Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)
48. Путь домой
– Как ты посмел?! Как смеешь сейчас говорить мне это?! – бушевал отец, крича Такеши Минамото в лицо.
Я стояла у него за спиной и смотрела на сёгуна. Слова Минамото привели его в бешенство, и я не могла его винить. Но и отступать не собиралась.
– Твой сын! Твой благородный сын… – выплюнул Нарамаро, искривив в болезненной усмешке губы.
– Принес свои клятвы, – отрезал тот. – В ту же ночь.
Краска смущения и стыда залила мои щеки. Меньше всего на свете я хотела оказаться в этой ситуации. Но пути назад не было. В ту же минуту, когда я, всхлипывая, пробормотала в куртку Такеши-сана о том, что ношу ребенка его сына, моя дальнейшая судьба была предрешена. Минамото, дав мне выплакаться, привел меня в шатер сёгуна. Я не спрашивала, что он намерен делать, но каким-то внутренним чутьем знала.
– Йоко-химэ носит под сердцем ребенка моего сына, – сказал он, когда взволнованный сёгун повернулся к нам. – В Камакуру она не поедет. Я отправлю ее в наше родовое поместье.
На несколько мгновений в шатре повисла тягостная, вязкая тишина. А потом отец взорвался обличающим, разгневанным криком.
– Мальчишка заслужил наказание за то, что сотворил!
– Это уже мне решать, – тяжело обронил Такеши-сан. – Я его отец и глава клана.
– И не сумел воспитать своего щенка!
В глазах Минамото вспыхнул недобрый огонек. Он дернул правой щекой, скривившись, и посмотрел сёгуну прямо в глаза.
Ох, не Нарамаро Татибана размышлять о воспитании сыновей.
– Довольно, – проскрежетал Минамото. – Мой сын неплохо тебе служит. Он мотается с севера на юг и с юга на север, исполняя твои приказы, пока Кёсукэ отсиживается во дворце.
Я резко втянула носом воздух. Их разговор накалялся с каждой секундой. Еще немного, и оба начнут метать молнии: такими непримиримыми противниками они оба выглядели. Я понимала, что Таро поступил не так, как был должен, но все же его вина не была столь огромна, чтобы оправдать оскорбления, которыми разбрасывался сёгун. Доведенный до крайности Такеши-сан начал огрызаться, и он знал болевые точки, в которые стоило бить.
Я терпела крики отца, стиснув зубы. Видят Боги, я не хотела всего этого слышать. Как не хотел и Минамото.
Но это был его сын, и потому он испил эту чашу до дна.
Отец не поскупился на слова: живописал и предательство, и наивную девушку, и мужское коварство, и плевок в лицо всем Татибана…
Я долго его слушала, не зная, стоит ли вмешаться. Предыдущий опыт подсказывал, что лучше молчать и терпеть, но терпеть у меня получалось плохо.
– Отец, здесь есть и моя вина, – я все же решила вклиниться в поток его ругани. – Я хотела, чтобы наша помолвка стала нерушимой. Мой жених… никогда ничего не сделал бы, не шагни я ему навстречу.
Сёгун замолчал, резко подавившись воздухом, словно налетел на невидимую преграду. Он прожигал меня взглядом, подыскивая слова, но потом махнул рукой. Кажется, ему давно был нужен подходящий повод, чтобы слить на Минамото весь свой гнев, и вот, наконец, он его нашел.
– Это не имее значения! – отрезал отец и вновь повернулся к Такеши-сану. – Йоко поедет в Камакуру.
– Нет, и это не обсуждается, – Минамото помрачнел на глазах. – Таро поклялся кровью. Она стала его женой в ту ночь, и не важно, был ли проведен формальный обряд. Она носит его ребенка. Она Минамото больше, чем твоя дочь.
– А Минамото не умеют заботиться о своих женщинах, – ощетинился отец.
Это был удар ниже пояса. Такеши-сан вздрогнул, и в его глазах медленно разлилась тьма. Даже сёгун пожалел о сказанном: он дернулся вперед и вскинул руку, словно желал забрать свои слова назад. Но, усмехнувшись, так ничего и не сказал.
– Мы научились, – в голосе Минамото звякнула сталь. – А что насчет Татибана? Сколько раз травили твою дочь, а, Нарамаро? – он прищурился, вмиг став похожим на хищника перед смертоносным броском.
По лицу отца прошла тень, и он с горечью поджал губы. На меня при этом он старался не смотреть.
Раньше Минамото и Татибана объединяли годы взаимной дружбы, которые переросли в крепкий союз. Но теперь взаимных упреков и недовольства между ними было гораздо больше, чем дружбы, и часть из них выплеснулась во время этого разговора. Отец стремился побольнее ужалить, задеть Минамото, ведь он сам чувствовал себя задетым. А Такеши-сан слишком долго терпел его жалящие тычки. И когда чаша его терпения была переполнена, он атаковал в ответ, и его хлесткие слова били сильнее кнута.
– Йоко? – отец вдруг повернулся ко мне.
Он ждал ответа, поняла я. Он хотел услышать его от меня.
– Мне будет спокойнее в поместье Минамото, отец, – тихо, но отчетливо произнесла я и постаралась не отводить взгляд.
Сёгун поник на глазах, и мне стало его жаль. Захотелось шагнуть вперед и взять его за руку, но я осталась на месте и лишь крепче сжала кулаки.
– Пусть будет так, – отрешенно произнес Нарамаро и повел плечами.
От этого простого жеста внутри меня словно лопнула струна. Я поднесла ладони к губам, чтобы приглушить вырвавшийся из груди всхлип.
Такеши-кинул на меня нечитаемый взгляд, кивнул сёгуну и поспешно вышел из шатра, и мы с отцом остались наедине. Я хотела заговорить с ним, но он вскинул руку, мгновенно становясь холодным и далеким.
– Ступай, Йоко. Ступай за своей новой родней, – велел он, презрительно сузив глаза.
Я дернула головой, словно он отвесил мне посщечину, молча развернулась и вышла следом за Минамото. Он дожидался меня в шаге от полога в отцовский шатер. Заметив мое расстерянное выражение лица, он вновь дернул правой щекой в успешке.
– Дай ему время, – все же сказал он, и я отрешенно кивнула.
Интересно, Минамото тоже винил меня, подобно моему отцу, и лишь скрывал свои истинные чувства лучше него?
Вздохнув, я неловко потопталась на месте. Как никогда остро я жалела, что Таро не было рядом. А еще пеняла на саму себя: слишком долго закрывала глаза на все очевидные симптомы. Мне было страшно, и я была рада обманывать саму себя. Быть может, посмотри я правде в глаза раньше, сейчас не стояла бы здесь в одиночестве.
Но как бы то ни было, новость о том, что я не вернусь в Камакуру, я встретила с облегчением, которого не смогла бы скрыть, даже если бы постаралась. Я не представляла, как встречусь с мачехой – теперь, когда я уже не одна. Когда во мне есть уже другая жизнь: жизнь столь ненавистного Акико клана. Она бы уничтожила меня. Постаралась бы извести, а уж в этом ей не было равных.
– Я отправлю с тобой надежных людей, – голос Такеши-сана вырвал меня из задумчивости. – И напишу письмо. В поместье тебя встретят, как должно. Наоми о тебе позаботится.
Я кивнула и бросила безотчетный взгляд на живот, надежно укрытый шелком кимоно.
В чем-то отец был прав. Я и сама знала, каким жестоким могло быть поместье Минамото к юным девушкам, едва вошедшим в семью.
Минамото смотрел на меня так, словно хотел спросить что-то еще. Я видела, как он колебался, но все же решил промолчать.
– Вели служанкам собрать необходимые вещи. Чем раньше вы отправитесь, тем лучше.
Слухи расходились по лагерю, словно пожар, и к моменту, как мои скромные сборы были завершены, не осталось, казалось бы, ни одного человека, который не знал бы, что произошло. Такое всеобщее внимание не добавляло мне спокойствия. Так или иначе, но Акико узнает о моей беременности. Эту новость мне от нее никак не скрыть.
Я сжала зубы. Оставалось лишь уповать на то, что стены поместья Минамото и впрямь были так надежны, как считал Такеши-сан.
Вопреки моим ожидания, отец вышел меня проводить. Он выглядел как человек, у которого в очередной раз из-под ног ушла земля. Часть меня не хотела его оставлять. Я вспоминала наш недавний разговор и думала, что могла бы принести больше пользы, останься я в лагере рядом с ним.
И я бы осталась, будь я одна.
Но теперь нас двое, и я обязана заботиться о своем нерожденном ребенке. И потому я поклонилась отцу, получив в ответ лишь нервный, короткий кивок, и прошла к смирной кобыле. Самурай в одеждах Минамото помог мне забраться в седло и, обернувшись перед тем, как тронуться, я поймала взгляд Такеши-сана. Он смотрел на меня и едва заметно улыбался, и по груди сразу же разлилось тепло.
Чуть раньше в поместье Минамото из лагеря выехал гонец, и к моменту, как мы его достигнем, там уже будут знать о нашем прибытии.
49. Монастырь сохэй
Сохэй заметили нас под самый конец, когда до цели оставались считанные минуты. Свет полной луны сыграл против нас: в ее лучах мы были, как на ладони. Над нами раздались крики, зазвучали громкие мужские голоса, а спустя несколько секунд на нас обрушился точно такой же поток огненных стрел, которые отправляли в монастырь самураи Фудзивара.
И на несколько мгновений огонь заслонил собой все вокруг.
А потом раздались первые крики.
* * *
Одежда занималась пламенем мгновенно, и те несчастливцы, в которых угодили стрелы с намотанными масляными тряпками, покатились по земле и камням, пытаясь сбить тлеющий огонь. Сграбастав Фухито одной рукой, я отпрыгнул к скале и вжался спиной в твердый, неровный камень, пока над головой продолжал бушевать дождь из стрел. Несколько самураев сорвались вниз, когда боролись с загоревшейся одеждой. Другие судорожными, рваными движениями стаскивали с себя кожаную броню и разрезали ремешки и завязки. Третьи затаптывали пламя на том, что уже успели сорвать и кинуть на землю.
– Вперед, вперед! – прикрикнул я на тех, кто замер в самом начале.
Мы не могли стоять на месте, иначе сохэй расстреляли бы нас, словно слепых котят. Единственным выходом было продолжать двигаться, чтобы выбраться со скалы, где мы были видны, как на ладони, и столкнуться с монахами в ближнем бою.
Застывшие было самураи рванули вперед, и я подтолкнул Фухито в спину, решив не выпускать его из вида. Вокруг раздавались крики и ругань. Пахло жженым маслом и шерстью, а еще – человеческой плотью.
Оставшийся путь наверх мы пробежали, не таясь. Кто-то за моей спиной затрубил в рог, и вскоре до нас донесся дружественный рог самураев Фудзивара. В какой-то момент – совершенно внезапно – скала закончилась, и ее открытые уступы остались позади. Почти мгновенно мы угодили в гущу битвы: я едва успел обнажить катану. Сохэй побросали луки и стиснули в руках длинные нагинаты: их излюбленное оружие. Над нашими головами продолжали свистеть стрелы: люди Томоэ их не жалели. Где-то в стороне в темное небо поднимались столбы черного, едкого дыма. Горели хозяйственные постройки, горели запасы риса и сухих пресных лепешек. Языки пламени пожирали соломенные крыши и плетеные бамбуковые циновки.
Монастырь сохэй горел.
Но времени полюбоваться этим зрелищем у меня не было. Сразу трое налетели на меня, окружив, и во вторую руку я достал из-за пояса кинжал. Длинные древки их нагинат, на которые были посажены лезвия, не позволяли нападать всем троим одновременно. Они мешались друг другу и лезли под руку. Не глядя, наугад, я метнул нож в сторону и услышал глухой, сдавленный стон: лезвие вошло кому-то в плечо по рукоять. Раненый дрогнул, позабыв об обороне, и один из моих самураев добил его со спины, снеся голову плавным ударом.
Поигрывая нагинатами, двое оставшихся монахов сомкнули ряды и оказались ровно напротив меня. Я едва успевал подставлять катану под их колющие выпады и удары. Так мы и кружили, топчась на месте, и я отбивал их стремительные атаки, пока один из них не увлекся чрезмерно нападением. Он шагнул вперед, намереваясь пронзить меня насквозь, но вложил в удар слишком много сил. Он промахнулся и по инерции сделал еще несколько шагов, приблизившись ко мне на опасное расстояние, и тогда я схватил нагинату за древко, рванул на себя и всадил катану ему в живот. Вырвав копье из его ослабевших рук, им же я нанес удар второму, оставив на груди глубокий, длинный след. Монах хрипло застонал и попятился. Добравшись до него одним прыжком, я снес ему голову и огляделся, тяжело дыша.
Вокруг сражались мои самураи, а едкий дым стелился теперь уже и по земле, проникая в легкие и вызывая кашель. Я отыскал взглядом Фухито и рванул к нему, отбиваясь от монахов, которые бежали мне наперерез. Мальчишка сражался с мужчиной, что дважды превосходил его по росту и размаху плеч. Но сражался с той отчаянной яростью, которая так свойственна первому бою. Я помню, что в моей первой битве отцу пришлось оттаскивать меня за шкирку от врага, которого я повалил на землю и убил, но никак потом не мог оставить в покое.
Взревев, Фухито сделал стремительный выпад, выставив катану перед собой, но его противник отмахнулся и от него, и от его удара, отбросив мальчишку в сторону от себя на несколько шагов. Намереваясь его добить, монах зашагал к Фухито, валявшемуся в полубессознательном состоянии на земле, и я бросился ему наперерез. Он был огромен и силен, но неповоротлив и медлителен. Я смог отвлечь его, кинув подобранный с земли камень, и он развернулся ко мне лицом, оставив Фухито позади.
Когда он ударил, я едва устоял на ногах, успев лишь выставить катану перед собой, защищаясь. Он яростно орудовал нагинатой, словно крестьянин мотыгой, и его движения были хаотичными и беспорядочными, но и смертельными, ведь один такой, пусть и случайный удар, мог лишить меня головы. Или проткнуть насквозь. Мои же движения, напротив, были скупыми. Я старался беречь силы, которые мне еще понадобятся.
Я слышал свое хриплое дыхание, слышал рык, что вырывался из груди монаха. Пот, катившийся по вискам; черный, едкий дым выжигал легкие. Я пытался поднырнуть под руку своего противника, чтобы ударить его в сердце, но раз за разом он уворачивался. Изловчившись, он устроил мне подсечку длинным древком нагинаты, и я упал на одно колено, и чуть завалился вперед, когда лезвие просвистело над моей головой: монаху не хватило совсем немного, и я был бы уже мертв. Нырнув вперед, я перекатился на бок и прямо с земли ударил его по бедру. Катана задела его по касательной, но крови хлынуло изрядно. И пока он отвлекся на рану, пытаясь закрыть ее одной рукой, я вскочил на ноги и располосовал ему грудь на две части. Монах захрипел, забившись в судорогах, и я не стал его добивать: обернулся, чтобы найти Фухито, который как раз пришел в себя, и махнул рукой в сторону ворот, приказав мальчишке следовать за мной.
Я должен был открыть их как можно скорее, чтобы отряд Мамору-сана мог войти в монастырь, иначе мы рисковали проиграть эту битву: слишком мало у меня было самураев. Они бы не смогли одолеть сохэй, даже отдай каждый свою жизнь.
Мы бежали, утопая в дыму, и над нашими головами по-прежнему свистели стрелы. Пламя лизало соседние постройки, выжигая все дотла, до мертвой, черной, обугленной земли.
Стражники у ворот заметили нас издали, но мы с Фухито были не одни: все те пришедшие со мной самураи, кто смог прорваться через ряды сохэй, последовали за нами, и с монахами, охранявшими ворота, сцеплись не меньше дюжины воинов.
Вновь зазвучал наш боевой рог, и с другой стороны послышался клич Мамору-сана.
– Таро Минамото! – кто-то из монахов окликнул меня, узнав.
Я бросил беглый взгляд в сторону, откуда доносился голос, и увидел седовласого, морщинистого старика.
– Твой наставник был сохэй! – пророкотал он, пытаясь то ли отвлечь меня, то ли воззвать к совести. – Как смеешь ты, мальчишка, поднимать оружие против его братьев?!
Я усмехнулся и сплюнул кровь из разбитой в разгар схватки губы. Я не собирался ничего ему отвечать: ворота были все ближе и ближе.
Мой старый, старый наставник, который обучал сражаться еще моих старших сестер, не поднимал восстание против императора. Он не перетягивал на свою сторону крестьян, не подговаривал взбунтоваться остальные монастыри. Он был великим человеком и однажды спас жизнь моему отцу.
– Ты опорочил его имя, его память! – продолжал драть глотку старик, и я пожалел, что под рукой нет лука: с удовольствием пустил бы в него стрелу.
– Мой наставник никогда в жизни не сотворил бы то, что сотворили вы, – выплюнул я сквозь зубы и удобнее перехватил катану.
– Господин, господин! – самураи, прорвавшиеся к воротам, окликнули меня.
Они сражались с сохэй уже вплотную к высокой и неприступной каменной стене, надежно укрывающей монастырь от проникновений извне. Прорубая себе дорогу, я бросился к ним и взобрался по ступеням на самый верх, чтобы перерубить толстые канаты, удерживающие ворота на месте. Снизу раздались крики, а следом за ними воздух разрезал шелест стрел.
– Господин, сзади!
Я обернулся, но было уже поздно. Стрела, угодившая куда-то в правое плечо, отбросила меня вперед, и я грудью навалился на камень, почти по пояс перевесившись вниз, к земле. Из последних сил я развернулся, стиснул рукоять катаны и обрушил удар на толстые канаты, которые удерживали на весу тяжелый груз, служивший противовесом створкам ворот. После третьего удара они со скрипом лопнули, огромные булыжники полетели на землю, а ворота нехотя поддались. И вскоре с победными криками на территорию монастыря через них хлынул отряд Мамору-сана.
Выдохнув, я откинулся на холодный камень лопатками, подвинул поближе к себе катану и запрокинул голову, вглядываясь в затянутое низкими облаками беззвездное небо. – Господин! – сразу несколько самураев взлетели наверх и подбежали ко мне, чтобы помочь подняться.
Я выпрямился и покосился на торчащий из раны бронебойный наконечник стрелы.
– Найдите настоятеля. Он нужен нам живым, – сиплым голосом приказал я.
За нашими спинами медленно догорал монастырь.
50. Цена измены
Таро
– Что же ты так, младший братик? Получил стрелу в плечо, когда битва была уже окончена? – у меня за спиной раздался насмешливый голос Томоэ, и я хотел уже обернуться, когда услышал от Мамору-сана непреклонное.
– Не двигайтесь, господин! Иначе я не смогу аккуратно вытащить стрелу!
Томоэ фыркнула, обошла нас и уселась напротив на покрытый пеплом и сажей камень. Лучи восходящего солнца освещали то, что осталось от монастыря: обугленные столбы, мертвые тела на земле, въевшийся в воздух тяжелый запах гари, прогоревшие до черноты угли. И лишь само здание, сложенное из валунов и камня, возвышалось над пепелищем: неприступное, но все же павшее.
Я хотел встретиться с настоятелем монастыря сразу после битвы, но наконечник стрелы, которую я поймал плечом, был бронебойным, и лучше было сперва заняться такой раной. И потому я поддался уговорам Мамору-сана, и теперь он врачевал меня наравне с другими нашими ранеными, которыми также занимались лекари.
– Я открывал ворота, когда в меня выстрелили, – я хмыкнул и посмотрел на Томоэ, когда Мамору-сан закончил с повязкой. – Битва еще не была окончена.
Она сверкнула зубами в улыбке и положила ладони на широко расставленные бедра. Я бросил взгляд ей за спину: чуть поодаль от матери Фухито о чем-то воодушевленно беседовал с самураями Фудзивара, то и дело указывая рукой в нашу сторону.
Томоэ проследила за моим взглядом, и ее лицо едва уловило смягчилось.
– Благодарю тебя, – сказала она со всей церемонной серьезностью. – Что присмотрел за ним.
– Он станет достойным воином, – я кивнул.
– Да, – Томоэ поморщилась с досадой. – Но у него перед глазами должен быть достойный воин.
– У него есть его мать, – я попытался сгладить, прекрасно понимая, куда клонила сестра.
Она цокнула языком.
– Я не о том, – но она никогда не останавливалась, если намеревалась что-то сказать, пусть даже глубоко нелицеприятное. – Ему нужен перед глазами мужчина. Воин. Пару лет назад я хотела отослать его к вам поместье. Чтобы посмотрел на Такеши, на тебя, на Кенджи… – меж бровями у нее появился страдальческий залом. – Но отец… Такеши не согласился.
Я попытался скрыть удивление. Об этом отец не упоминал никогда прежде, и я ничего не знал.
– Выпейте это, господин, – Мамору-сан протянул мне чарку с чем-то горячим и пахнущим горькой полынью. – Я посмотрю, как справляются лекари с другими ранеными.
Он ушел, и Томоэ проводила его долгим взглядом в спину. Она молчала, и я не знал, нужно ли ей что-то услышать от меня. Сестра никогда не была разговорчивой: в отличие от Хоши, она предпочитала носить все в себе. И лишь порой, вот как этим утром, ее прорывало на откровения.
Покатав чарку меж ладоней, я глотнул горького отвара и скривился. Плечо пульсировало болью, стоило пошевелить рукой. Во время схватки я удержал катану лишь на приливе сильнейших эмоций. Теперь же, когда сошел угар после битвы, я едва мог двигать раненой рукой.
– Почему отец не согласился? – спросил я, потому что Томоэ все продолжала пристально на меня смотреть, ожидая каких-то слов.
– Из-за сёгуна, – коротко, презрительно процедила она. – Из-за сёгуна и Акико. Слишком много Фудзивара воспитывались бы у Минамото.
Она передернула плечами, и я понял, что старая рана не затянулась до конца. Сестра все еще жалела об упущенной возможности для своего сына.
Ее муж не был самураем. Фухито не с кого было брать пример, кроме матери, но Томоэ хотела, чтобы он мог равняться и на мужчину.
– Я сама выбрала себе мужа, – она словно прочитала мои мысли. – И поступила правильно: так было лучше для клана. Но теперь я смотрю на своих сыновей и невольно думаю: быть может, тогда мне стоило решить иначе…
Отставив в сторону чарку, я подвинулся к сестре и потянулся, чтобы слегка сжать ее ладонь. Она одарила меня кислой улыбкой и прикрыла на мгновение глаза.
Она была главой клана. Ей нужен был муж ниже по статусу и слабее. Чтобы не смог оспорить ее власть. Чтобы никогда не посмел противоречить. Чтобы не посмел возразить. Чтобы не подмял клан под себя.
Но у любого решения есть последствия, и сейчас Томоэ пожинала плоды своего.
Встряхнувшись, она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было и следа от лишь недавно прозвучавших слов. Рядом со мной вновь сидела госпожа Фудзивара, которая мягко освободила ладонь из моей хватки и сказала.
– Нам нужно поговорить с настоятелем. Его держат отдельно от остальных.
Кивнув, я поднялся, и резкая вспышка боли чуть не откинула меня обратно на землю. Пришлось сцепить зубы и, неловко двигая одной рукой, набросить на правое плечо короткую куртку. На ум против воли пришли мысли об отце: как он привык всегда и со всем справляться одной рукой? Можно ли к такому вообще привыкнуть?..
Томоэ молча стояла, не вмешиваясь, и я был ей за это благодарен. Лишь раз я попросил ее помочь: чтобы перевязать ножны с катаной на поясе под левую руку. Раз правой я пока не мог ничего делать.
Мы прошли мимо выгоревших зданий из тростника, мимо мертвых тел, мимо валяющихся на земле копий и стрел, пока не дошли до скалы, служившей монастырю одной из стен. Там, под деревянной крышей, некогда покрытой ярко-алой краской, в окружении несколько самураев сидел на потрепанной от времени циновке настоятель. С удивлением я узнал в нем старика, который пытался устыдить меня возле ворот. Узнал и нахмурился, потому что он не понравился мне еще тогда.
Томоэ и я остановились напротив него, и жестом сестра велела самураям расступиться, чтобы старик смотрел прямо на нас.
– Напрасно наш брат, воин-сохэй, спас однажды твоего отца, – выплюнул он те же слова, что я уже от него слышал.
Я посмотрел на Томоэ: она стояла сбоку, чуть позади меня, и старательно смотрела в другую сторону. «Разбираться с желчным стариком придется тебе, маленький брат», – словно говорил мне ее вид.
– Мусасибо-сама, – имя старого и давно умершего наставника тяжело упало с губ, – был великим человеком, старик. Ты и твои… соратники, – презрительно процедил я, – не достойны и имя его произносить вслух.
Монах дернулся и ощерился. Я внимательно оглядел его, отмечая, что на одежде почти нет прорех, и даже пепел и сажа не оставили на ней следов. Едва ли он участвовал в битве.
– Ты ничего не знаешь о чести, – откашлявшись, сказал он хриплым голосом.
– Назови свое имя, старик, – велел я ему, перебив на полуслове.
– Меня зовут Кудо, мальчик.
Я усмехнулся. Давно прошли времена, когда такое могло меня задеть.
Томоэ рядом со мной по-прежнему стояла неподвижно. В наш разговор она никак не вмешивалась, даже почти не реагировала. Я должен был поговорить с настоятелем сам. Не только битвами славится самурай.
– Кудо-сан, ты обвиняешься в измене, – тихо и веско обронил я, и лицо старика – к его чести – даже не дернулось.
Разумеется, он был готов к тому, что услышал. Иначе никогда не решился бы присоединиться к восстанию.
– Измене кому, мальчик? – он тряхнул седой бородой.
Самураи, что окружали его, недовольно зароптали и посмотрели на меня, но жестом я велел им успокоиться. Поверженный противник мог изгаляться, как ему вздумается. Это не сделает его поражение менее горьким.
– Это сёгун, которому ты прислуживаешь, изменил своей стране. Нашей стране! – он вскинул и потряс в воздухе кулаком.
Я почувствовал, как на щеке со шрамом дернулся желвак.
– Не забывайся, Кудо-сан. Я не прислуживаю сёгуну. Я – как и ты! – служу лишь стране. И, в отличие от тебя, я клятву не нарушал. Не предавал. От своих слов не отступал.
Я его задел. Я понял это, когда старик зашипел подобно потревоженной змее и оскалился.
– Какую клятву я нарушил, мальчишка? – он вскочил на ноги, готовый броситься на меня, и сразу несколько самураев схватили его за плечи, усаживая обратно на землю.
– Пусть стоит, – я жестом велел им отпустить его.
Старик повел плечами, стряхивая чужую хватку, и вскинул худой, острый подбородок с длинной седой бородой. Он вновь потряс в воздухе кулаком.
– Это сёгун нарушил свои клятвы! Он обещал не трогать монастыри пятьдесят лет – в память о том, что мы заняли вашу сторону в войне против Тайра. Сторону твоего отца, мальчишка.
Боковым зрением я уловил гримасу, пробежавшую по лицу Томоэ. Самураи, что окружали плененного монаха, отвели взгляды.
Он ведь говорил правду. Сёгун нарушил данное им обещание.
– И один раз мы могли стерпеть! Но второй – и сразу же за первым? Да есть ли у твоего сёгуна совесть? Да когда же он нажрется своими податями, отстроит уже все дворцы?!
Старый настоятель говорил и говорил, и его слова рассекали густой, тяжелый воздух подобно взмахам хлыста. Томоэ сцепила зубы и окаменела лицом, и я поступил точно также. Ничто не давало монастырям право восстать. Ничто. Даже если были подняты подати, даже если дважды…
– Дважды? – повторил я вслух, потому что назойливая мысль засела в голове и никак не хотела отпускать.
Старик подавился воздухом и уставился на меня с чувством глубочайшего презрения.
– Да, дважды! Дважды к нам приходили приказы от сёгуна об увеличении податей. Напрасно изводил чернила и пергамент…
– Где они? – потребовал я, и настоятель сперва не понял. – Где эти приказы? – нетерпеливо повторил и уловил на себе взгляд Томоэ.
Старик пожевал губы и окинул меня взглядом с хитрым, оценивающим прищуром.
– Может, дотла сгорели в пожаре, который ты устроил, – выплюнул он.
Я подавил раздражение.
– Монастырь не горел. Ты знаешь об этом лучше меня.
Еще несколько минут он колебался и буравил меня злым взглядом. Наконец, нехотя кивнул, закряхтел и развернулся, подав знак следовать за собой.
Я посмотрел на Томоэ и увидел у нее во взгляде отражение своих же мыслей.
Могло так получиться, что свершилась не одна измена.
А две.
Мы прошли за стариком по пепелищу, по выгоревшей до черноты земле и оказались во внутренней части монастыря: она не были тронута огнем, надежно укрытая высоким выступом скалы. По мягким бамбуковым циновкам мы проследовали за настоятелем в его покои: такие же простые и аскетичные, как и в моем родовом поместье. Ничего лишнего, кроме футона, простой деревянной ширмы-перегородки и низкого столика для каллиграфии. Толкнув в сторону подвижную створку, старик нашел во встроенной в стену нише два свитка и передал мне и Томоэ: из рук в руки. Кажется, спеси у него поубавилось.
Первый – тот, который взял я, оказался за подписью сёгуна Нарамаро Татибана.
Но затем Томоэ, развернув свой, выругалась едва слышно и помрачнела, и я понял, что наши опасения и подозрения были не беспочвенны. Молча сестра протянула мне свиток, и я увидел, что у нее дрожали губы.
Ацуми Татибана – гласила подпись.
Брат-бастард сёгуна.
Предатель.
Я встретился взглядом с Томоэ: ее глаза были холодны, как лед. Помедлив, она кивнула и поднесла к животу раскрытую ладонь.
Я был согласен.
Измену можно искупить лишь смертью.
– Тебе придется вернуться, Таро, – мрачно сказала сестра. – Вернуться и показать вот это, – она брезгливо приподняла свиток с подписью Ацуми-сана двумя пальцами, – отцу и сёгуну.
