Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)
– Отец – сёгун. Он клялся защищать страну. Он сделал то, что был должен.
Я говорила и понимала, что говорю напрасно. Слова падали, словно в бездонную трясину, и Акико их даже не слышала. Разумные доводы уже не имели над ней власти, ведь ее разум окончательно потерялся в мрачных дебрях ее ненависти. Ничего не осталось от женщины, которую когда-то полюбил Нарамаро Татибана. Передо мной стоял лишь сгусток злобы и тьмы.
– Ты сама все разрушила. Уничтожила свою жизнь. Чуть не уничтожила страну. Чего ты добивалась?! – воскликнула я с отчаянием, поскольку не могла посчитать мышление безумного разума. – Ты ослабила отца, ослабила его власть. Втянула в заговор Ацуми-сана, или он тебя втянул? Но что ты бы получила в конце? Лишь кровь и смерть, и дотла выжженную землю. Как же ты этого не понимаешь?!
Мне захотелось подскочить к ней и потрясти, словно тряпочную куклу. Я смотрела ей в глаза, но не видела ничего. Ни единого проблеска. Ни единой мысли.
Акико упрямо поджала губы, и мои руки опустились сами собой. Бесполезно было о чем-то с ней говорить, бесполезно взывать к разуму.
– Ты просто безумна, – горьким шепотом повторила я уже сказанное. – Ты подумала, что будет с отцом без клана Минамото? Он опирался на них, и Такеши-сан всегда был готов подставить плечо.
– Не было бы его, нашелся бы кто-то другой, – презрительно выплюнула Акико.
Я тяжело и глубоко вздохнула, покачав головой.
Все было понятно без слов.
Ее не волновала цена. Ее вообще ничего не трогало, не волновало. Она хотела лишь изуверской мести и не думала о последствиях. Ни разу о них не задумалась. И все еще ничего не понимала. Даже теперь, когда те самые последствия ее настигли.
– Прощай, – вымолвила я, отвернувшись от нее.
Ощущение было такое, словно я вляпалась в вязкую грязь, и она прилипла ко мне, и я вся в ней выпачкалась.
Я решила немного пройтись. Подышать свежим воздухом, который пах скорой грозой. Проветрить голову после тяжелого разговора с Акико. Сопровождаемая самураями, я вышла в сад и медленно двинулась по дорожке. Две женщины. Две судьбы. Наоми Минамото и Акико Татибана. Обеим выпали тяжелейшие испытания, но как же по-разному они распорядились своими жизнями…
Что ждет Акико? Ссылка в дальнее поместье, подальше с чужих глаз? Ацуми-сан вскоре заговорит, если уже не начал болтать. Он непременно расскажет об их заговоре. Об их совместном заговоре. Акико злоумышляла против собственного мужа. Против старшего сына, ведь, если бы Нарамаро лишился власти, то Акихито ее не удержал. На что она рассчитывала? Или месть так слепила глаза, что она не видела ничего дальше собственного носа? Ацуми-сан действовал лишь в своих интересах. Едва ли он представлял Кёсукэ в роли следующего сёгуна…
– Йоко?!
Таро, вышедший из-за поворота мне навстречу, позвал меня с легким беспокойством. Он подошел, вглядываясь в мое лицо, и я почувствовала, как затихает внутренняя тревога. Как все мысли улетучиваются, и в голове воцаряется блаженная, спокойная тишина.
– Я вышла подышать. Такая свежесть перед дождем, – сказала я, и его нахмуренное лицо разгладилось.
– Хорошо, что взяла с собой самураев. Больше никуда не ходи одна, – похвалил Таро, пристально посмотрев на охранявших меня мужчин.
Я улыбнулась, купаясь и нежась в его заботе.
До очередного расставания оставались считанные дни, но я старалась храбриться. И наслаждаться тем, что было нам отмерено. И потому я подошла к мужу поближе и украдкой взяла за руку, пользуясь тем, что длинна рукавов кимоно надежно скрывала запястья. Почувствовав, Таро улыбнулся с легким укором, но ладони не отнял.
– Предатель Ацуми заговорил, – сказал он немного погодя. – Теперь сёгун услышал из первых уст, что в заговор была втянута его жена.
Невольно я поежилась. То, о чем я размышляла лишь недавно, уже случилось.
– Его ждет очень непростое решение, – лицо Таро ожесточилось. – Но иначе нельзя.
– Иначе нельзя, – повторила я эхом, не чувствуя жалости к Акико, но жалея отца.
Но после этого. Когда улягутся все волнения и тревоги. Когда будет подавлено восстание сохэй. Когда Минамото вернут себе свои земли.
Что ждет нас?..
59. Муж и жена
Йоко
В последнюю ночь, которую я проводила в Камакуре, Таро вернулся в наши покои, когда на небе уже сияла яркая луна. Так непривычно было делить с ним спальню. Так непривычно было ждать его.
Мне было самую малость жаль, что я не успею привыкнуть, ведь завтра утром мы вновь расстанемся.
Но покинуть Камакуру было величайшим благом. Разговор с Акико оставил тягостное, гнетущее послевкусие, и я вновь начала тревожиться. Теперь уже не только за себя, но и за ребенка. Я знала, что всю нашу еду пробуют. Знала, что повсюду за мной следуют самураи Минамото. Знала, что отец приставил к Акико охрану. Что теперь Ацуми-сан был закрыт в подземельях, а Юкико не разрешалось покидать свои покои.
Но, столкнувшись с черным безумием в глазах Акико, было невозможно не начать бояться. Мачеха была не в себе. Она не мыслила разумно, не понимала, к чему может привести то или иное действие. И потому ее поведение нельзя было измерять законами логики. Она могла попытаться что-то сделать. Навредить мне. Или Таро. Или Такеши-сану.
Я не знала, как долго весть о ребенке останется тайной. Вероятно, не столь долго, как мне хотелось бы. То, что знают двое, знают все.
И потому я ждала отъезда с нетерпением. Я знала, что буду тосковать по Таро, буду за него бояться. Ему предстояла отнюдь не легкая прогулка, и выбить монахов-сохэй с земель Минамото будет сложно. Томоэ удерживала несколько монастырей на севере: один из них они захватили еще вместе с Таро, а несколько других она взяла под контроль уже сама.
Сохэй были частично окружены, но вести о предательстве брата-бастарда сёгуна давно вышли за пределы Камакуры, и все справедливо опасались, что они могут спровоцировать новый всплеск непокорства. И тогда к восставшим присоединяться свежие силы…
Но когда я покину Камакуру, то смогу не опасаться Акико и ее яда. Как физического, так и того, что вырывался у нее изо рта безумными словами и черными проклятьями.
– Ты не спишь, – сказал Таро, остановившись в дверях.
Он принес с собой свежесть и запах дождя: уже несколько часов я вслушивалась в стук капель по деревянной веранде. Таро отвязал ножны с катаной от пояса и аккуратно разместил их на специальной подставке. Он осторожно высвободил из рукава куртку правую руку, обнажив плотную повязку на плече.
– Сёгун отправит твою мачеху в почетную ссылку, – скинув куртку, он остался в одних штанах и подошел ко мне, опустился на широкий футон рядом. – Ацуми сегодня сознался во всем. Даже в том, о чем мы не подозревали.
– Например?
Он замялся, помедлил с ответом, и я поняла, что речь пойдет обо мне.
– Когда ты заболела в нашем поместье…
– Вечность назад, – подсказала я с усмешкой.
Муж – как непривычно был так его называть – едва ли мог рассказать мне что-то хуже, чем я уже знала.
– Акико попыталась тебя отравить.
И у нее получилось, ведь прежняя Йоко умерла.
– Почему? – только и спросила я шепотом, закусив губу.
– Не знаю, – он дернул головой и плотно сцепил зубы, обуздывая гнев. – Она не рассказала об этом Ацуми.
Таро коснулся костяшками пальцев моей щеки и погладил осторожным, ласкающим движениям. Я никак не могла привыкнуть к тому, что руки, способные нести смерть; руки, отнимающие жизнь; умели так мягко, бережно касаться.
– Твоя мачеха безумна. Я рад, что ты родилась у другой женщины. Кровь Акико-сан – яд, – он вздохнул, и невольно я улыбнулась.
Таро успокаивал меня, но ведь Акико злоумышляла именно против него и его клана. Это мне было впору его утешать.
– Война ее сломала, – я вздохнула и перевела взгляд на свои сцепленные пальцы.
– Так можно многое оправдать, – он презрительно фыркнул. – Она хотела уничтожить не просто наш клан, Йоко. К этому все давно привычны. Минамото воевали с Тайра десятилетия назад, и воевали на истребление: или они, или мы. Но твоя мачеха… она хотела уничтожить страну. Больше всего зла она причиняла своему мужу. Она клялась ему в верности, Йоко. Клялась в верности.
В его словах отчетливо звучало непринятие и неверие. Он не представлял, как можно нарушить клятву, и моим щекам сделалось горячо. Нарушила ли клятву я, когда предложила Такеши-сану то, что предложила?.. Надеюсь, я никогда не узнаю ответ на этот вопрос. Эту тайну умрет вместе со мной.
Я могла понять, почему нарушение клятвы задевало Таро сильнее всего. Он о своей жизни так не пекся, как о слове, которое не сдержала моя мачеха.
Для самурая не было ничего важнее, чем данное кому-то обещание. Они присягали на верность своему даймё, присягали на верность сёгуната. Сэппуку было лучшим выходом, чем жить, зная, что ты нарушил клятву. Они никогда не разбрасывались ими попусту, предпочитая говорить мало, а делать – много. Но если слово было сказано, оно обретало силу и прочность скалы.
Таро откинулся навзничь на футон и завел за голову левую руку, согнув в локте. Задержав дыхание, я наблюдала, как перекатывались под кожей тугие мышцы. Его тело было словно отлито из металла. Походные лишения, сражения и тренировки, постоянная жизнь верхом, во многом присущий самураям аскетизм обточили его, вытравили все ненужное, оставив лишь крепкие жилы и мышцы. Прикасаться к нему порой было тем же самым, что касаться камня.
– Ты будешь в безопасности, когда покинешь Камакуру, – Таро вдруг заговорил совсем об ином.
Наверное, и его одолевали те же самые размышления, что терзали меня. Об угрозе со стороны Акико. Пусть даже змее вырвали ядовитые клыки. Менее опасной она не стала.
– А ты? Ты будешь в безопасности, когда покинешь Камакуру? – я стремительно развернулась к нему и положила раскрытую ладонь на грудь. Его кожа оказалась теплой, почти горячей, и я согрела замерзшие пальцы.
Вокруг нас на потолке и по стенам бродили причудливые тени из-за игры лунного света. Он то запутывался в ветках и листве деревьев, что росли снаружи, а то проникал в спальню ровным, серебристым потоком.
– Тебе не нужно беспокоиться обо мне, – отозвался Таро с нажимом и бросил взгляд в район моего живота. – Ты должна беспокоиться о себе и ребенке.
С ним все будет хорошо, подумала я про себя. С нами все будет хорошо.
Но кроме Акико, была еще одна мысль, что терзала меня.
Кицунэ.
Как сказала тогда мачеха? «Богиня Кицунэ откликнулась на мой зов и пообещала, что поможет мне отомстить».
Выходило, Девятихвостая женщина обманула меня? В самом начале, когда рассказывала, зачем перенесла меня в этот мир, в тело бедняжки Йоко, отравленной собственной мачехой? Выходило, она не хотела клану Минамото добра, но жаждала лишь мести?.. Женив Таро на мне, можно было привязать Минамото к сёгунату крепкой веревкой, и поднятое сохэй восстание, заговор Акико и Ацуми смыли бы всех нас волной крови и смертей?..
Но все пошло не так, как было задумано. И наш союз стал той опорой, благодаря которой все устояло?..
– Йоко? Ты дрожишь.
Я почувствовала за спиной движение, и уже через мгновение Таро обнял меня за плечи и прижал к груди. К глазам подобрались слезы, которых я совсем не ждала, и я смахнула их украдкой.
– Что тебя тревожит? – спросил он шепотом и мягко коснулся губами моей шеи.
Чтобы спасти тебя, я совершила ужасную, ужасную вещь, и буду жить с этим грузом до конца своих дней.
– К-когда я говорила с Акико… – я клацнула зубами, – она рассказала, как в год моего рождения… когда отец привез меня, младенца, во дворец. Она прокляла твой клан… наш клан. И призвала на помощь Богов, и Богиня Кицунэ отозвалась, пообещав, что…
– Йоко, – строго и непреклонно он перебил меня и заставил повернуться к себе лицом. – Я не верю в Богов. Минамото не верят в Богов.
Но они существуют!
Я прикусила кончик языка, чтобы смолчать и не рассказать лишнего. Таро внимательно всматривался в мои глаза, и затем на его губах появилась тень улыбки.
– Из всех напастей, что обрушились на нас, ты выбрала тревожиться из-за какой-то глупой богини?
Она не глупая! Она реальна, как ты и я.
– Думаешь, что мачеха все выдумала?
– Я думаю, что верю лишь в силу своей руки и остроту катаны. Как и мой отец, и мой дед, и все мужчины Минамото.
Таро совсем меня не убедил, и, видимо, растерянность отразилась на моем лице, потому что он сказал.
– Ты же читала старые легенды… Кицунэ – богиня-лисица. Хитрая и лживая. Она питается душами глупых путников, которых заманила в свою ловушку. Которых заставила свернуть с пути. Даже если бы, – он усмехнулся, – даже если бы я верил во все эти россказни, то никогда бы не поверил ни единому слову Кицунэ. Она обманула твою мачеху, Йоко.
Как и меня.
– И больше не смей из-за этого тревожиться, – Таро вновь опустился на спину на футон и утянул меня с собой.
Я положила голову ему на грудь, вслушиваясь в ровное, спокойное биение сердца. Это вселяло уверенность и отгоняло страх. Я крепко, изо всех сил зажмурилась. Таро не верил в богов, а я толком не знала, какие боги населяют этот мир. Но одно я знала точно: я буду молиться всем, кому смогу, чтобы он поскорее вернулся домой. Вернулся домой живым, без новых ран и шрамов, и мы встретились бы с ним в поместье Минамото еще до весны, до того, как расцветет сакура. Я буду очень, очень хорошо молиться.
Не сдержавшись, я глубоко, судорожно вздохнула.
– Засыпай, – прошептал Таро и поцеловал меня в макушку. – И ни о чем не тревожься.
Как я могла не тревожиться, ведь столько опасностей ждало нас всех впереди?..
Но одно я знала точно. Когда его большая рука сжимала мою ладонь – вот как сейчас – страх отступал.
60. По делам нашим
Таро
Недели, что последовали за нашим отъездом из Камакуры, оказались воистину безумными.
К исходу осени мы выбили сохэй с земель Минамото, и матушка с Йоко смогли вернуться в поместье. Два долгих месяца потребовалось нам, чтобы сделать это. Погода не благоволила. Затяжные дожди размыли дороги. Передвигаться было трудно, лошади увязали в глубокой грязи. Разделившись на небольшие отряды, сохэй разбрелись по нашим землям, спрятались в густых лесах и на крутых возвышенностях. Их невозможно было одолеть армией, не было никакого смысла преследовать их единым строем, и потому мы так же разделили наших самураев.
Томоэ продвигалась на севере с похожими трудностями. Погода не щадила никого, и к зиме она отвоевала лишь один монастырь, в добавок к тем, что уже удерживала. В иное время это сочли бы плохим результатом, ведь ей понадобилось целых три месяца. Но в этот раз никто не сказал и слова против, никто не покривил рта. В этот раз было довольно и того, что власть обрела силу, перестав представлять собой нечто разрозненное, ничем не связанное.
В Камакуре сёгун также постепенно наводил порядок. Убрал со многих должностей ставленников Акико-сан и Ацуми. Тех, кого не отправил в ссылку, обложил тройными податями, и они платили, с удовольствием платили, чтобы избежать наказания. Нарамаро-сан долго не соглашался, но в конце отец смог его переубедить, и тем восставшим, кто добровольно сложил оружие, было обещано прощение. Их не станут преследовать и наказывать, но они должны сдаться, и сдаться немедленно. Среди крестьян таких нашлось немало. К тому моменту они и сами уже не помнили, ради чего взялись за копья, и не понимали, чего сумеют добиться, кроме крови, выжженной земли и клейма предателя сёгуната.
Даровать прощение оказалось мудрым шагом, и сохэй лишились существенной доли поддержки. Восставших монахов – тех, что оказались упертее всего – мы давили и давили беспощадно. Ацуми, разославший в монастыри поддельный приказ о новых податях, был, конечно, предателем. Но воспротивившиеся этому сохэй были предателями ничуть не меньше его. Все должны были получить по заслугам.
Когда к началу зимы мы очистили земли клана от сохэй, отец отправил Кенджи в поместье, а мы с ним вдвоем уехали дальше на север, чтобы присоединиться к Томоэ, в одиночку державшей монастыри.
Я не видел Йоко три месяца, и все, что мы могли – обмениваться редкими письмами, которые привозили с собой свежие силы самураев. Отец отправлял поочерёдно отдыхать войско, но ни на меня, ни на него самого это правило никогда не распространялось. Нам принадлежали три месяца кочевой жизни в шатрах и навесах, сна под открытым небом и проливным дождем, под промозглыми ветрами, которые, казалось, выдували из тела саму жизнь.
Еще несколько недель понадобилось нам, чтобы окончательно разобраться с монастырями на севере, и восстание было подавлено спустя почти год, как оно началось. Всех пленённых главарей ждала казнь в Камакуре, но я знал, что сёгун намеревался оказать им милость и позволить совершить сэппуку.
Привилегия, которой будет лишен Ацуми. Предатель по-прежнему прозябал в клетке под землей. Суд над ним должен был быть публичным, его возможным последователям и сторонникам в назидание. И потому в Камакуру, на исходе второго месяца зимы, постепенно начали стекаться главы Великих кланов. Именно им предстояло решить, какое возмездие встретит предатель.
– Больше я сюда не вернусь, – сказал отец, когда мы прошли через верхние ворота, что вели во дворец сёгуна.
Последние месяцы его истощили. Выдерживать темп, который мы взяли, едва мог даже я. У него же за плечами лежали годы сражений и походов, годы трудностей и испытаний, которые клонили его к земле. К старым ранам добавлялись новые, шрамы ложились один поверх другого, и ныли рубцы, полученные десятилетия назад.
Отец хотел отдохнуть, подумал я тогда, но ошибся.
Слова отца оказались пророческими.
Но в другом значении.
В первый день в Камакуре вечером нас ожидал приветственный ужин, и впервые за долгое время я ночевал под крышей и в окружении стен. После месяцев, проведенных в седле, проведенных в битвах, сражениях и разъездах, остановиться и выдохнуть было непросто. Не в силах заснуть, я вышел на веранду и сделал глубокий вдох.
Камакура изменилась, и перемены чувствовались даже в воздухе. Изменились мы все, и сёгун – в первую очередь. Жену он отправил в родовое поместье Татибана, подальше от чужих взглядов. Кёсукэ давно гнил в земле, и во время ужина рядом с Нарамаро-саном сидел лишь старший сын. Зимой Акихито начинал хромать еще сильнее, и в этот раз он почти не выпускал палку из рук.
Будущее сёгуната было покрыто густым туманом.
И в этот приезд в Камакуру мы должны были его развеять.
– Я не хочу для тебя такой судьбы, – сказал отец в один из вечеров.
Мы провели в столице уже несколько дней, когда Нарамаро-сан передал приглашение на вечернюю трапезу: лишь для меня и Такеши Минамото.
Я отвел взгляд от окутанного темнотой сада. Снег давно сошел, обнажив черную, напитавшуюся влагой землю. С юга задули теплые ветра, ознаменовавшие, что зима пошла на убыль. До первого месяца весны оставалась пара недель, до цветения сакуры – чуть больше. Я хотел встретить его в поместье Минамото. Вместе с Йоко, у которой вскоре подойдет срок разрешения от бремени.
Я мог бы сказать, что Акихито еще молод. Что он еще может стать отцом.
Но это было бы трусостью.
Ни одна женщина за все время не понесла от него. У него никогда не будет детей, и он не оставит после себя наследника. Кёсукэ был мертв. Больше сыновей у сёгуна не было.
– Я знаю, – поэтому я сказал лишь это. – Что будет, если я откажусь?
Отец вздохнул и растер ладонью лицо.
– Мы получим еще одну войну. Через один-другой десяток лет, когда Акихито состарится без наследника, и стервятники выстроятся за его спиной. А в ближайшие годы нас еще ждут всходы тех зерен, которые рассыпали Ацуми и Акико…
Я кивнул, соглашаясь. Немало времени я потратил на размышления за все последние месяцы, трясясь в седле или лежа без сна под плащом и вслушиваясь в завывание ветра за тонкими стенами навеса.
– Когда-то я отказался от сёгуната. Тогда я думал, что поступил правильно. Ради клана. Ради восстановления поместья. Ради того, чтобы Минамото оправились от прошедшей войны.
– А сейчас? – я покосился на отца и заметил, как дернулся его подбородок.
– Я не знаю, – он пожал плечами. – Но если ты откажешься сейчас, твой сын получит новую войну. Как получил ее ты.
– Войны будут всегда. В этом наша суть.
Отец вдруг негромко, беззлобно рассмеялся.
– Слишком много времени ты провел в монастырях, сын. Слышу в твоих словах отзвуки размышлений мудрецов из сохэй.
Я усмехнулся. Затяжные осенние и зимние военные походы располагали к размышлениям. Я думал об этом давно. Начал гораздо раньше, чем мы отправились истреблять на землях Минамото сохэй. Еще когда впервые мы заговорили с отцом о будущем сёгуната. Когда был жив Кёсукэ, и никто не знал о предательстве Акико-сан и Ацуми…
Времени, чтобы поразмыслить, у меня было достаточно.
И решение я давно принял.
Отец покосился на меня, и у него на лице возникло странное выражение, которое я не смог распознать. Сожаление?.. Печаль?..
– Нам пора. Идем, – но он не стал ничего говорить, и мы покинули спальню.
Ужинали мы вчетвером: к нам присоединился Акихито. Он был мрачен, впрочем, как и Нарамаро-сан, как и мой отец. Разлившееся по комнате молчание было тягостным и вязким, словно грязь на размытых дорогах. Я не хотел ничего из того, о чем намеревался говорить сегодня сёгун. Но мое личное желание ничего не значило, когда речь шла о сохранности империи. Об укреплении власти.
– Я собираюсь объявить тебя вторым наследником, Таро. Сразу, как окончится суд над моим б-бр… над предателем, – Нарамаро разрезал тишину, не став размениваться на беседу о пустяках.
Я почувствовал, как рядом подобрался и напрягся отец. Акихито отвел хмурый взгляд и поджал губы, но, когда сёгун договорил, он несколько раз кивнул, соглашаясь с ним.
Я сделал глубокий вдох носом и мимолетно прикрыл глаза.
Есть решения, которые разделяют нашу жизнь на «до» и «после». И мне предстояло озвучить как раз одно из таких.
– Да. Я согласен.
По губам сёгуна скользнула блеклая улыбка. Напряжение Акихито чувствовалось буквально физически, но он заставил себя посмотреть мне в глаза и вновь кивнуть. Со стороны отца я услышал короткий, судорожный вдох в момент, когда я заговорил. Он не мог не понимать, что я приму не то предложение, не то приказ Нарамаро-сана.
– Пока не придет время, я буду жить в поместье. У меня есть обязательства и перед кланом.
Мои слова сёгун встретил с явным недовольством. Он даже не пытался скрыть, как сильно ему не понравилось услышанное. Но я стоял на этом твердо. Моя семья, моя жена и дети не будут жить в Камакуре. Пройдет много месяцев, прежде чем столица сёгуната очистится от предателей и перебежчиков. От тех, кто потворствовал Ацуми и Акико-сан. От тех, кто их покрывал. Кто с ними соглашался. Кто втайне поддерживал.
– Хорошо, – скрепя сердце произнес Нарамаро-сан.
Он понимал мои мотивы гораздо лучше, чем ему казалось на первый взгляд. Йоко – его дочь, и едва ли он желает ей стать целью для покушений. В конце концов, Камакура уже свела с ума его жену, лишив разума. Он не хотел того же для единственной дочери.
Еще многое предстояло обговорить. Впереди был и суд на Ацуми, и встречи с главами кланов, и обсуждения с чиновниками, которых развелось так много, что они бы смогли составить отдельное войско. Многое следовало сделать, но главное было решено сегодня.
Однажды я возглавлю сёгунат.
Сёгунат Татибана исчезнет, оставив о себе записи в свитках по истории и горькие воспоминания.
И будет установлен сёгунат Минамото.
Но прежде, чем это случится, я вернусь домой. Увижу жену. Застану рождение ребенка. И полюбуюсь цветением сакуры в саду поместья.
