Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

57. На что мы готовы ради любви

Йоко

Я нашла Таро в саду. В окружении трех самураев он стоял в беседке с резной красной крышей на островке посреди пруда, к которому вели четыре мостка со всех берегов, и созерцал природу. Он был не один: рядом с ним с ноги на ногу переступал Кенджи.

Пока я мчалась сюда так быстро, как могла а неудобном кимоно, успела остыть и хорошенько все обдумать. И лишь потому неспешно подошла к нему, а не налетела в порыве чувств и эмоций.

Вести расползлись по дворцу быстро. Таро попросил поединок с Кёсукэ, решив, что не станет дожидаться суда. У него было такое право, и отец не мог ему отказать. А сегодня утром об этом объявили официально. Два спокойных дня было даровано мне с момента, как я вырвалась из грязных рук Ацуми-сана, и вот они подошли к концу.

– Йоко-химэ! – Кенджи заметил меня первым и помахал рукой, приветливо улыбнувшись.

Возможно, не влюбись я в Таро, его младший братишка стал бы моим любимым Минамото. Характер у него удивительным образом был легче, чем у отца и старшего брата.

Таро обернулся и посмотрел на меня, и я проглотила все слова, что жгли язык. Вздохнула и пригладила выбившиеся из тугого пучка волосы. Перевязанная рука с царапиной, оставленной кинжалом Ацуми-сана, ныла. Но, думаю, моя боль и на четверть не была столь сильной, как боль Таро после ранения стрелой в плечо. Дзиро-сан, которого я заходила проведать накануне, объяснил мне, что такое бронебойный наконечник, и от его слов в жилах стыла кровь.

И Таро собрался сражаться!

С такими ранами!

Против безумца Кёсукэ!

Негодуя, я фыркнула, безуспешно пытаясь взять себя в руки. Не при Кенджи. Не при самураях.

– Здравствуй, Йоко, – как ни в чем не бывало улыбнулся мне Таро одними глазами.

Конечно, он догадался, почему я пришла. Но делал вид, словно ничего не случилось!

– Я, пожалуй, оставлю вас, – Кенджи – верх дипломатичности – посмотрел на брата, чуть кивнул мне и легко сбежал по одному из мостков на берег.

От группы самураев отделился мужчина и последовал за ним.

Мы с Таро остались вдвоем. Стиснув зубы, я ступила на деревянную поверхность мостка и приблизилась к нему. Он встречал меня, заведя за спину руки, и в обычном кимоно он вдруг показался мне закованным в броню. Было что-то в его взгляде, в его позе, в том, как он держал голову, как смотрел на меня, как двигался. Все слова из головы улетучились, и захотелось просто подойти к нему и уткнуться лбом в широкую грудь.

Я сдержала себя.

Ему нужно, чтобы в него верили, а не хоронили раньше времени, не лили понапрасну ненужные слезы.

Он мог победить. Он не вызывал бы Кёсукэ, не будь у него надежды победить.

Я стояла перед ним, растерявшись, и молчала, и постепенно взгляд Таро смягчился.

– Я не могу иначе, – сказал он просто и спокойно.

Как будто мне от этого легче!

Пришлось крепко стиснуть кулаки, спрятав руки в длинных рукавах кимоно, и кивнуть.

– Я понимаю, – сказала я, солгав.

Судя по усмешке Таро, мою ложь он легко раскусил.

– Кёсукэ – это как гнилой зуб. Его надо вырвать с корнем, иначе он погубит весь организм.

Я не чувствовала к нему ничего родственного, но меня все равно перевернуло от столь прямой и циничной формулировки. Наверное, со своей стороны Таро был прав. Кёсукэ методично и упорно пытался его погубить все то время, которое я застала в этом мире. А сколько было до того?.. Ему одному известно, в чем в запале клялся мой старший брат. Как угрожал, как обещался убить.

Я подошла к нему вплотную, почти прикоснувшись плечом, и повернулась к воде. Гладь пруда была спокойной и глянцевой, словно зеркало. Ни единая рябь не пробегала по ней, и серыми пятнами на ней отражались тяжелые, свинцовые тучи. Осень в Камакуре выдалась дождливой.

– Если я не сделаю, сделает отец, – Таро с минуту косился на меня, а потом заговорил.

Я кивнула. Для Такеши Минамото это было логично.

– Но он же не может сражаться с ним? – уточнила я на всякий случай.

– Не может, – он ожесточенно мотнул головой. – Он замыслил другое, но я не позволю этому случиться… Там будет один исход: позорная смерть Кёсукэ, сэппуку отца. Нет.

Таро свирепо выдохнул и стиснул левой ладонью деревянный поручень перил, которые окружали беседку. Мне показалось, я услышала треск и скрип дерева, когда он за него схватился. Я осторожно накрыла ладонью его пальцы и чуть сжала, и постепенно почувствовала, как расслабилась его рука.

Мне не хотелось больше ничего спрашивать. Наверное, такова судьба Минамото: сыновья спасают отцов. Такеши однажды спас своего отца от клана Тайра, сдался вместо него в плен, пережил долгое заключение, пытки, а в конце смог бежать. Теперь Таро собирался сделать нечто похожее уже для него самого.

Я опустила взгляд на наши переплетенные руки и невольно посмотрела на плоский живот, скрытый кимоно и поясом-оби.

Но как быть с тем, что больше мы не принадлежим только самим себе? Что у нас будет ребенок, и этот ребенок должен знать своего отца! Поэтому его отец должен выйти из поединка победителем!

Я сильнее сжала его ладонь и закусила губу.

– Когда?

– Через пару дней, – он пожал плечами и поморщился: свежая рана напоминала о себе при каждом движении.

Он не сможет сражаться правой рукой. Ему придется держать катану в левой, и, как бы ни был хорош Таро, второй рукой он владел не столь умело.

Нельзя раскисать, сказала я себе. Нельзя. И ему нельзя ничего говорить. Он никогда не простит мне сомнений, какими бы они ни были обоснованными. И поэтому я лишь прижалась щекой к его здоровому плечу и прикрыла глаза, наслаждаясь тишиной вокруг нас.

Наверное, отец обрадовался, когда ему в руки попало прошение Таро. Он не знал, как вытащить Кёсукэ, и шанс подвернулся сам. А уж как обрадовалась Акико… Интересно, что сказал сыну Такеши Минамото? Я не спрашивала, потому что догадывалась: доволен он не был.

– Йоко, – его голос донесся до меня словно издалека. Я подняла голову и посмотрела на него снизу вверх: Таро улыбался уголками губ. – Прежде, чем я сражусь с Кёсукэ, я хочу провести брачную церемонию с тобой. Сёгун согласился, и твой брат сказал, что засвидетельствует наши клятвы.

На лице сама собой расцвела радостная улыбка, даже несмотря на мое тягостное предчувствие. Но минуло мгновение, а сердце вновь сжали болезненные тиски. Тревога за Таро все усиливалась. Я думала, что успокоюсь, когда увижу его, но на деле же стала лишь больше беспокоиться. Он не оправился от ран. Как бы он успел, если из одной битвы его швыряли в другую? Практически без отдыха, без восстановления. Он раз за разом пересекал страну с севера на юг, с востока на запад и обратно, проводя в седле недели и месяцы. Он сражался с сохэй, получал раны, которые едва начинали затягиваться, как мой отец или его собственный отправляли Таро уже в другую битву, на другой конец страны.

Конечно, он выглядел утомленным. Утомленным и уставшим, и у меня сердце сжималось, когда я видела быструю тень на его лице. Как он кривился от боли, тщательно скрывая ее ото всех. Как он никогда не жаловался, никогда не показывал, что раны его беспокоят, а ведь они не могли не беспокоить!

– … думаю, завтра на закате. Йоко? – Таро коснулся моего подбородка и мягко приподнял лицо, заставив посмотреть себе в глаза. – Я думал, моя невеста будет заинтересовано в церемонии чуть сильнее, – пошутил он, но взгляд оставался настороженным.

– Я задумалась, – я потерлась щекой о его ладонь и вздохнула. – Завтра на закате мне нравится. Завтра как раз обещали привезти во дворец Саюри, – с преувеличенным оптимизмом сказала я.

Мне удалось отыскать место, куда Акико в гневе отправила мою служанку. К счастью, мачеха не совершила с ней ничего непоправимого: просто выслала из Камакуры в самые дальние земли клана Татибана и велела отправить на самую черную работу, которую для нее только можно было найти.

Но теперь пытка для Саюри была окончена. Завтра она вернется ко мне, и я позабочусь о ней. Отблагодарю ее за преданность и помощь.

Таро погладил меня по щеке, бережно и нежно, и сердце защемило уже в который раз. Захотелось вцепиться ему в руку и никогда не отпускать, и то, что я не могла этого сделать, рвало душу.

Обычно не понимаешь, как сильно ты любишь человека, пока над тобой, словно Дамоклов меч, не нависает угроза его потерять.

На своего жениха, почти уже мужа, я теперь смотрела совсем другими глаза.

Сколько он сделал для меня. Для всех нас. Как сильно довлеет над ним чувство долга. Как связан он клятвами и самурайской честью. Как он верен своему слову и пути, на который единожды ступил.

Таро проводил меня до спальни как раз вовремя: я начала отчаянно хлюпать носом и не разревелась перед ним благодаря чуду. Весь вечер я провела, катая по ладони маленькую жемчужину: украшение, которое когда-то очень давно тайком передала мне Томоэ Фудзивара в поместье в день нашего отъезда в Камакуру.

Прошло не больше двух месяцев, а казалось, что половина жизни.

«В ней яд, – сказала она про жемчужину. – Используй с умом».

Такеши Минамото вынес моему брату смертельный приговор, а Таро решил вмешаться, чтобы его отец никак не запятнал свою честь, и вызвал Кёсукэ на поединок.

Когда я думала об этом, внутри ничего не шевелилось. Не было ни жалости, ни сострадания. Лишь усталость и желание, чтобы все побыстрее окончилось.

Когда-то Наоми Минамото вынесла приговор своему отцу. И ее рука не дрогнула, ведь на кону стояло существование ее клана. Жизнь ее мужа.

Теперь выбор стоял и передо мной.

Жизнь Кёсукэ или жизнь Таро.

Очень простой выбор.

Я покатала на ладони жемчужину с ядом внутри и в сопровождении самураев решительно покинула спальню, велев проводить меня до нужного крыла во дворце.

– Такеши-сама? – я подняла взгляд на мрачного мужчину, чьи глаза были черны от тоски и гнева, когда тот резким движением сдвинул в сторону раздвижные створки. – Мне нужно с вами поговорить.

Жемчужина жгла мне руку.

* * *

Таро

Ранним утром в день, на который был назначен поединок, дворец проснулся от горестного, протяжного крика.

Акико-сан нашла остывшее тело своего второго сына.

Йоко вскочила на футоне следом за мной, взъерошенная и испуганная. Накануне вечером мы провели свадебную церемонию: тихую и малолюдную. Она нужна была лишь для того, чтобы официально закрепить то, что и так уже случилось. Пришел отец, которого я не ждал: он не говорил со мной с утра, когда сёгун показал ему мое прошение о поединке с Кёсукэ. Нарамаро-сан также пришел, как и Акихито, который засвидетельствовал наши клятвы.

И потому сегодня мы проснулись в одной комнате, впервые ни от кого не скрываясь и ничего не утаивая. Йоко Татибана стала Йоко Минамото. Моей женой. Матерью моего ребенка. Будущей госпожой клана.

Пока я пытался понять, чем был вызван безумный вопль, нас разбудивший, из коридора донесся голос Мамору-сана.

– Господин? – позвал он меня, когда я уже завязывал пояс на широких штанах-хакама. – Кёсукэ-сан умер, господин.

На мгновение я замер, ошарашенный новостью. Повернулся к Йоко – та сидела на футоне, бледная до синевы, и смотрела на меня широко распахнутыми, испуганными глазами. Услышав новость о брате – каким бы он ни был человеком, он все же приходился ей старшим братом – она зажала обеими ладонями рот, подавив в зародыше вскрик, и вскочила, набросив на плечи простынь.

– Таро? – приблизилась ко мне и позвала дрожащим голосом. – Как же так… Что же теперь будет?..

Я перехватил ее ледяные ладони и сжал в своих руках.

– Оставайся здесь и жди. Не выходи никуда. Ничего пока не ясно. Ты поняла меня?

– Да, – быстро кивнула я, и мельком я удивился такой послушности и покладистости.

Но времени на раздумья не было: я надел короткую куртку, взял в левую руку ножны с катаной и поспешно вышел из спальни, оставив Йоко в одиночестве.

Наверное, я должен был сказать ей что-то. Пробыть рядом подольше, но медлить было нельзя.

Мамору-сан, с лицом земляного цвета, встретил меня в коридоре.

– Я ничего не знаю, господин, – сказал он прежде, чем я успел спросить. – Знаю лишь, что Кёсукэ-сан мертв.

Вместе с ним мы прошли через бесконечные коридоры, прежде чем оказались в той части дворца, которую занимала семья сёгуна. Накануне Кёсукэ вытащили из клетки и позволили ночь перед поединком провести в своих покоях: под охраной, в которую включили и самураев Минамото, поэтому я не волновался о его возможном побеге. Знал, что наши люди этого не допустят.

Просьба разрешить его сыну на эту ночь остаться во дворце исходила от сёгуна, и я не стал ему отказывать. Одна ночь ничего не изменила бы, а обострять отношения, которое и без того висели на тонком волоске, я не стал. Отец от обсуждений полностью устранился: сказал, что безумная идея принадлежит мне одному. Потому и все решения мне предстоит принимать в одиночку.

Если бы я не согласился на просьбу сёгуна, если бы Кёсукэ остался в клетке под землей, был бы он сейчас жив?..

Еще издалека мы услышали надрывный, тягостный вой. Акико-сан оплакивала своего сына. Когда мы добрались до комнат Кёсукэ, они были полны людей: сёгун, Акихито, мой отец, два придворных лекаря, несколько советников, самураи Татибана, самураи Минамото… Акико-сан сидела на татами у стены и, обхватив себя за колени руками, раскачивалась вперед-назад. Возле нее хлопотали служанки и валялись несколько перевернутых чашек, вокруг которых темнели пятна от разлитой жидкости. Верно, ее пытались успокоить отварами.

Кёсукэ лежал на спине и смотрел наверх остекленевшими, широко распахнутыми глазами. Не было ни крови, ни открытых ран. На губах у него застыла пена, словно от крепко взбитого чая, а рядом с ним на футоне и татами был рассыпан белый порошок. В окоченевшей руке он крепко сжимал неприметный, тканевый мешочек, также посыпанный светлой пудрой.

– Сопроводи сюда Йоко, – я повернулся к Мамору-сану.

Я думал, что Кёсукэ убили. Думал, что отец был как-то в этом замешен. Но, кажется, зависимый безумец погубил себя сам. Все-таки он был ей братом, и здесь собралась вся ее семья. Йоко имела право проститься с ним.

Два лекаря сидела возле тела на татами и негромко о чем-то переговаривались. Я обошел их по широкой дуге и остановился возле отца, глаза и лицо которого не выражали ничего, кроме легкой брезгливости. А вот сёгун, опиравшийся на руку старшего сына, который и сам опирался на палку сильнее обычного, казался по-настоящему разбитым.

– Что они говорят? – спросил я, приглушив голос, и кивнул на двух лекарей.

– А ты сам не видишь? – отец пожал плечами. – Ты оказал ему великую честь, вызвав на поединок, а этот безумец, едва оказавшись на свободе, кинулся к своему порошку.

Его губы брезгливо, презрительно искривились. Он покосился на меня с величайшим неодобрением, но я не стал придавать этому значения. Он злился, и злился, быть может, заслуженно. Но я сделал свой выбор и не пожалел о нем даже сейчас, когда увидел, во что перед самой смертью превратился Кёсукэ.

Мы вели разговоры негромким шепотом, и лишь плач Акико-сан звучал, словно колокол, пронзительный и тоскливый. В какой-то момент она принялась расцарапывать себе лицо и попыталась содрать верх кимоно, и тогда к ней подскочили и муж, и служанки, и самураи. В нее насильно влили настой, а ладони связали за спиной мягкой лентой. Сёгун велел унести ее в покои, когда травы начали действовать, а она чуть успокоилась, а сам вернулся к телу мертвого сына.

В тот момент в спальню вошла бледная Йоко с покрасневшими, блестящими глазами. Я удивился: неужели оплакивала ничтожного брата?

Но ведь не сразу Кёсукэ превратился в то, что мы видели перед собой: зависимого безумца, которого погубила его одержимость. Когда-то он был лишь мальчишкой, который играл с младшей сестрой, учился правильно держать катану и еще не знал, как оборвет свою жизнь своими же руками.

Неслышно, мягко ступая, Йоко прошла вдоль стены и остановилась рядом со мной. Отец бросил на нее тяжелый взгляд, и она опустила голову, отвернувшись. Больше на него, как и на Кёсукэ, она старалась не смотреть.

– Он… он сам умер? – спросила у меня, запнувшись.

Ее губы дрожали, но больше она не плакала.

– Вероятно, что сам, – я кивнул и тайком сжал ее ладонь, спрятав y наши руки за спиной.

Йоко не то всхлипнула, не то судорожно выдохнула.

– Тише, – я склонился к ней. – Тебе нельзя тревожиться, помни об этом.

– Я больше и не тревожусь, – ее взгляд пронзил меня насквозь. – Но мне его жаль. Он был плохим человеком, но мне все равно его жаль.

Заметив появление дочери, к ней подошел сёгун, и они крепко обнялись: с гораздо большей сердечностью, чем за все то время, как Нарамаро-сан узнал о том, что Йоко носит моего ребенка.

За одно короткое утро он постарел на несколько лет. Седина полностью покрыла волосы, хотя еще накануне в них темнели черные пряди. Взгляд потух, глаза запали.

Я отвернулся, чтобы не смотреть на него с жалостью. Это было бы унизительно.

– Господин сёгун, мы не видим ничего подозрительного, – к нам с поклонами приблизились два лекаря, и один из них заговорил. – Кёсукэ-сана никто не бил и не удерживал. Все, что он сделал, он сделал, вероятно, добровольно…

Нарамаро-сан застонал, и в его голосе прозвучала нечеловеческая мука. Отец шагнул к нему и стиснул плечо.

– Крепись, друг, – сказал он глухо. – Крепись.

Когда мы покинули спальню, оставив сёгуна вместе с мертвым сыном, непривычно тихая, бледная Йоко тронула меня за рукав кимоно.

– Ты веришь в судьбу? – спросила она, прикусив губу.

– Ты о Кёсукэ?

– Не только о нем, – она качнула головой. – Ты веришь, что однажды – так или иначе – тебе придется расплатиться за все… за все нехорошие поступки, которые ты совершил в жизни?

Ее глаза горели нехорошим, лихорадочным огнем, и я пожалел, что велел Мамору-сану привести ее в покои Кёсукэ. Лучше бы она осталась в наших комнатах. Увиденное, очевидно, слишком на нее повлияло.

Мы шли практически одни, лишь двое самураев сопровождали нас на почтительном расстоянии, и потому я остановился, повернулся к ней лицом и поймал обе ладошки в левую руку.

– Я верю лишь в силу своего меча, Йоко, – я склонился и оставил легкий поцелуй на ее горячем лбу. – Не существует плохих и хороших поступков. Ты делаешь, что должно. То, что считаешь верным. И потом встречаешься с последствиями. Это жизнь.

Моргнув, она вдруг слабо, неуверенно улыбнулась и расслабилась, сразу став выглядеть гораздо спокойнее. Йоко закрыла глаза и привалилась щекой к моему плечу, положила ладонь мне на грудь, в район сердца.

– Я так тебя люблю.

58. Время собирать камни

Йоко

Жалела ли я?

Да.

Поступила бы иначе, выпади такой шанс?

Нет.

Погребение Кёсукэ провели так закрыто, как было возможно. Отец, мачеха, Акихито, я, Таро и Такеши-сама. Вот и все, кто присутствовал во время проведения обряда.

Я смотрела на лицо человека, к смерти которого приложила руку, и не чувствовала почти ничего. Ни угрызений совести, ни стыда. Я не думала о том, как могла так поступить. Так низко пасть. Что я, фактически, превратилась в хладнокровную убийцу. Нет, подобные мысли не роились у меня в голове, потому что я ни о чем не жалела. Я сделала свой выбор. Я выбрала себя. Своего теперь-уже-мужа. Ребенка, который только родится.

И даже если однажды муки совести накроют меня. Даже если однажды я начну просыпаться от кошмаров, в которых ко мне будет приходить мертвый старший брат. Даже если однажды Кёсукэ станет повсюду мне мерещиться – даже тогда я не отступлюсь от того, на чем стою сейчас.

Я не пожалею.

И Такеши Минамото унесет нашу тайну с собой в посмертие, я знала это точно. И Таро никогда, никогда ни о чем не узнает.

Я почувствовала бережное прикосновение к рукаву белоснежного кимоно – цвет траура – и посмотрела на сёгуна, который подошел ко мне. Позади него Акихито придерживал руками Акико, ноги которой подкашивались, и она едва могла стоять. При взгляде на нее мне сделалось больно, и в горле возник сухой ком. Горе матери, похоронившей свое любимое дитя, не знало ни границ, ни пределов, и, как женщина, я горячо ей сочувствовала.

Но не как Йоко Минамото, дочь Нарамаро Татибана.

Могилу для Кёсукэ Акико вырыла своими руками. Начала много, много лет назад и на протяжении половины своей жизни продолжала копать, пока мы все не оказались здесь. В усыпальнице в Камакуре. Сегодня в ней нашел свое последнее успокоение и младший сын сёгуна.

– Йоко, – отец позвал меня, вырвав из задумчивости.

Он так постарел, что сердце от одного взгляда на него заныло против воли. Наверное, я была слишком мягкой. Наверное, мне не хватало твердости, я быстро забывала и прощала. Но не все и не всем. И могила Кёсукэ являлась тому доказательством.

– Ты можешь остаться во дворце, если хочешь. Пока Такеши будет выбивать сохэй из земель Минамото.

Я накрыла его ладонь своей и мягко, но непреклонно покачала головой.

– Нет, отец. Я отправлюсь к Наоми-сан, в поместье Токугава. И пережду бурю там. Там достаточно безопасно.

Сёгун кивнул так, словно и не надеялся, что я соглашусь. Что ж. Не существовало такой силы, которая заставила бы меня остаться во дворце в Камакуре в то время, когда и Таро, и Такеши-сан его покидали. Оба – с небольшим интервалом по времени – отправлялись на земли Минамото, чтобы разобраться с сохэй. Суд над Ацуми-саном было решено отложить: главам Великих кланов было нужно время, чтобы добраться до поместья. Минамото считали, что наведение порядка с восставшими сохэй – первоочередная необходимость, и Акихито был с ними согласен. Отцу оставалось лишь подписывать нужные свитки и отдавать приказы.

Слишком многое на него обрушилось в последнее время, слишком многое. Двойное предательство Ацуми-сана. Заточение Кёсукэ. Полубезумное состояние жены. И вот теперь – смерть одного из сыновей. Он осунулся, постарел. Все чаще опускал голову и горбил спину. Все чаще смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом, не желая вникать, что происходило вокруг него.

Ему было тяжело. И видеть его таким мне было очень, очень больно.

– Как пожелаешь, Йоко, – сёгун вздохнул, похлопал меня по локтю и, выпрямившись, зашагал к жене и сыну. Теперь уже единственному.

Стоило отцу отойти, его место занял Такеши-сама. Мы медленно шли по мощеной дорожке в саду, покинув усыпальницу, и я видела перед собой Таро. Он переговаривался о чем-то с Мамору-саном, который уже поджидал нас, когда мы показались снаружи.

Я посмотрела на старшего Минамото, который пока молча шел рядом. Его белоснежное кимоно, как и мое, тускло сияло в сгустившихся сумерках: солнце заслонили темные, тяжелые тучи.

Мы не оставались наедине с того вечера, как я постучала в дверь его покоев, зажав в руке отравленную жемчужину. И потому сейчас я удивилась: мне показалось, что Такеши-сан будто бы начал меня избегать.

– Как ты себя чувствуешь, Йоко? – спросил он.

Я пожала плечами. Оставленный Ацуми-саном порез почти зажил, вскоре от него останется лишь тонкая, белесая нитка шрама.

– Я в порядке, – я покосилась на него снизу вверх. – И ни о чем не жалею.

Последняя фраза прозвучала как вызов, но я слишком поздно прикусила язык. К моему удивлению, на губах Такеши Минамото возникло нечто, напоминающее улыбку.

– С годами признавать свою правоту становится так легко и даже приятно… – пробормотал он себе под нос, а потом обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. – Я был не прав, Йоко. Когда думал, что ты станешь плохой женой моему сыну.

Я уставилась на него, позабыв о приличиях, и не отводила взгляда, пока не пришлось отвлечься, чтобы свернуть на другую дорожку в саду. Сперва я хотела даже переспросить: вдруг, мне показалось? Потому что поверить в слова старшего Минамото было решительно невозможно. Тем не менее, он действительно их произнес. И действительно теперь поглядывал на меня с мягкой, совсем не обидной усмешкой.

– Мой брат не заслужил поединка с ним, – я посмотрела Таро в спину.

Такеши-сан согласно прикрыл глаза.

– Я перед тобой в долгу, – сказал он, но я свирепо мотнула головой, не побоявшись его перебить.

– Нет, – возразила я тихо и твердо и поспешно продолжила говорить, не позволив ему вставить хоть слово. – Нет никакого долга. Я люблю вашего сына и сделала это ради него.

По губам старшего Минамото скользнула довольная улыбка. Он не стал со мной спорить и даже бровью не повел в ответ на мою грубость: все-таки перебивать главу клана, моего клана, было ужасно невоспитанно.

– Ты напоминаешь мне одну из дочерей. Такая же упрямица, какой была Томоэ.

Глаза Такеши-сана смеялись. Он улыбался теперь уже по-настоящему: так, что от уголков глаз разошлись многочисленные лучики морщин.

Он ведь постарел, осознала я вдруг с каким-то пугающим откровением. Постарел уже давно, но события последних недель добавили новых морщин и ему, и моему отцу.

После церемонии погребения я отправилась в свои старые покои: нужно было проследить за служанками, которые собирали вещи. На этот раз я не покидала Камакуру в спешке, но уезжала, как и подобало дочери сёгуна, и увозила с собой немаленькое приданое. В дверях меня встретила Саюри: лишь день назад она вернулась во дворец. Она немного дичилась, ведь перемены в ее жизни произошли слишком резко – впрочем, как и со всеми нами.

– Йоко-сан, – стоило мне войти, она подошла ко мне и принялась тараторить, указывая на многочисленные плетеные сундуки, мешки из плотной ткани, шкатулки, стопки шелковой ткани, что лежали на татами буквально повсюду. – Мы уже почти со всем закончили, остались только старые, неиспользованные отрезы, но они слишком светлые, не знаю, стоит ли их брать… – и она задумчиво закусила губу.

Выходя замуж, женщина меняла легкие, девичьи кимоно с длинными рукавами и яркими узорами на более скромные, удобные и практичные. Вместо светло-розовых, песочных и фиалковых полагалось носить темно-сиреневые, насыщенно-синие, болотно-зеленые, угольно-черные цвета. Вышивка становилась менее яркой и вычурной, и больше не стелилась по всему подолу, рукавам и воротнику. Теперь она украшала лишь нижний край юбки и ткань в районе запястий.

– Хорошо, я посмотрю их. А пока хочу выкупаться и переодеться.

Траурное белоснежное кимоно было тяжелым и неудобным, и мне хотелось поскорее избавиться от него. Скинуть, смыть с себя запах погребения Кёсукэ, вытравить его из памяти навсегда.

Саюри понятливо кивнула и отдала служанкам несколько приказов, и уже вскоре я с головой ушла под воду в глубокой бадье, которую для меня натаскали. Потом я переоделась в кимоно цвета спелой ежевики, шелк которого переливался на свету, становясь то практически черным, то лиловым. На спине был вышит герб клана Минамото.

Я совсем еще не привыкла считать себя женой Таро – официально. И потому чувствовала себя странно и непривычно. Новая одежда, новое имя, новые обязанности. И опять впереди была неизвестность, ведь я уезжала не в свой новый дом – не в поместье Минамото. На землях Токугава я должна была встретиться с Наоми, чтобы вместе дожидаться, пока наши мужья разберутся с сохэй.

После купания я принялась перебирать отрезы ткани, на которые указала Саюри, и так увлеклась, что не заметила, как в покоях воцарилась тишина. Служанки, казалось, даже дышать перестали. Я подняла голову и поняла, почему: в дверях стояла Акико. Все еще в белом, траурном кимоно. Она не будет снимать его еще целый год: именно столько времени отводилось на траур.

– Йоко, – сломанным голосом позвала она. – Прогуляйся со мной.

Я могла отказаться. Я уезжала на днях из Камакуры, и у мачехи не было никакой власти надо мной. Я больше не опасалась ее планов. Она ничего мне не сделала бы. Если повезет, я больше никогда ее не увижу.

И все же.

Я приложила руку к убийству ее сына.

Возможно, я задолжала ей этот последний разговор.

Кивнув, я велела двум самураям, которых приставил ко мне Таро, следовать за мной. Акико вяло усмехнулась, но ничего не сказала. Если бы сказала, я никуда бы с ней не пошла. Я не собиралась оставаться с ней наедине, без охраны.

– Ты уезжаешь, – она заговорила, когда мы покинули пределы дворца и ступили на деревянную веранду-энгава. – Ты вышла замуж и уезжаешь, а мой сын остается со мной лишь горсткой пепла в поминальной вазе.

Загробный голос Акико заставил меня поежиться. Я оперлась ладонями на деревянные перила и чуть сжала их, приказав сосчитать в мыслях до десяти.

– Ты выиграла, Йоко.

– Я ни во что с тобой не играла, – я мотнула головой.

Со стороны Акико казалась спокойной, даже расслабленной. Она не кричала и не истерила, даже голоса не повышала, но ощущение от нее было, словно от натянутой тетивы. Которая может выстрелить в любой момент, и тогда железный болт угодит тебе прямо в лоб. Даже стоять рядом с ней было тягостно. Все внутри меня кричало об опасности, и я старалась держаться от нее на расстоянии нескольких шагов. А еще не сводила внимательного взгляда с ее рук.

– Я знаю, – согласилась она покладисто. – Это и самое неприятное. В год твоего рождения… когда твой отец принес в наши покои орущий сверток и сказал, что я должна любить тебя, как своего ребенка… Тогда была ужасная гроза. Возле заброшенного алтаря я молила всех богов, призывая кары на голову человека, которого считала виноватым во всем. Я отдала свою кровь, а в следующие дни зажгла множество огней, чтобы мое проклятье сбылось. И боги услышали меня. Богиня Кицунэ откликнулась на мой зов и пообещала, что поможет мне отомстить.

От ее рассказа стыла в жилах кровь. И почему-то я была уверена, что проклинала она вовсе не своего мужа и моего отца.

– Теперь я думаю, что ошиблась, – сказала она будничным тоном, и это заставило меня насторожиться. Едва ли Акико собиралась признать, что была не права во всем. – Мне не нужно было молиться о смерти Такеши Минамото, который отнял у меня все. Мне нужно было задушить в колыбели тебя.

И она улыбнулась мне совершенно безумной, искривленной, извращенной улыбкой. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, и отпрянула: такой пугающей выглядела Акико.

– Госпожа? – ко мне тотчас бросился один из самураев. – Госпожа, вы в порядке?

Акико стояла на месте, не шелохнувшись. Кое-как справившись с собой, я кивнула и прохрипела.

– Да, я в порядке. Голова немного закружилась.

Помедлив, самурай все же отошел, но спиной я чувствовала его пристальный взгляд, и он дарил мне спокойствие.

– Ты безумна, – выдохнула я, заглянув в неживые, мертвые глаза Акико. Черные-черные, как сама смерть. – Такеши Минамото не сделал ничего, чем мог бы заслужить такую ненависть.

– Он отнял у меня брата. Жену брата. Маленькую племянницу. Мужа. Родную дочь. Если бы он не забрал тогда Нарамаро в поход… – он сжала кулаки и впилась ногтями в запястья. Лицо ее вновь исказилось болезненной гримасой, полной ненависти и злобы.