Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

41. Путь на юг

Йоко

На следующий день пришли вести, которые в очередной раз взбудоражили лагерь. Таро получил долгожданное послание от отца. Такеши Минамото писал, что встретился с отрядом сёгуна на южном побережье страны. С тем самым отрядом, который якобы направлялся на север, чтобы помочь самураям Таро подавить вспыхнувшие в нескольких монастырях волнения.

Медлить было нельзя. В любой момент мог вернуться Кёсукэ, и даже Боги не ведали, какие мысли бродили в его безумной голове. Мамору-сан еще не вернулся от Фудзивара и не привел с собой подмогу, но Таро все равно решил не ждать и разделил свой уже очень немногочисленный отряд: часть вместе с пленными монахами-сохэй останется ждать Мамору-сана, а другую часть он уведет с собой на юг, и как можно скорее.

Я готовилась к долгим уговорам и протестам, ожидая, что за возможность отправиться вместе с ним мне придется побороться. Я думала, Таро скажет, что я должна остаться вместе с самураями и дождаться Мамору-сана и Фудзивара, но он в очередной раз меня удивил.

Вечером того дня, как он получил от отца послание, Таро нашел меня на берегу ручья. Я старалась побороть свой страх и потому проводила много времени, смотря на воду. Я старалась не вспоминать, как едва не захлебнулась и чуть не утонула, когда стихия поглотила меня с головой.

Я сидела на высоком валуне, пытаясь подавить дрожь, и Таро опустился прямо на землю рядом со мной. Со сдержанным вздохом он вытянул ноги и поправил чуть съехавший на бок ворот короткой куртки. Показалась полоска кожи на груди, и я с трудом отвела от нее взгляд.

– На рассвете мы отправимся на юг, – сказал он, немного помолчав.

В лесу вокруг нас пели птицы. Вода с мерным, тихим журчанием бежала по камням, и в теплых лучах солнца она казалась почти золотой. Природа казалась обманчиво-спокойной, и это спокойствие резко контрастировало с царившей в лагере атмосферой.

Догадываться о предательстве в Камакуре – это одно. Но теперь Таро получил доказательства – письмо отца, и подозрения, мерзкие и болезненные сами по себе, стали реальностью. Кто-то, наделенный властью и влиянием, намеренно заманивал его в ловушку на севере, и цель была очевидна: его смерть.

Я бросила на него косой взгляд из-под ресниц. Но прежде, чем я успела что-то сказать, он заговорил сам. Наверное, прочитал на лице все мои мысли.

– Ты поедешь со мной. Нарамаро-сан сейчас также на юге. Я думаю, что вы должны встретиться.

Мой жених смог удивиться меня – в очередной раз.

– Зачем? – совершенно искренне удивилась я.

Я думала, что мне придется буквально умолять Таро не отправлять меня к Фудзивара. Я думала, что он не согласится, и тогда мне, по меньшей мере, придется сбежать. Но он сказал сам, что я должна поехать с ним, а ведь этот путь был полон опасностей.

– Твой отец, быть может, поверит тебе, если ты расскажешь про Акико-сан и Кёсукэ. Мне – нет, – спокойно отозвался Таро.

Но я видела, что это спокойствие – напускное. Решение оставить меня далось ему непросто. Он сидел, нахмурившись и скрестив на груди руки. Его сжатые челюсти, морщины на лбу, сведенные на переносице брови, окаменевшее лицо – весь его вид буквально кричал о том, как сильно он противился изнутри решению, которое принял сам же.

– Почему ты так думаешь? – я прикусила губу и чуть подвинулась к нему на валуне. Скользнула ладонью по теплой, нагретой за долгий солнечный день поверхности камня и коснулась его плеча.

Таро прикрыл глаза, обдумывая ответ.

– Ты его дочь, – сказал он. – Отец говорил, что наш союз с сёгуном уже не тот, что прежде.

– Ты думаешь, что отец обвинит тебя во лжи? Тебя и Такеши-саму?

– Да, – он кивнул. – Кёсукэ уже достиг Камакуры. Его письмо найдет сёгуна раньше, чем мы, но если ты поговоришь с ним… быть может, он тебя послушает.

Я механически кивнула и прикусила губу. Я совсем забыла про сумасшедшего старшего брата.

– Что ты ему тогда сказал? Когда он уехал? Почему он уехал?

Таро невесело усмехнулся и покосился на меня. И в то мгновение я поняла, что правды от него я не услышу.

– Я наговорил на государственную измену, – он поднял с земли камень и зашвырнул его далеко в ручей. – Один лишь факт твоего нахождения здесь, рядом со мной – уже измена.

– Но я пришла к тебе сама! Я сбежала сама, и Тадааки-сан…

– Человек отца, который по его приказу следил за сёгуном и его семьей, а потом выкрал его же дочь прямо из под-носа матери и старших братьев? – иронично договорил за меня Таро, и я вспыхнула.

– Она мне не мать!

Но довольно быстро замолчала, когда смысл сказанного дошел до меня в полной мере. Прежде я никогда не задумывалась, как случившееся выглядело со стороны. Но сейчас Таро нарисовал просто чудовищную картину. Из его слов следовало, что все Минамото – государственные изменники. которые заслужили казнь.

– Я могу сказать, что сбежала сама… – нерешительно заговорила я, лихорадочно пытаясь сообразить, можно ли как-то уменьшить те разрушения, которые уже причинили мои действия. – Без помощи Тадааки-сана…

– Отец никогда не станет врать, – Таро равнодушно пожал плечами. – И Кёсукэ видел Тадааки-сана. Он сопоставит одно с другим. Он отупел из-за белого порошка, но не настолько.

– Таро! – я вцепилась обеими ладонями ему в плечо. – Я не… я не хотела, и я даже не думала, что…

Он свирепо мотнул головой.

– Здесь нет твоей вины, Йоко, – строго сказал он и накрыл рукой мои пальцы. – Мы сможем с этим разобраться… но тебе придется поговорить с отцом.

– Конечно, – кивнула я и облизала побледневшие губы. – Конечно.

Я подвинулась к нему еще и тесно прижалась боком к плечу, и тайком принялась разглядывать его повернутое в профиль лицо. Волевая линия челюсти и подбородка, сцепленные зубы, которые выдавала напряженная жила на скуле, устремленный вперед, цепкий взгляд… Дрожь прошла по телу, и я сердито одернула себя. Сейчас было не время и не место, но когда он сидел так близко, всем своим видом олицетворяя спокойствие и силу, когда я чувствовала исходящую от него уверенность, то не могла удержать свои мысли.

Таро поднялся с земли, поправил на поясе ножны с катаной и посмотрел на меня.

– Идем, уже пора есть и ложиться. Мы выдвинемся еще до рассвета.

Я по-прежнему носила его одежду, что была мне сильно велика. Пояс на куртке и штанах приходилось завязывать в несколько оборотов, и все равно они болтались на мне, словно на жерди. Самураи провожали меня взглядами искоса или исподлобья, но заговаривать со мной не смел никто, кроме Тадааки-сана. Мы с ним были сообщниками, как сказали бы в моем старом мире.

Когда скромный ужин, состоявший, как и всегда, из риса, чая и выловленной из ручья рыбы, закончился, и у костра осталось лишь несколько человек, в числе которых была я и Таро, он, окинув меня долгим, внимательным взглядом, сказал.

– Ступай в палатку Йоко. Я лягу под навесом.

– Почему?.. – спросила я шепотом, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Внутри себя я знала ответ на этот вопрос.

Он усмехнулся.

– Ты моя невеста, Йоко. Мы не должны делить ночлег.

– Но в ту первую ночь… когда я очнулась, ты был рядом! – я цеплялась за соломинку.

– Ты были при смерти тогда. Конечно, я должен был быть рядом, – Таро вновь улыбнулся: самыми уголками губ. Но когда он заговорил, в голосе веселье не звучало. – Ступай, уже поздно. Завтра будет очень долгий день.

Это прозвучало как приказ. Мягкий, любезный, но приказ, и мне пришлось подчиниться. В палатку я вернулась в одиночестве и с сожалением.

Наверное, к некоторым вещам я не привыкну никогда, но и не восхищаться тем, как он пытался сберечь мою честь – даже от меня самой – я не могла.

Таро меня не обманул. Наступивший очень быстро следующий день и впрямь оказался долгим. И трудным. Как и все последующие дни.

Мы находились в дороге от заката до рассвета, и я ехала верхом сама. На той самой смирной кобыле, которая спасла меня и принесла в лагерь. Компанию мне чаще составлял Тадааки-сан, потому что Таро то опережал строй и возглавлял его, то замыкал и плелся в самом конце, то отправлял во все стороны дозорных, то пропадал куда-то и появлялся в группе из нескольких человек…

Тадааки-сана же я, признаться, и не ожидала увидеть с нами. Я думала, Таро отсылает его к Фудзивара, и удивилась, когда он остался. В один из первых дней я заговорила об этом с ним самим, и мужчина, встретивший уже немало зим, посмотрел на меня, как на глупое дитя.

Он ничего не сказал. Я догадалась сама – спустя время.

Конечно, он поехал с нами. Он предал сёгуна, хотя был должен служить ему. Он переметнулся к Минамото. Он помог мне сбежать.

Он ехал с нами, чтобы мой отец мог его казнить – если пожелает. И ехал по доброй воле, без кандалов и без принуждения.

Мы провели бок о бок немало часов, и я подозревала, что Таро приказал ему развлекать меня. Иначе я никак не могла объяснить, почему он ехал рядом и смиренно выслушивал все мои вопросы. И даже, порой, отвечал на них чем-то большим, чем парой слов.

– Почему вы выбрали Минамото? – раз за разом спрашивала я его, и однажды он сказал.

– Такеши-сама должен был стать сёгуном. Тогда бы все сложилось иначе.

– Но он не мог… – растерянно отозвалась я, поймав взглядом затылок Таро где-то впереди нас. – С одной рукой…

– Он величайший самурай, чье имя навеки вошло в историю нашей страны, – упрямо насупился Тадааки-сан. – Править должен был он. С одной рукой или нет, он по-прежнему участвует в сражениях и возглавляет армию. Когда требуется. И у него достойные сыновья.

– Акихито тоже достойный, – выпалила я прежде, чем успела подумать.

Мне стало обидно за старшего брата. Он старался, как мог. Даже несмотря на балласт в виде Акико, Кёсукэ и собственной ноги, что тянул его к земле.

– Он калека, – жестко и жестоко отрезал Тадааки-сан. – Он никогда не сможет повести за собой армию. А Кёсукэ-сан – зависимый безумец.

Он рубил правду с плеча, не считаясь ни с чьими чувствами, в том числе, с моими, ведь говорили мы о моей семье.

Такеши Минамото без руки по-прежнему оставался величайшим самураем, которому поклонялась половина страны. Мой старший брат, который хромал, в глазах других был лишь жалким калекой. Так чудовищно несправедливо и бесчеловечно. Но о милосердии и жалости в этом мире и с этими людьми говорить не приходилось. Они встречались со смертью каждый день и не боялись ее. Они видели, как умирали другие. Они убивали сами. Они терпели боль и были готовы терпеть пытки.

Интересно, сколько таких, как Тадааки-сан, найдется по всей стране? Которые смотрели на семью сёгуна, нахмурившись и скривив губы. Акихито, Кёсукэ, Акико… Нарамаро Татибана пришел к власти через кровь и войну, когда Такеши Минамото целиком вырезал клан Тайра, подчинил себе Токугава – клан своей жены и заключил союз с Асакура. А после – убил его главу, старика Дайго, и позаботился о том, чтобы новый глава стал полностью от него зависим. Такеши Минамото пережил войну, плен, смерть своей родни, пытки. Он лишился руки. Никто не сделал для победы больше, чем он, и, конечно, люди ожидали, что сёгуном станет он.

Но он сам ступил в сторону, и место сёгуна занял мой отец. Прошли годы, одно поколение почти сменило другое, но из наследников у моего отца: калека, безумец и бастард.

Я вновь посмотрела на Таро и закусила изнутри щеки.

Если всего лишь двадцать пять лет назад сёгун пришел в класти через войну и кровь, то почему бы этому не произойти и теперь?..

Так размышляли многие.

Так совершенно точно размышлял Тадааки-сан.

А Минамото?..

* * *

В последний вечер перед тем, как мы должны были достичь земель клана Асакура, по которым пролегала южная граница империи, и встретиться с нашими отцами, поздним вечером Таро, изменив своему правилу, пришел ко мне в палатку.

Когда я заметила движение полога, то даже не поверила своим глазам: настолько не ожидала никого увидеть. Я привыкла, что, когда я уходила в палатку, никто меня не тревожил до самого утра, и это правило, установленное им самим, Таро соблюдал неукоснительно.

Но в тот вечер все пошло иначе.

Я переплетала на ночь косу, когда он вошел, чуть пригнувшись. Гребень выпал из рук, и я резко повернулась к нему.

– Позволишь? – спросил Таро, и неуместная, горькая улыбка появилась на моих губах.

Я бы хотела, чтобы он проводил со мной каждую ночь.

Он опустился на циновку напротив меня – как и в тот день, когда мы оставались наедине в последний раз.

– Завтра мы пересечем границу с Асакура, – сказал он.

– Клан твоей старшей сестры.

– Едва ли нас будет встречать Хоши, – Таро повел плечами.

Он вдруг бросил на меня резкий взгляд, от которого в груди что-то болезненно сжалось.

– Ты выглядишь гораздо лучше, чем в самый первый день, когда кобыла принесла тебя в лагерь.

Вроде бы простые слова, тогда почему щекам стало так жарко?.. Я посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за долгое время не искоса, не вскользь. Если я оправилась после всего, что случилось, когда я сбежала из дворца, то Таро, казалось, стал старше разом на несколько лет. Недавно он снял повязку, и теперь к шраму через всю щеку добавилась свежая отметина, едва не лишившая его глаза. К счастью, удар пришелся по касательной, и лишь разрубил надвое бровь. Рана еще не зарубцевалась до конца и, кажется, болела. Таро часто морщился, когда думал, что никто не видит.

Но дело было не в шрамах, и даже не в жесткой щетине, которая была неизбежна во время похода. Изменился его взгляд. Выражение глаз – и не из-за удара. Чем ближе мы были к югу и землям Асакура, тем тяжелее Таро смотрел по сторонам. Тем чаще хмурился и поджимал губы. Он готовился к тому, что ждало нас там.

– Йоко, я хочу, чтобы ты пообещала мне не вмешиваться. Что бы завтра ни произошло. Я хочу, чтобы ты молчала.

Он намекал на то, что случилось, когда Кёсукэ появился в лагере следом за Тадааки-саном. Я заговорила, хотя он просил меня остаться в палатке.

– А что может произойти?

Он выглядел так, словно ехал на казнь. А не на встречу, в том числе, с родным отцом.

Таро беззлобно усмехнулся и пожал плечами.

– Все, что угодно. Но ты должна молчать. Что бы ни сделал сёгун… как бы он со мной ни поступил… разговоры с отцом ты будешь вести, когда вы останетесь наедине. Не при войске.

Тревога всколыхнулась во мне, и я оттянула воротник куртки, когда стало трудно дышать. Таро проследил за моим движением жадным взглядом и на несколько долгих мгновений буквально прикипел к выпирающей ключице, которую больше не скрывала ткань куртки.

– Но там будет твой отец… – сказала я почти умоляюще, и сама поморщилась от того, как жалко прозвучал голос.

– Если он будет, против решения сёгуна он не пойдет, – все с тем же убийственным хладнокровием жестко отрезал Таро, и я вспомнила, как говорила с Тадааки-саном.

Никакой жалости. Никакого снисхождения. В первую очередь – к самому себе.

Но я не была самураем и поэтому подалась вперед, опустившись на колени напротив Таро. Теперь мы сидели так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Он не двигался: не отстранился, то и не подвинулся ко мне. Я погладила его костяшками пальцев по широкой скуле и закусила губу.

– Я буду молчать, обещаю, – прошептала я.

Он бы ни за что не заговорил со мной об этом, если бы в самом деле не ожидал каких-то решительных действий от сёгуна. Если он пришел, значит, риск велик.

В моих силах сделать так, чтобы к этому не добавился позор при всем войске, если я влезу с неуместными криками.

Он чуть кивнул и, накрыв мою руку своей, заставил меня раскрыть ладонь и прижался к ней щекой.

Я сморгнула непрошенные слезы, утонув в его глубоком взгляде. Мы сидели, смотря друг другу в глаза, и повисшая тишина казалась оглушительной. Время для меня будто остановилось. Мысли в голове смешались, и, казалось, я то проваливаюсь в бездну, то взлетаю над землей до головокружения.

Я прижалась к его лбу своим и крепко зажмурилась, вдохнув его запах, в котором дым от костра смешался с металлом, лесом, кровью и потом.

– Не надо, Йоко, – он хотел покачать головой, но я обняла его лицо ладонями, не позволив отстраниться, и поцеловала. На моих губах осела горечь, как и на его. В каждом моем жесте, в каждом движении сквозила обреченность и тоска, но когда руки Таро, помедлив несколько мгновений, стальными оковами сомнкнулись вокруг меня, когда он сжал мои ребра так, что перехватило дыхание, я почувствовала, как все прочии эмоции снесла волна чистейшего желания.

Я застонала прямо ему в губы, и Таро содрогнулся. Его руки, обжигая прикосновениями, проникли под куртку, сорвав пояс резким, коротким движением. Ладони заскользили по ребрам и обняли, сжали мою грудь: бережно, но сильно. Я рванула в сторону воротник его кимоно и приникла губами к шее, затем спустилась к плечам, жадно целуя горячую, терпко пахнущую кожу. Я хотела, чтобы запах его тела стал моим. Я хотела раствориться в нем, став единым целым.

Я не успела опомниться, как моя куртка оказалась на земле. От вечерней прохлады я мгновенно покрылась мурашками, и Таро, рванув свое кимоно, усадил меня к себе на колени, и я прижалась к нему кожа к коже. Он был привычно горячим, и от близости к нему меня снова бросило в дрожь.

Он расплел мои волосы и пропускал сквозь пальцы тяжелые пряди, а его губы оставляли на нежной коже красные отметины, но лишь там, где они будут скрыты от посторонних глаз.

Бедрами я почувствовала его возбуждение и, чуть прогнувшись, потерлась о его пах, заставив Таро застыть на несколько кратких мгновений. Он шумно выдохнул и жадно глотнул воздуха, и, воспользовавшись его короткой заминкой, я надавила ладонями на грудь, заставив лечь навзничь, а сама оседлала его бедра. Перебросив волосы на одно плечо, я склонилась и сделала то, что хотела уже очень давно: поцеловала шрамы от ожогов, что шли едва ли не от плеча и по ребрам спускались до паха.

Казалось, каждый раз, когда мои губы касались кожи, по телу Таро проходил слабый разряд тока. Он вздрагивал и судорожно вдыхал, а его руки все крепче и крепче сжимались на моих плечах. Дойдя поцелуями до пояса с катаной, я с трудом развязала неподатливые, жесткие ремни и хаотичными, рваными движениями стянула с него штаны.

Он почти сразу же поднялся и, перевернувшись, подмял меня под себя. Я встретилась с Таро взглядом: он смотрел жадно и жарко. Легким, ласкающим движением скользнул ладонью под пояс моих штанов, погладил бедра с внутренней стороны и заставил меня раздвинуть ноги, упершись между ними своим коленом. Я сжимала ладонями его плечи и не отводила взгляда от лица: мне нравилось наблюдать, как страсть одерживала верх над привычной сдержанностью. Он стискивал челюсть, стараясь не торопиться. На широких скулах появились два крошечных пятна румянца. Ресницы трепетали, когда он прикрывал глаза и давил внутри себя стон.

Таро смотрел мне в глаза, пока ласкал, пока медленно входил, и я подавалась ему навстречу бедрами, желая быстрее и глубже, а он хрипло смеялся и качал головой, сцеловывая все возражения с моих губ.

Опираясь на локти по обе стороны от моей головы, он неторопливо толкался, а я извивалась под ним и царапала ногтями гладкую поверхность футона, сгорая от собственного желания. Я водила ладонями по его мощной, напряженной спине, ощущая пальцами, как он взмок и покрылся испариной, и эта мысль кружила мне голову едва ли не сильнее, чем толчки Таро внутри меня. Мысль, что вот он – мой мужчина, со всеми его шрамами и отметинами, с хриплыми, гортанными стонами, с капельками пота на шее и спине, пропахший дымом и костром, и мы занимаемся с ним любовью на походном футоне, едва ли не на земле, в палатке посреди лагеря, даже до конца не раздевшись, и на мне мужская одежда, и он все равно хочет меня, и берет так жадно и трепетно одновременно…

Не выдержав собственных чувств, силясь вытолкнуть их из груди, я застонала, и Таро навалился на меня и заткнул рот своей ладонью. Я укусила его, и он зашипел, и толкнулся сильнее, и я охнула, ощущая его внутри до предела.

– Тише, моя милая, тише, – зашептал он, смахивая с моего лба налипшие прядки.

А я не знала, как можно быть тише, когда внизу живота скручивалось и раскручивалось тугое огненное колесо, и по венам текла уже не кровь, а огонь, и каждый толчок задевал внутри какую-то точку, и было так остро, и так сладко…

Когда оргазм накрыл меня, я укусила Таро за плечо, и он не на шутку зарычал, оттянув мою голову назад за волосы. Он навалился на меня, вновь закрыл рот ладонью и кончил сам спустя несколько долгих, резких толчков.

Я лежала, запрокинув голову, и пыталась отдышаться. Потолок палатки, как и весь мир, просто плыл перед глазами. Казалось, я забыла даже свое имя.

Таро подтянул меня к себе, и устроил нас обоих на футоне. Одеялом нам послужило его кимоно. Я привалилась к его боку, положила голову на плечо и прикрыла глаза. Клонило в сон, по телу мягкими волнами расходилась нежная нега. Я почти задремала, когда его рука скользнула на живот, и, откашлявшись, он сказал.

– Если будет сын… назови его…

– Нет! – не сразу, но я вынырнула из своего сладкого забытья, и резко повернулась к нему.

Он так смотрел на меня… словно уже прощался. Вся нежность, на которую он был способен, виднелась сейчас в его смягчившемся взгляде.

– Не смей так говорить! – я сердито ткнула пальцем ему в грудь. – Ты сам назовешь нашего сына. Я не желаю слушать ни о чем ином!

И он сдался. Перехватив мою ладонь, прижал к губам и поцеловал тыльную сторону.

– Как скажешь, Йоко-химэ.

* * *

На следующий день на границе земель Асакура нас встречал сёгун.