Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)
44. Решения
Таро
– Очень плохо, что ты оставил плененных сохэй на попечение Фудзивара. Тебе следовало привезти их с собой.
Совет в шатре сёгуна длился, казалось, вечность.
Я поднял взгляд на Нарамаро-сана, который смотрел на меня с осуждением и недовольством, и сцепил зубы. Его злость была ощутимой. Казалось, я мог протянуть руку и схватить ее – настолько сильно она пропитала шатер, проникнув в самые дальние уголки.
Лживое признания Тадааки-сана лишило возможности наказать меня за побег Йоко. Лишило возможности хоть в чем-то обвинить.
Но сёгун нашел, к чему придраться.
– Я велел сопроводить их сюда, как только Мамору-сан получит подкрепление от Фудзивара.
– Но время уже будет безвозвратно упущено, – скривился Нарамаро-сан.
Единственное упущение времени – этот совет.
Битый час мы сидели за длинным, низким столом: сёгун, отец, я, военные советники и полководцы. Крутили карту, передвигали деревянные фигурки, обсуждали, предлагали, отвергали.
И ни слова еще не прозвучало о том, что было важнее всего. О предателе, засевшем в Камакуре. О лживых письмах, которые он рассылал. Об устроенной для меня ловушке. Но отец молчал, не затрагивая эти темы, и мне пришлось смириться. Лезть с обсуждением впереди него точно не следовало.
– Нам не нужно допрашивать сохэй, чтобы нанести по ним удар, – беспристрастно сказал отец, и Нарамаро-сан нехотя отвернулся и посмотрел на него.
Сегодня разумные аргументы не имели над ним власти.
– Я хочу вернуться во дворец, – помедлив, сказал он, и его министры согласно закивали. – На севере пора наводить порядок. В Камакуре не осталось никакой силы, – еще один выразительный взгляд в мою сторону. – Столица не может быть беззащитной.
Министры все продолжали кивать, и я усмехнулся. Ну, еще бы. Разве они когда-либо спорили с его решениями? Любыми решениями. К моему удивлению, отец согласно прикрыл глаза.
– Если Фудзивара направят людей, я думаю, что мы справимся без…
– Вы отправитесь со мной, – Нарамаро-сан невежливо перебил его. Глаза отца гневно сверкнули, но он промолчал. – Ты и твой сын.
– Кто же позаботится о набегах с моря? – сжав губы в нитку, спросил отец. – Мы тратим уйму времени и сил на эти переходы, и пока еще…
– Асакура позаботятся о набегах с моря, – немедленно отозвался сёгун, перебив его во второй раз.
Очевидно, озвученное решение он вынашивал уже долгое время.
Успел подготовиться к вопросам и возражениям.
– У них недостаточно людей. Тут нужен матерый полководец, и… – изменив своей привычке, отец открыто начал спор с Нарамаро-саном, и тому не пришлось это по нраву.
– Людей хватит с лихвой, – недовольно забормотал он. – Мы выигрывали битвы с куда меньшей численностью. А что до опыта… так когда же его набираться, если дорогу к славе будут вечно перекрывать старики?
Сёгун ласково улыбнулся и даже хохотнул, но вот глаза у него остались ледяными, как реки зимой. Отец растянул губы в такой же лживой, искуственной улыбке.
– Как скажешь, – шелковым голосом согласился он.
Люди потрусливее начинали дрожать, стоило им услышать такой тон в речах Такеши Минамото. Я помнил по сопливому детству, что эти интонации не сулили ничего хорошего: ни для меня, ни для самураев, ни, тем более, для врагов.
– Что мы будем делать с предателем в самом сердце твоего дворца? – отец молниеносно ринулся в атаку.
Он хотел обсудить все наедине, запоздало догадался я. Дождаться, пока чужие любопытные уши покинут шатер, и поговорить с сёгуном с глазу на глаз. Быть может, в присутствии меня, но никак не многочисленных советников и министров. Но теперь, когда Нарамаро-сан первым пошел на обострение, отцу не осталось иного пути. Убивай или будешь убит.
Мужчины за столом зашептались. Сёгун сверкнул разгневанными, злющими глазами, но смолчал.
Он напрасно все это затеял, Нарамаро-сан. Отец был старой, хитрой змеей. Он давно научился играть в эту игру и принял все ее правила. Ради сохранности своего клана, ради жены и наследников.
Услышанное нельзя будет расслышать. Еще вчера можно было делать вид, что никакого предателя нет, как нет и заговора, и измены, и тихих шепотков. Но слова прозвучали сегодня, и их уже не забудут.
Во дворце завелся предатель, и Такеши Минамото это подтвердил.
– Нехорошо ехать неподготовленными, – по-прежнему благодушно и ласково продолжил говорить отец. – Наша недальновидность чуть не стоила жизни моему сыну. Мы не можем рисковать твоей, – его взгляд скрестился со взглядом сёгуна, и я бы не удивился, рассыпься сейчас в воздухе сноп искр.
Нехотя, через силу Нарамаро-сан кивнул. Отрицать очевидные вещи было глупо. И опасно.
– То же еще хранишь то послание? – спросил он и чуть повел плечами.
– Да.
– Вот и славно, – прозвучало совсем наоборот. – Сличим печати и почерки, когда вернемся в Камакуру. Не все печати хранятся в моих личных покоях. Многими из них могут воспользоваться самые разные люди.
Тот подслушанный Йоко разговор между Акико-сан и братом-бастардом сёгуна. Разговор, в котором они планировали вырезать Минамото с корнем. Рассказал ли ему о нем отец?
Я сомневался.
– И раз уж ты заговорил об изменщиках и предателях, – сёгун хрустнул пальцами, соединив руки в замок. – Пора решить судьбу человека, выкравшего мою дочь из дворца.
Внутренне я подобрался, сохранив расслабленное выражение лица. История с Тадааки-саном, который на самом деле спас Йоко и помог ей сбежать все еще точила меня. Смешно говорить о справедливости, когда люди вокруг постоянно умирали, когда сражение сменялось сражением, когда друзья становились врагами, когда руки были по локоть запачканы в крови…
Но участь Тадааки-сана была несправедлива и незавидна. И отец полностью одобрил его задумку. И я… я промолчал, не став спорить, потому что он был прав практически во всем. Это отводило от нас подозрение и позволяло сохранить влияние. Лживое признание Тадааки-сана обеспечивало нам гарантии невиновности…
– … казнь! – сквозь бурное обсуждение до меня донеслись слова одного из министров. – Позорная, публичная казнь другим в назидание!
Я вскинул голову и повел челюстью, с трудом заставив себя замолчать. Хмурый отец сидел напротив меня.
– Я тоже склоняюсь к такому наказанию, – покивал сёгун. – И никакого милосердия. Пусть все увидят, что случается с теми, кто посягает на мою семью. Кто посягает на власть.
Отец молчал. Я завел руки под стол и стиснул кулаки, пытаясь обуздать гнев.
– Что скажешь, Такеш? – сёгун повернулся к нему. – Не слишком ли мягко?
– В самый раз, – проскрежетал отец, едва разомкнув губы. – У нас нет времени возиться. Все нужно сделать быстро.
– Жаль, что ты прав, – Нарамаро-сан покивал.
Захотелось помассировать глаза, но я сдержал себя. Непроницаемое, беспристрастное лицо, повторял я, встречая взгляд сёгуна. Слишком много людей в этом шатре ждут, пока дрогнет маска.
– Значит, решено, – он встал, и все поднялись следом. – Завтра на рассвете мы совершим казнь. И выдвинемся в Камакуру как можно скорее.
– Нужно время, чтобы отправить Асакура весть. И дождаться их самураев, – прохладно урезонил его поспешность отец.
– Тогда отправь кого-нибудь к ним сразу после совета. Я не хочу ждать, – тот небрежно повел плечами, и его взгляд вновь остановился на мне. – Отправь сына, он отлично доставляет послания.
– Как скажешь, – отец клацнул зубами, и несколько министров, что стояли рядом с ним, отшатнулись в разные стороны.
Он не сказал ни слова, когда мы покинули шатер сёгуна и торопливо шли по сонному, погруженному в вечернюю темноту лагерю.
Все союзы, что тщательно выстраивались. Все отношения, что сложились десятилетия назад. Все привычные действия. Все ожидаемые слова.
Всё рушилось прямо сейчас, на наших глазах. Сёгун вел себя непредсказуемо. Он принимал поспешные решения. Он отдавал приказы, которые были ему совсем несвойственны.
Я видел замешательство отца. Он пытался его скрывать, но я слишком хорошо успел изучить привычки Такеши Минамото, чтобы не заметить.
Думал ли он о том, о чем размышлял я сам? О следующей сёгуне. Кто придет на смену Нарамаро-сану? Ему задумчивый старший сын, которого никогда не признает войско? Или безумец Кёсукэ? Взрывной и неконтролируемый, словно лесной пожар. Он и от страны оставит лишь пепел да выгоревшую, выжженную дотла землю…
Но сейчас было не время и не место для этого разговора.
Мы дошли до шатра отца, и он наскоро набросал послание для Асакура.
Я увижусь с Хоши. По груди разлилась теплая волна, и слабо улыбнулся. Повидать с ней было бы славно – при других обстоятельствах.
– Не медли, – сказал мне отец, запечатав послание.
Я дожидался его, стоя спиной к пологу, и, подойдя ко мне, он сжал плечо.
– Поезжай прямо сейчас.
– Почему он указал на меня? В посланники сгодится и простой самурай, – взяв послание, я скрестил на груди руки.
Я был наследником клана, а не мальчишкой на побегушках.
– Нарамаро стал мелочным, – отец оскалился. – Позорная, показательная казнь Тадааки-сана. Это задание для тебя…
Он махнул единственной рукой и тут же сжал ее в кулак. На скулах залегли морщины, когда он нахмурился.
– Я вернусь как можно скорее, – твердо пообещал я.
К разговору про наследие сёгуната тоже стоило вернуться, и поскорее.
Отец кивнул на прощание, и, взяв седельную сумку, я покинул его шатер. Но прежде, чем я покинул лагерь, у меня оставалось еще одно дело. Перехватив поудобнее кинжал в ножнах, который я не мог прикрепить на пояс, я направился вглубь лагеря. Вокруг давно опустилась ночь, и редкие костры уже догорали, и больше не могли рассеивать сгустившийся мрак. Держась в тени, я скользил между шатрами и палатками, между навесами и футонами, что были разостланы прямо под открытым небом, пока не достиг стороны, на которой по негласному уговору разместились самураи Татибана.
Проникнуть в шатер Йоко с задней стороны не составило труда. Полог охраняли трое самураев, и лишь один стоял позади. Я усыпил его, надавив на особую точку на шее, и развел тяжелую ткань, пробравшись внутрь.
Йоко не спала. Настороженная, она стояла у полога и сжимала в ладони два сенбона – неловко и неумела. Она в любой момент была готова выскочить прочь, но, увидев меня, заметно обмякла и укоризненно покачала головой.
– Я могла позвать на помощь, – прошептала она, указав себе за спину, где неподвижно висел полог.
– Я думал, ты будешь спать, – я развел руками.
В темноте ее бледная кожа почти светилась, как и длинная, светлая ночная рубашка, один рукав которой сполз, обнажив острое плечо.
Пришлось заставить себя отвести взгляд.
Йоко смотрела на меня, выжидательно и немного тревожно, и покусывала нижнюю губу – всегда так делала, когда нервничала.
– Я не смогла убедить отца, – она виновато обхватила себя руками. – Он не особо мне поверил. Даже про побег… Я твердила, что сбежала сама, но он готов слушать, кого угодно, кроме меня… даже оговор Тадааки-сана пришелся ему ближе к сердцу.
Она печально вздохнула.
Я не знал слов, способных ее утешить. Что бы я ни сказал – все было бы ложью. Йоко прекрасно видела, что происходит. И прекрасно все понимала.
– Ты сделала то, что было в твоих силах, – я твердо на нее посмотрел. – Не стоит корить себя за решения и поступки других.
– Ты всегда делаешь больше, чем в твоих силах, – она упрямо тряхнула распущенными волосами, и я усмехнулся.
Подойдя к ней, двумя пальцами приподнял опущенный подбородок, чтобы поймать ее смущенный взгляд, который она постоянно отводила.
– Потому что я должен. А к себе ты несправедлива.
На ее губах расцвела неуверенная, робкая улыбка. Но очень быстро погасла, когда Йоко спохватилась.
– Что-то случилось? Ты бы не пришел ко мне просто так.
– А если я хотел тебя увидеть? – и это было правдой. Но лишь ее частью.
Она как-то незнакомо усмехнулась и прикусила губу. Я не стал дольше дурачиться.
– Я уезжаю со срочным посланием для Асакура, но скоро вернусь, – предупредил прежде, чем она начнет волноваться. – Тебе же я хочу передать это, – я достал кинжал, который скрывал, и протянул Йоко.
Она подняла на меня удивленный, ничего не понимающий взгляд.
– Тадааки-сана казнят на рассвете. Это поможет ему избежать позора, – просто сказал я.
Она вспыхнула, задохнувшись гневом и горечью, но мгновенно погасла, словно ветер задул пламя костра, когда оно едва занялось.
– Ты хочешь, чтобы я передала ему кинжал? – спросила она, сомкнув ладонь на его рукояти.
– Я бы сделал это сам, – глухо сказал я и отвел глаза. – Но меня к нему не подпустят. Он заслужил честной, достойной смерти. За все то, что для нас сделал.
– За все то, что он сделал для меня, – Йоко подняла на меня решительный, чистый взгляд и улыбнулась, дернув уголками губ. – Спасибо. Тадааки-сан действительно заслужил умереть, как самурай.
45. Горечь слов
Йоко
– Как ты посмела, Йоко?!
Отец ворвался в мой шатер на рассвете. Я ждала его и потому была готова. Нарамаро влетел порывистым вихрем, взмахом руки сорвал полог и остановился прямо передо мной, тяжело дыша. Его лицо раскраснелось от гнева, глаза метали молнии. Мельком я увидела, что снаружи осталось несколько самураев: войти без дозволения они не посмели.
Я скрестила на груди руки и вскинула голову. Я стояла перед отцом полностью одетая: не собиралась дать застать себя врасплох. Играть с ним и притворяться я тоже не собиралась и потому сказала, постаравшись, чтобы голос звучал ровно и спокойно, несмотря на бешеное биение сердца.
– Потому что Тадааки-сан достойный самурай. И заслужил достойную смерть.
Отец резко выпрямился, словно налетел на стену. Казалось, он не мог поверить своим ушам и глазам. Смотрел на меня так, словно впервые видел.
– Ты… ты дала ему тот кинжал? – Нарамаро прищурился, а я кивнула.
Странно, что он решил уточнить. Мы оба прекрасно знали, что на меня указали самураи, которые видели, как я подходила к уродливой клетке, где держали Тадааки-сана.
Холодная усмешка коснулась моих губ, пока я наблюдала за отцом. От гнева к разочарованию, от ярости к непониманию, от злости к обиде.
– Кто ты, Йоко? Я больше тебя не узнаю. Где та девочка, которую я качал когда-то на руках?.. – прошептал он, и на одно короткое мгновение мне стало его жаль.
– Она умерла, – сказала я правду, не покривив душой. – Твоя жена вытравила ее, пока ты закрывал глаза, отец.
И это тоже было правдой. Все до последнего слова. Если бы Кицунэ по своим причинам не перенесла бы меня в этот мир, то перед Нарамаро сейчас не стояла бы его дочь. Она уже давно покоилась бы в склепе в родовом поместье Татибана. Мертвая и прекрасная, как цветок белого ириса.
Но в тело Йоко попала я, и я собиралась бороться за эту жизнь. Вгрызться в нее когтями и сделать все, чтобы люди, которых я полюбила, люди, которые стали мне дороги, выжили. И выиграли.
Нарамаро отшатнулся и вновь утонул в приступе едкой злости.
– Снова ты за старое, Йоко, – он разочарованно поджал губы в нитку и покачал головой.
– Конечно, за старое, – закивала я, – и буду повторять, пока ты меня, наконец, не услышишь. Но тебе удобно пребывать в неведении, отец. Только вот самурай должен смело смотреть своим страхам в лицо, а ты трус.
Я знала, что за этим последует удар, и не стала уклоняться. Лишь прикрыла глаза, когда отец занес руку. Я намеренно его провоцировала. После пощечины, столь сильной, что у меня зазвенело в ушах, в шатре повисла такая же звенящая тишина. Нарамаро молчал, и я слышала лишь его хриплое, свистящее дыхание.
– Ты можешь бить меня, ты можешь запереть меня, связать, заткнуть рот тряпкой, но это ничего не изменит, отец. Ты позволил Акико творить, что вздумается, а сам закрывал на это глаза! – я посмотрела на него и медленно поднесла к губам руку, чтобы стереть выступившую после пощечины кровь.
Нарамаро полыхнул гневным взглядом, приготовившись что-то сказать, но я резко шагнула вперед и тряхнула головой.
– Мне стало плохо в первый же день в поместье Минамото, я чуть не умерла, провела столько времени в покоях, а ты поверил в какую-то болезнь? Потом я шаталась во время оглашения помолвки и едва не лишилась сознания, и ты опять предпочел ничего не заметить!
Отец вздрогнул, сузив глаза. А я же продолжила говорить – запальчиво, сбивчиво и яростно. Я знала, что если сейчас не достучусь до Нарамаро, не заставлю его прислушаться, то мне уже ничего не поможет.
– А то нападение на нас, отец? Как монахи-сохэй нас нашли? Откуда знали наш путь? Да и были ли это сохэй, за белыми масками сложно сказать… зачем они бросились в погоню за мной и Таро в лес? Кого действительно они хотели убить в этом набеге? Нужно быть дураком, чтобы подумать, что они могли действительно одолеть отряды Токугава и Минамото! А сохэй дураками не были никогда! Так в чем был истинный смысл их налета?..
Я раскраснелась. Нервы были натянуты и накалены до предела. Я сжимала вытянутые вдоль тела кулаки и не отводила требовательного, настойчивого взгляда от Нарамаро.
А тот уже не казался таким равнодушным и разгневанным, как даже несколько минут назад. Он смотрел на меня с незнакомым, странным выражением, но не пытался ни ударить, ни заставить замолчать. Я не могла расшифровать его взгляд, не могла понять, что за эмоции плескались в глубине его глаз, и лишь надеялась, что смогу зародить в нем хотя бы зерно сомнения.
– А потом Акико всеми силами пыталась расстроить нашу помолвку с Таро. Лгала, что умер, что он не выбрался из той ловушки. Пыталась сосватать меня старику – как раз в тот самый момент, когда Акихито покинул дворец. Бросила меня в подземелья. Открыла правду на мое происхождение… да, я сбежала с Тадааки-саном! Во всем твоем огромном дворце нашелся лишь один достойный самурай, который еще не забыл свои клятвы и обеты. Не забыл, что такое долг. Он спас меня! А ты не пожелал слышать… Ты так хотел найти что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы наказать Минамото, что Тадааки-сану пришлось солгать тебе! Чтобы не пострадал невинный человек. А ты мне не поверил, не стал даже слушать. Отмахнулся, как от насекомого!
– Йоко, – охрипшим голосом заговорил Нарамаро и протянул ко мне руку, но я сердито мотнула головой.
– Нет уж! Выслушай сейчас до конца, а потом делай, что хочешь!
Помедлив, отец кивнул, и у меня в душе зажегся робкий огонек надежды.
– И ты знаешь, в глубине себя ты знаешь, что зарываешь глаза. И знаешь, что я говорю правду. Акико меня ненавидит. Ненавидела всю жизнь. А во всех своих бедах винит Минамото и ей плевать, так ли это на самом деле.
– Я люблю ее, Йоко, – печально кивнул Нарамаро и вздохнул. – Я люблю ее, несмотря на безумие.
А меня ты любишь, отец?
Я не стала задавать этот вопрос.
– А мою мать? Кем была моя мать? – слова вырвались непроизвольно, и слишком поздно я прикусила язык.
Об этом спрашивать я тоже не собиралась.
– Твоя мать подарила мне покой в смутные времена, – окинув меня изучающим взглядом, сказал сёгун. – Когда я думал, что мой брак разрушен.
– Понятно… – тускло отозвалась я и шагнула назад, обняла себя за плечи.
Я чувствовала себя опустошенной. В груди под сердцем что-то неприятно царапалось и кололо. Я не должна была родиться. Моя мать была лишь жалкой тенью. Служила заменой Акико, а я – плод случайной ошибки.
Осознавать это было горько и больно. Глупо было надеяться, что сёгун любил женщину, подарившую мне жизнь. Но я надеялась на что-то большее, чем «покой в темные времена». Отец вышибал клин клином.
– Что с ней случилось?
– Она умерла во время твоего рождения, и я забрал тебя во дворец, решив воспитать как нашу дочь. Акико в ту пору тоже потеряла ребенка…
– Это я знаю… – одними губами на выдохе прошептала я.
Стало холодно, и я задрожала. Нарамаро шагнул поближе ко мне, но я резко отпрянула в сторону, и он замер на месте. На его губах появилась печальная, тоскливая усмешка.
– Я виноват перед тобой. Было бы лучше отдать тебя на воспитание в достойную семью. Я надеялся, что Акико обретет покой, когда получит дочь, которая так и не родилась у нас.
– Но она обрела лишь ненависть и злобу. Густую, ядовитую злобу, корни которой давно проросли вглубь нее, в самое сердце, – мрачно пробормотала я, и отец скривился.
– Не надо так говорить.
– Но ты и сам это знаешь, – вскинув брови, возразила я. – Знаешь, что она ненавидит меня и Минамото. Знаешь, почему она делает то, что делает…
– И почему же? – отец ожег меня взглядом, и я повела плечами.
Сил на борьбу уже не осталось. Хотелось просто согреться. И чтобы меня оставили в покое. Эмоциональная вспышка далась мне непросто. Она выпила из меня все силы, сточив под ноль. Я не чувствовала ничего, кроме холода и пустоты, кроме тревоги, ледяными побегами опутавшей сердце.
– У Акихито все еще нет детей… Ты до сих пор не женил Кёсукэ, хотя сейчас он наследник сёгуната следом за старшим братом, который стал калекой. Ты знаешь, что это значит.
Нарамаро застыл. Его лицо одеревенело, и лишь желваки ходили по скулам от того, с какой силой он сжимал челюсть.
– Он безумец, увлекающийся белым порошком. Оставить ему страну все равно, что подписать ей смертный приговор.
– Йоко, – предостерегающе начал сёгун, и я замолчала.
Все было понятно без слов.
– Ты ведь сражался за эту страну, отец. Ты умирал за нее. Твои союзники и друзья умерли за нее.
Нарамаро обжег меня взглядом, и я отшатнулась. В глубине его глаз плескалась непередаваемая мука, в которой можно было с легкостью утонуть. Он протянул руку – вновь – и я заставила себя замереть. Костяшками он нежно погладил меня по щеке, и я подавила внутреннюю дрожь. После замахов и ударов его прикосновения меня скорее пугали, чем успокаивали.
– Ты очень хорошая дочь, Йоко, – он печально улыбнулся и вышел из палатки, оставив меня в растрепанных чувствах.
Когда я рискнула выйти наружу, мне никто не помешал. Повсюду меня по-прежнему сопровождали несколько самураев, но они охраняли, а не препятствовали. После тяжелого, напряженного разговора с отцом мне стало тесно и душно в лагере. Захотелось вдохнуть воздух полной грудью, захотелось одиночества и тишины, и я взобралась на невысокий холм, в низине которого и был разбит лагерь. Самураи последовали за мной.
На вершине я позволила сильному, хлесткому ветру остудить мои щеки. Его порывы трепали волосы, и вскоре гладкий пучок перестал быть таковым. Я зажмурила глаза, представив себя вольной птицей, которая могла сорваться с места и улететь прочь в любой момент.
– Негоже дочери сёгуна бродить здесь в одиночестве.
С другой стороны холма, по утоптанной тропинке ко мне шагал Такеши Минамото. Кажется, случайные встречи стали уже нашей традицией.
– Я не одна, – я указала рукой за спину, где в нескольких десятках метров застыли три самурая.
Мужчина небрежно дернул плечом и приблизился, остановившись на расстоянии шага. Боковым зрением я видела, как он проследил за моим взглядом и посмотрел в ту же строну: на бескрайнее море холмов и долин, распростёршееся перед нами. Где-то вдали, у самой линии горизонта начинался океан.
– Тадааки-сан совершил сэппуку, – будничным голосом сказал Такеши, и я кивнула. – Нож тебе передал Таро?
– Не понимаю, о чем вы говорите, Такеши-сама, – я пожала плечами, и мужчина тонко ухмыльнулся.
– Ты слишком смелая, Йоко-химэ. Смелая и благородная, и это опасно, – в его голосе послышались печаль и сожаление. – Я понимаю, почему мой сын тебя полюбил. Но ты должна быть осторожна. Мир никогда не был добр к женщинам и, тем более, к таким, как ты.
С трудом сглотнув застрявший в горле комок, я подняла побелевшее лицо и посмотрела Такеши Минамото прямо в глаза. Его пронзительный взгляд заставил что-то внутри дрогнуть. Он лучше меня знал, что как именно недобр этот мир к женщинам. Как он может перемолоть их в своей жестокой мясорубке.
– К таким, как я? – шепотом переспросила я и услышала, как он вздохнул.
– Отчаянным и честным, Йоко-химэ, – мужчина едва заметно качнул голой. – В самом деле, тебе нечего находиться здесь одной. Идем, мы должны вернуться в лагерь.
Я послушно кивнула и последовала за ним. В отличие от меня, Минамото свободно разгуливал без охраны. Я шла и видела перед собой лишь его спину, но интуитивно ощущала себя в гораздо большей безопасности, чем когда-либо.
* * *
Таро
Мы возвращались в лагерь вместе с мужем Хоши – Санэтомо Асакура – и его людьми, которые займут наши позиции, когда войско снимется с места и отправится в Камакуру. Короткая поездка меня изрядно вымотала: всю ночь без остановки я скакал, чтобы как можно быстрее достигнуть родового поместья Асакура, и затем вновь практически ночь напролет мы мчались, чтобы вернуться в лагерь до нового рассвета. Сёгун не хотел медлить с возвращением в Камакуру и намеревался выступить как можно раньше.
Отец встретил нас с покрасневшими, воспаленными глазами – явным свидетельством бессонной ночи. Я и сам выглядел не лучше, но у меня была причина. А у него?
– Располагайтесь, Санэтомо-сан, – сказал он мужу Хоши, который и спустя двадцать лет заглядывал ему в рот. – Мы поговорим после.
– Конечно, Такеши-сама.
И не перестал использовать наиболее уважительное обращение, хотя давно стал главой клана в своем праве.
Стоило нам отойти в сторону от самураев Асакура, я почувствовал железную хватку на своем плече.
– Кинжал, Таро? – прошелестел отец голосом, которого боялись многие. – Ты ходишь по краю пропасти! Нарамаро едва тебя не казнил, а ты решил подбросить Тадааки кинжал? И втянуть Йоко?
Я заглянул ему в глаза и с трудом не отшатнулся. Такеши Минамото в гневе был страшен.
– Поступить по-другому было бы против чести, – я заскрипел зубами. – Тадааки-сан спас ее. И меня.
– И ты решил обратить все его усилия в прах?! О чем ты только думал?!
– О том, как смотреть ей потом в глаза, – огрызнулся я. – Зная, что я ничего не сделал для человека, который ее спас.
Он закатил глаза и покачал головой с хорошо знакомой мне усмешкой. Прошептал что-то, почти не разжимая губ, и я скорее прочитал, чем услышал.
– Мальчишка…
Я дернул плечом, но не стал выпутываться из его хватки. Мальчишка или нет, но я сделал то, что было правильно. Я знал, что просить Йоко было риском. И не сказал бы ей и слова в упрек, если бы она отказалась. Но она согласилась, и уже в который раз я восхитился женщиной, ставшей моей.
– Она в порядке?
Отец кивнул, и я с трудом подавил вздох облегчения. Больше всего я переживал за последствия для нее.
Мы вошли в шатер главы клана Минамото, и следом слуги сразу же внесли рис с рыбой и чай. Пока я утолял первый голод, отец, сидя напротив меня за низким столом, один за другим выкладывал на нем свитки – послания, которые я пропустил.
– Томоэ пишет, что сама возглавила своих людей. Твоих пленных взяли под охрану Фудзивара. Она и Мамору будут ждать нас на перекрестке на границе ее земель.
Я глотнул чая и прикрыл глаза. Какое же блаженство сидеть на тонкой циновке и пить горячий чай после суток быстрой скачки, постоянно находясь в седле.
– Но из дома вести похуже, – отец нахмурился, и меж бровей появился глубокий залом. – Восстание затронуло и часть наших крестьян. Рисовые поля брошены, урожай не убран. Монастыри вспыхивают один за другим…
Блаженство улетучилось, словно его и не было. Я резко выпрямился и собрался, одним жестом отодвинул в сторону чашки и пиалы. То, что наши крестьяне могли добровольно покинуть землю, казалось немыслимым. Представить это еще несколько недель назад было невозможно, но теперь подобное стало реальностью.
– Как матушка? – спросил я о том, что было важнее всего.
Восстание будет подавлено, его зачинщики – наказаны. Люди вернуться к своим делам, и поздно, но рис будет убран с полей. В монастырях воцарится мир – ценой человеческих жертв. Так было и так будет всегда, и это колесо никому не под силу остановить. И потому, среди шума и суеты, в первую очередь меня волновали совсем иные вещи.
– Я запретил сообщать ей об этом. Она ничего не знает, – отец повел плечами. – Ждет нас домой, – его губ коснулась суровая, мимолетная улыбка.
Возможно, это был наилучший выход.
Заметив, что я насытился, он потянулся за картой, которую я помог разложить на столе.
– Я думаю, что мы должны разделиться. Снова, – тяжело обронил он, и целая буря всколыхнулась во мне.
Злость, неприятие, страх, недовольство, несогласие.
Я вскинулся на него, готовый броситься в атаку в любую секунду, и наткнулся на ледяной, застывший, абсолютно неживой взгляд. Порой я думал, что однажды увижу в его глазах гладкое отражение стальной катаны.
Я не спросил еще, как именно мы разделимся. Кто, куда направится.
Это было ненужно, потому что внутри себя я заранее знал ответ. Знал, что отец намеревался мне приказать.
Знал и отчаянно, отчаянно не хотел исполнять его приказ. Впервые в жизни.
– Так нужно, Таро, – с нажимом произнес он, и я сжал губы.
Я прекрасно, прекрасно знал, что такое долг. Вся моя жизнь была ему подчинена. Как жизнь каждого самурая.
Но сегодня что-то внутри сопротивлялось. Скрежетало на сердце стальными когтями, заставляло меня стискивать челюсть и медленно выдыхать через нос, чтобы не утратить над собой контроль.
– Я не хочу ее оставлять, – сказал я, глядя в невыносимые, темные глаза Такеши Минамото.
Он прикрыл их, и меж бровями появился еще один залом.
Я чувствовал себя глупым щенком; мальчишкой без чести и достоинства, который вздумал прикрываться женщиной. Я ждал, что отец меня осудит. Выругает, быть может, и я был к этому готов. Я не собирался оправдываться, но и отступать тоже. Что я за самурай, если отступлюсь от своего слова?.. Что я за самурай, если не могу постоять за то, что мне дорого?..
Но отец сказал совсем другое.
– Я знаю, сын.
Я шумно выдохнул, осознав, что уже какое-то время задерживал дыхание.
– Но ты сделаешь это. А я присмотрю за ней во дворце, – он бросил на меня короткий взгляд и перевел его на раскрытую карту.
Я с силой растер виски и глаза. Отцу не нужно было ничего больше говорить: я хорошо знал историю нашего клана. Сколько раз он делал то, что должно? Сколько раз он этого не хотел? Оставить жену на попечение самураев и союзников и обменять себя на отца, моего деда, которого удерживали Тайра? Попасть к ним в плен и провести в клетке под землей почти год, не зная, что у него родилась дочь?
И он прав. Я должен сделать то же самое, иначе как я смогу смотреть Йоко в глаза?
– Покажи мне ладонь, – велел он вдруг, и я нутром почувствовал, о какой руке идет речь.
Той, что со шрамом от пореза, который я сделал, когда приносил ей клятву.
Я молча протянул ладонь, и отец также молча внимательно ее оглядел.
– Я никогда не думал, что мой сын будет так рубить с плеча.
– Я не только твой сын, отец, – сказал я глухо и отвел глаза. – Но еще и своей матери.
И он ухмыльнулся, безуспешно попытавшись спрятать за кашлем смешок.
