасало жизнь. И странник уже жалел о том, что не одел под брюки вторые, как ему советовали. И не взял еще один свитер. Он бы сейчас очень пригодился. Хотя бы как плотная теплая ткань, которую можно было бы порезать на части и замотать руки или ноги. А хорошо было бы, если б хватило и на то, и на другое! Если же он взял бы побольше огненной воды…!

Он мотнул головой, прерывая фантазии, от которых становилось теплее лишь в самый первый миг, а затем холод усиливался, продирая до самых костей. Казалось, что мороз проникал не только под одежду, но даже плоть, студя сердце и душу.

Он огляделся вокруг, прищурился, стараясь разглядеть хотя бы что-нибудь за метелью. Но нет. Сколько он ни читал молитв, призывая госпожу Айю, прося Ее снизойти к мольбам простого смертного и прийти к нему, богиня не откликалась.

Он ушел столь далеко от города, как не забредал ни один житель оазиса. И лишь затем, чтобы госпожа Айя откликнулась на зов, который оставляла без внимания за гранью тепла. Так говорил Хранитель, напутствуя его в дорогу, повторяли служители, провожая до приграничья, думал он сам. Но с каждым новым шагом, новым мигом, проведенным в снегах, у него оставалось все меньше и меньше веры.

Может быть, Она не слышала его за шумом ветра или вообще не знала о существовании того, кто был для небожительницы лишь неясной серой тенью, запорошенной снегом. Может быть, Она была где-то далеко, когда пустыня бесконечна и в ней бессчетное число Ее ледяных дворцов. А, может, богини луны и вовсе не было на земле в этот миг вечности, когда тучи закрыли за собой ночное светило. И, в конце концов, какое госпоже Айе дело до живых, когда Ее забота о смертных ограничивается лишь миром их вечного сна?

Горожанин тяжело вздохнул. Он был простым гончаром, никогда ни чем особым не выделявшимся. Имел небольшую лавку, мастерскую, доставшуюся ему в наследство от не так давно умершего отца, и которая должна была со временем, если на то будет воля богов, перейти к его сыну-первенцу, не рожденному, жившему пока только в его воображении.

Впрочем, он уже приглядел себе невесту. Ее родители – одного с ним поля ягоды – были не против, так что все шло к свадьбе, а там дети сами на голову посыпятся.

"И пусть", – он глядел на это со смирением перед волей богов, которые слали каждой семье столько детей, сколько было, по Их мнению, достаточно, чтобы не угас род смертных. Гончар сам вырос в большой семье, правда, парней в ней было лишь двое: он да младший брат, принятый несколько лет назад в школу служителя.

Но для продолжения рода ведь нужны и дочери, не так ли?

Его отец, и дед, и прадед, и множество других предков до них были гончарами.

Ремесло совершенствовалось, накапливались знания и опыт, секреты, которые можно было передать наследникам. А у него были не просто способности, но талант. Он чувствовал глину, понимал ее, разговаривал с ней, словно живой, и та слушалась его, принимая самые прекрасные и изысканные формы…

Тут его взгляд упал на кисти рук. Красные, распухшие пальцы шевелились с трудом, не желая подчиняться. Временами ему казалось, что этими руками он больше не сможет ничего сделать и это пугало его. А следом приходил другой страх – мысль о том, что у него никогда не будет своей семьи, наследника, которому он смог бы передать семейное дело. Не будет потому, что он не вернется из снежной пустыни назад, и эта смерть – сейчас, когда у него нет ничего, кроме собственной жизни – пусть даже овеянной славой спасителя, положит конец роду, лишив будущего столь долгое прошлое…

"Нет!– он вновь замотал головой, отгоняя черные мысли и мрачные предчувствия.

Его губы сжались в тонике синеватые нити, руки сильнее прижались к бокам, сдавливая их с двух сторон.– Госпожа Айя, где же Ты! Почему не идешь на мой зов?

Ведь я сделал все так, как мне было велено! Или надежда была лишь призраком?…Нет, нет… – мысленно повторял он, словно найдя в этом кратком слове – знаке отрицания – силы, которые не могло ему дать более ничего. – Я должен верить,-упрямо твердил он, стремясь убедить в этом самого себя. – Должен! Может быть, я допустил какую-то ошибку и поэтому богиня не приходит ко мне. Да, ошибка! – он схватился за эту мысль как за спасительный луч тепла. – Я должен мысленно вернуться назад, пройти весь путь с самого начала, найти ее и исправить! – он бросил взгляд на угасающий огонь. – Пока у меня еще есть время… – затем, неловко захватив не слушавшимися руками суму, он подтянул ее к себе, вытащил сосуд с огненной водой. – Костер должен гореть. Если я замерзну, усну вечным сном сейчас, не выполнив поручение, то вечно буду мучаться, гнетомый чувством вины… – горлышко замерзло, пробка не хотела вытаскиваться. А тут еще и эти толстые, чужие пальцы. Ему пришлось изрядно помучиться, прежде чем удалось открыть. И тут вдруг сосуд выскользнул из его рук. – О нет, только не это! – горожанин изловчившись, поймал бутыль, но к тому времени почти вся огненная вода вылилась. Костер запылал ярко, как никогда. Сразу стало тепло. От пламени повеяло покоем. – Ну и пусть, – с каким-то удивительным смирением, даже безразличием подумал горожанин. – Если не сейчас, то никогда", – и он выплеснул в костер последние капли.

Отбросив ставший бесполезным сосуд куда-то за спину, в неизвестность снежной пустыни, он вытянул руки к огню, наслаждаясь излучаемым им теплом, устремил взгляд на танец языков пламени, возвращаясь в своих воспоминаниях на неделю назад…

С утра он возился в мастерской, готовя глину для особенного заказа – расписных чаш для храма. Мастер достал дорогую белую глину, разбавил водой, добавил нежнейший песок, больше похожий на муку мельчайшего помола, затем долго смешивал, будто тесто, в то же время мысленно уже представляя себе, какими будут чаши – невысокие, на маленьких плоских ножках, с витыми ручками и растительным орнаментом по краям.

Он был так погружен в свое занятие, что не заметил вошедшего в мастерскую служителя, сопровождаемого двумя стражами. Гостю пришлось кашлянуть, привлекая внимание ремесленника, и только тогда, встрепенувшись, тот вскинул глаза на гостя.

– Прости меня, мудрейший… – узнав в пришельце жреца, растерянно пробормотал мастер. Не зная, куда деть испачканные глиной руки, стыдясь их грязи, он пытался то спрятать их за спину, но вытереть о рабочий фартук. Его сердце быстро заколотилось в груди, дыхание стало нервно-прирывистым, в то время, как разум лихорадочно старался найти в памяти то, что могло объяснить приход служителя, да еще в сопровождении стражей, словно тот опасался, что горожанин, провинившийся в чем-то неведомом ему самому, не захочет идти сам, повинуясь лишь одному слову и для того, чтобы сопроводить его на суд, потребуются мечи стражей. – Я… – он не знал, что сказать, не чувствуя за собой никакой вины. Да и что он вообще мог сотворить такого ужасного? Он гончар – не заговорщик какой-то и не преступник. У него и в мыслях не было ничего подобного…

Гость болезненно поморщился, устало взглянул на ремесленника:

– Хранитель хочет видеть тебя, Рур, – проговорил он.– И успокойся, ты ни в чем не виноват. Дело в другом…

– Хозяин хочет обсудить чаши?

– Чаши? – в глазах служителя отразилось удивление. – Какие чаши?

– Ну… заказ, – он указал рукой на приготовленную глину. Но тогда зачем стражи?

А если дело в чем-то ином, тогда в чем же? Единственный дар, которым он обладал, была способность делать глиняную посуду. Его разум лихорадочно искал объяснение.

И тут он вспомнил… "Скоро ведь полнолуние! – мелькнуло у него в голове. – Скоро прилетит… и тогда… – его вновь окатил холодом страх. – Тогда понятно, почему он пришел с воинами… " – Если дело в жертвоприношении… Если вы решили изменить жребий и… Я, конечно, приму судьбу, понимая…

– Идем, Рур, – качнув головой, проговорил гость. – К чему пугать себя ложными предчувствиями, теряться в догадках, когда тебе достаточно лишь последовать за мной, чтобы узнать истину,

– Да, конечно, – он только сейчас понял, что своей медлительностью заставлял ждать Хранителя и заторопился. Суетясь, он, наконец, вытер руки о фартук, который поспешно стянул с себя на ходу, оставляя в мастерской, через порог которой он, наконец, переступил.

Он не помнил, встретился ли ему кто-нибудь на пути от дома до храма. Временами ему казалось, что он чувствовал на себе чьи-то пристальные взгляды, от которых веяло болью и тоской. Но он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на встречных.

В минувшие дни дороги он ни раз мысленно возвращался к этому мгновению, пытаясь не столько вспомнить, сколько угадать, кто же был тем незнакомцем, провожавшим его в путь. И всякий раз видел в своем воображении разные образы: то испуганное личико невесты, то печальное лицо призрака отца, то освещенный неземным светом лик богини, заранее знавшей, что произойдет дальше…

Вслед за служителем Рур поднялся на священный холм, вошел в зал приемов.

Ему доводилось прежде раз или два бывать здесь. И, все же, мастер знал, что, сколько бы ни было этих встреч, каждая последующая будет не просто новой, но особой, неповторимой, первой в своем роде, когда каждая вещь в этом зале – цветной камень в мозаике пола, фреска на стене или ваза с цветами возле окон – имела бесконечное множество сторон, непохожих одна на другую, которыми можно было любоваться, восхищаясь, целую вечность…

Гончар не сразу заметил Хранителя, когда же все-таки увидел его,с поспешностью, призванной оправдать опоздание и скрыть смущение, склонился в низком поклоне.

Он не смел произнести ни звука, ожидая, когда хозяин города первым заговорит с ним.

Но маг тоже молчал, погруженный в какие-то свои размышления.

Седовласый старик в длинных свободных одеяниях сидел на троне застывшим каменным изваянием, в каких-то своих чертах походя на изображенного на одной из фресок легендарного царя-основателя. Точно так же на его коленях лежал развернутый свиток. Пожелтевшую от времени бумагу покрывали выцветшие, поблекшие символы-слова, поглотившие все внимание Хранителя. В его глазах не скрываясь поблескивали печаль и глубокая боль, которые, казалось, переполняя пределы век, выливались на щеки блеклой старческой слезой.

Жрец подошел к нему, наклонился к самому уху:

– Я привел его, Шед.

– Что? – вскинул тот голову, взглянув на собеседника с непониманием.

– Гончар, – объяснил служитель, указывая рукой на застывшего посреди огромной залы маленького неказистого человека. – Он здесь.

– Да, Гешт,спасибо, -маг, наконец, пришел в себя. Не скручивая рукопись в свиток, словно зная, что она еще понадобиться, он проговорил:

– Подойди, мастер Рур. Нам нужно поговорить с тобой.

– Хозяин, – тот послушно приблизился, застыв в нескольких шагах.

– Садись, – Хранитель указал на один из невысоких трехногих табуретов, стоявших возле трона.

– Но…– тот в замешательстве взглянул на хозяина города, не смея ни ослушаться воли хозяина города, ни сделать то, чего он, простой ремесленник, был недостоин.

– Садись, говорю тебя! – прикрикнул на него Хранитель. Его голос вдруг сорвался, перешел в хрип, затем – тяжелый сухой кашель.

В тот же миг служитель, который был таким же сухим стариком, как и его хозяин, однако неведомо каким образом сохранил воистину юношескую быстроту и ловкость, достал из-за трона серебряный кубок с густым тягучим отваром, над которым поднимался едва заметный дымок, спеша передать его магу.

– Не надо, Гешт, – поморщившись, отстранился от него Хранитель. – Сейчас не до этого, – просипел он.

Бровь служителя поползла вверх, показывая одновременно и удивление, и несогласие.

– Для этого, – делая резкое ударение на последнее слово, заговорил служитель, весь вид которого говорил, что он не собирается отступать, и будет настаивать на своем до победного конца, – всегда должно быть и есть время. Даже если твое здоровье не заботит тебя, то оно беспокоит город, когда от него зависит наша жизнь, наше будущее.

– Разве это жизнь, – качнув головой, старик тяжело вздохнул. – Лучше уж спать вечным сном под снегами пустыни, чем… – он не закончил фразу, поморщившись, словно от нестерпимой боли.

– Да, боги посылают нам тяжелое испытание, но мы должны… – начал служитель, однако хозяин города не дал ему договорить, резко прервав:

– Тяжелое?! – воскликнул он, вскочив с трона и повернувшись всем корпусом к Гешту, устремив взгляд цепких холодных глаз на лицо служителя. – Безжалостное – ты хотел сказать!

– Шед…– служитель качнул головой, собираясь остановить Хранителя, но последний не дал ему вставить больше ни слова.

– И Кто! – спустившись с помоста вниз, на мозайчатый пол зала приемов, Хранитель, заложив руки за спину, наклонившись вперед, стал нервно расхаживать от застывших поодаль каменными изваяниями воинов до служителя, глядя при этом себе под ноги с таким видом, словно считает камешки в мозаике. – Кто!-повторил он, нервно дернув головой. – Повелитель небес! Именно тот бог, который всегда был покровителем смертных, нашим защитником, помощником и… – он что было силы сжал губы, сдерживая готовый сорваться с них стон отчаяния.

– Шед… – служитель повторил попытку остановить хозяина города, но все его старания вновь канули в бесконечность снежной пустыни, когда маг, не обращая на него никакого внимания, не в силах не только выслушать, но даже услышать, продолжал:

– Да, наша несокрушимая вера в господина Шамаша заставляет искать хотя бы какое-то объяснение происходящему… Что дракон, который прилетает к нам каждое полнолуние, действует не по Его воле… Но кто еще может послать дракона? Ведь этот крылатый исполин не подчиняется никому, за исключением своего хозяина, бога солнца! Тогда мы вспоминаем о том, что Он болен…

– Но это действительно так! – прошептал Рур. Пусть он не был служителем, чтобы знать все, доступное смертному, о небожителях, пусть боги не говорили с ним, как с наделенным силой, но он был одним из жителей этого города, оказавшегося на пути божественной воли, и не мог не задумываться о причинах происходившего, как делали все вокруг, начиная от последнего раба и кончая, как он теперь видел, хозяином города.

Их оазис всегда был тихим спокойным местом. Был. Маленькое, краткое слово, но как оно все меняло, сколько в нем было боли и безнадежности!

И, ведь, казалось бы, с тех пор, как все изменилось, прошло-то всего ничего, два года. Или три… Горожане до сих пор никак не могли поверить, что все изменилось, сжиться с этой мыслью, представляя происходившее как случайность или сон, который скоро закончится и все вернется на пути свои.

Рур сам так думал, видя лишь картинку в старой книге, сказку: жил был город, и был он светел и радостен. Но однажды, в полнолуние, прилетел дракон, который был жесток и свиреп. Он сжег своим огнем ниву и луг, оглушил всех вокруг громким ревом, пугая людей, заставляя их, повинуясь своему страху, сперва бежать, ища убежище, а затем, во власти ужаса, покинуть их, выйти на обоженную, почерневшую, не успевшую еще остыть землю и замереть, ожидая того мгновения, когда вестник небожителей донесет до них волю богов.

Сказка… Почему же она не осталась символами в рукописи, а ожила?

Когда стало известно, что дракон требует от них всего лишь отдавать каждый месяц по паре горожан – молодых людей, полных силы, красивых и умелых, в первый момент многие даже испытали облегчение. Казалось бы – вполне приемлемая плата за жизнь остальных. Тем более, что многие сами всю жизнь мечтали стать слугами небожителей. И вот чья-то мечта могла исполниться…

А для кого-то рушилась вся жизнь, настоящее и будущее…

Хранитель, услышав слова, соскользнувшие с губ гончара, остановился, точно наткнувшись на какую-то преграду, вставшую у него на пути, сник, словно растратив всю энергию. Как же ему было тяжело! Хозяин города был готов верить во все, что угодно, в то, что он или кто-то другой поступком ли, словом, мыслью или уже самим своим рождением, существованием на земле людей, прогневал великого бога. Но сознавать, что никто не виновен во всех вдруг свалившихся на них бедах, что все это – весь этот ужасный кошмар – следствие болезненного бреда…

– И, все же…

– Шед, – с укором произнес служитель, – давай не будем продолжать этот разговор!

Мы уже столько раз все обсуждали…

– Тем более, что сейчас прошло время слов. Ты это хотел сказать?

Руру показалось, что в голосе мага проскользнула усмешка, однако в ней было меньше веселья, чем в полных горечи слезах.