Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"

Автор книги: Виктория Богачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

39. Для самурая двух слов нет

Йоко

Выражение лица Таро изменилось так стремительно и резко, что я невольно занервничала. Еще мгновение назад он мягко смотрел на меня, и вот в палатку вошел самурай, и мой жених словно окаменел, помрачнел, а взгляд стал хищным и строгим.

– Останься здесь, – сказал мне Таро, прежде чем скрыться за пологом.

Конечно же, я поступила иначе. Со всей поспешностью, на которую была способна, я поднялась с футона и поспешила ко входу в палатку.

Все тело болело и ныло. Все, до каждой косточки и жилочки. Не было какого-то одного места, которое болело бы особенно сильно. Наверное, мощные удары воды отбили мне все, до чего смогли дотянуться.

Я откинула край полога, но видела лишь спины столпившихся самураев, и потому мне пришлось выйти наружу. Таро меня не заметил: слишком поглощен был разговором с еще одним человеком, появившемся в лагере. Когда я взглянула на него, то потрясенно ахнула и поспешно закрыла ладонями рот, чтобы не быть услышанной.

Тадааки-сан! Живой! Раненый, с окровавленной головой, но живой! Я даже не ждала, что когда-либо увижу его снова и смогу поблагодарить за свое спасение. Я думала, отряд Кёсукэ убил его, а уже потом отыскал меня. Но Тадааки-сан, из плоти и крови, стоял, опустившись перед Таро на землю на одно колено, и они негромко о чем-то говорили. Самураи смотрели на них обоих, мало что понимая. Немногие знали, что во дворце сёгуна есть шпион Минамото. Еще меньше знали его в лицо.

– … ты привел за собой…

Я уже хотела протиснуться вперед, когда услышала обрывок фразы, брошенной Таро, и замерла на месте, смотря на них обоих во все глаза. Что означали его загадочные слова, я поняла уже спустя несколько мгновений, когда поблизости раздался звук рога, что будет сниться мне в самых ужасных кошмарах.

Звук рога Кёсукэ.

Жаль их всех не смыла вода!

Так вот почему Тадааки-сан не поднимал головы и упрямо стоял на коленях перед Таро. Он выжил, но привел за собой погоню.

Привел в наш лагерь Кёсукэ.

На несколько мгновений я оцепенела. Застыла на месте и утратила способность думать. Инстинкты вопили: бежать, бежать, бежать!

Но куда бы я убежала, когда я и так уже была рядом с единственным человеком, которому доверяла? В том числе, и свою жизнь.

Прижавшись к плотной стенке палатки спиной, я с подступающей к самому горлу тошнотой наблюдала за тем, как из леса один за другим показалось девять самураев во главе с моим ненавистным братом. И хотя его отряд по численности был гораздо меньше, чем отряд Таро, отвратительное предчувствие никак не желало меня отпускать.

Затаив дыхание, я следила, как изрядно потрепанный, Кёсукэ, тем не менее, красуясь, восседал на лошади, внимательно осматриваясь вокруг. Таро и Тадааки-сана он заметил сразу, а вот меня, в мужской одежде, среди плотного кольца самураев, пока не узнал.

Наверное, мне следовало вернуться в палатку, но я не могла сдвинуться с места ни на сантиметр.

– А вот и грязный предатель моей семьи. Предатель сёгуна, – довольным голосом промурлыкал Кёсукэ, остановив лошадь вплотную к Таро и Тадааки-сану.

Ни один из них не пошевелился. Мой жених лишь закинул голову, чтобы смотреть моему брату в глаза.

– И почему я не удивлен, что вижу его, склонившим колено перед кем-то из Минамото? – по-прежнему красуясь, пробормотал Кёсукэ.

Самураи наблюдали за ним с угрюмыми лицами, и напряжение разливалось между ними в воздухе. Пахло кровью и железом – предвестниками скорой битвы.

– Он выкрал мою сестру из дворца. Грязный, трусливый ублюдок. Выкрал под покровом ночи и увез насильно. Я так полагаю, по твоей просьбе? Любопытно, что скажет на это отец, – Кёсукэ продолжал глумиться, а Таро – молчать, и я не выдержала.

Шагнула вперед и резким движением сорвала с волос шнурок, что удерживал их в пучке, позволив тяжелым прядям окутать плечи.

– Это неправда! – мой голос звенел от напряжения и ненависти. – Неправда! Я ушла сама, по доброй воле!

Почему же Кёсукэ, стоило мне заговорить, почти не удивился?.. Почему выглядел таким довольным, словно объевшийся сметаны кот?..

Среди самураев послышались выдохи и шепотки, а когда ко мне развернулся Таро, его глаза сверкали злым, грозным огнем.

– Йоко! – он впервые повысил на меня голос. – Я велел тебе ждать в палатке! – рявкнул он, и, повиновавшись его резкому кивку, стоящий рядом самурай осторожно, но твердо взял меня за локоть и подтолкнул к пологу.

– Уже поздно скрывать следы своей измены и предательства, Минамото. Ты выкрал из дворца дочь сёгуна и мою сестру. Ты сам подписал себе этот приговор…

Слова Кёсукэ донеслись до меня, прежде чем передо мной упал полог палатки, и я осталась в одиночестве внутри. Теперь я не могла разобрать, о чем говорили снаружи. Слышала лишь гул голосов да особенно громкие возгласы.

Собственную глупость я осознала слишком поздно. Мой брат не был таким идиотом, каким я его считала. Своим поведением он провоцировал не Таро. Тот видел и не такие вещи.

Кёсукэ провоцировал меня.

Он хотел, чтобы я себя выдала. Он догадывался, что Таро захочет меня спрятать, и рассчитывал на мою несдержанность. Которой он не раз был сам свидетелем.

И его расчет оправдался.

Я сделала в точности так, как он хотел. Я сплясала под его дудку. Я подставила своего жениха. Я его подвела. Не послушала и подвела.

Первым порывом было кинуться обратно и все объяснить. Рассказать, почему я сбежала из дворца. Рассказать, что творили Кёсукэ и моя мачеха.

С трудом, но я заставила себя усидеть на месте. Я уже один раз не доверилась Таро и не сделала так, как он просил, чем явно спровоцировала нечто большее, чем простая ссора давних, непримиримых противников.

Так не лучше ли будет послушаться жениха хотя бы теперь? И посидеть в палатке?..

Беспомощность и бездействие мне претили.

Но я уже давно жила в мире, где мои действия перестали быть только моими. Каждое из них отражалось на судьбах многих людей, и я не отвечала лишь за саму себя. Я не могла больше следовать безрассудным порывам, словно я ни от кого не зависела. Словно никто не зависел от меня.

Я опустилась на футон и зажмурилась. Лишь несколько часов назад я была очень, очень счастлива. Когда открыла глаза и увидела перед собой Таро.

Сперва я подумала, что умерла. Неудивительно, ведь наша встреча была практически чудом. Я уже не думала, что выберусь из того ручья. Что вылезу из воды живой. Я почти ничего не помнила: как я плыла, терзаемая течением, как захлебывалась и тонула, чтобы вновь показаться на поверхности. Как меня прибило к берегу, и кобыла меня отыскала. А потом принесла в лагерь Таро.

Если бы я не знала, что Кицунэ меня ненавидит, то подумала бы, что мое спасение – ее рук дело.

Но в такую возможность верилось с трудом, и мне оставалось только гадать. И удивляться.

Я не поверила глазам, когда увидела стоящего ко мне спиной Таро. И лишь осознав, что он реален, я поняла, что все привидевшееся мне накануне также не было сном. Мне не показалось, что кто-то раздел и согрел меня. Не почудились мягкие, бережные прикосновения к волосам и лицу. И жар его тела.

Все это было по-настоящему.

Снаружи громко зашумели самураи, и их крики заставили меня вздрогнуть. О чем, о чем они говорили? Я бросила быстрый взгляд в сторону полога и закусила губу… Может ли дело дойти до поединка между Таро и Кёсукэ?

Помня историю их отношений, ответ был совершенно очевиден. Не просто может. Столкновение между ними неизбежно.

Время в ожидании тянулось мучительно медленно. Я гипнотизировала взглядом полог, но он не шевелился, и я не могла сосредоточиться ни на чем другом, кроме собственных мыслей и страхов.

Я не рассказала Таро о своем происхождении. О том, что Акико не была моей матерью. Теперь я жалела об этом. Я откладывала этот разговор, потому что не приняла окончательного решения. Напрасно. Стоило рассказать ему самой, а не бояться, что это сделает Кёсукэ. И Таро будет не готов.

Не знаю, сколько прошло времени, час или больше, когда мое одиночество было, наконец, нарушено. Полог колыхнулся, и я бросилась к нему, едва не врезавшись в вошедшего самурая. Совершенно мне незнакомого. Он держал в руках плошки с рисом и чаем.

– Где мой брат?! – спросила я, проигнорировав еду. – И Таро-сан?!

Тот с невозмутимым видом поставил свою ношу возле футона, где уже были точно такие же плошки, к которым я едва притронулась за все время.

– Кёсукэ-сан уехал, – коротко сообщил он. – А Таро-сама занят делами.

– Но они оба… живы? – затаив дыхание, уточнила я, и самурай посмотрел так, словно у меня за спиной вырос хвост.

– Да, госпожа, – кивнул он и покинул палатку.

Я обессиленно опустилась на футон и вздохнула. Что это значило? Таро не пришел сам, он злился? Только из-за моей выходки, или было что-то еще?.. Как так вышло, что Кёсукэ уехал?.. Так быстро, я даже не ожидала. Выходило, я не очень сильно подвела своего жениха? Раз ситуация разрешилась, и они оба живы?..

Я знала, что Таро не хотел меня видеть. Иначе пришел бы сам, а не присылал самурая. Но я хотела во всем разобраться, и как можно скорее. Потому, отодвинув в сторону рис и чай, вышла из палатки. Снаружи меня никто не остановил, не задержал. Повсюду меня сопровождали взгляды воинов, и чувствовать их кожей было неуютно.

Я прошлась по лагерю несколько раз, но отыскала Таро у ручья, когда совсем уже отчаялась. На берегу горел небольшой костер, и подле него лекарь врачевал раны Тадааки-сана. Мой жених стоял в нескольких шагах от них и смотрел на воду. Когда под моей ногой хрустнула ветка, все трое резко повернулись ко мне. Во взгляде Таро я совершенно отчетливо увидела недовольство и следы чуть утихнувшего гнева. Но он взмахнул рукой, отослав лекаря и Тадааки-сана, и мы остались наедине.

Сердце стучало, словно сумасшедшее.

Что наговорил ему Кёсукэ?

– Почему ты не рассказала мне сама, Йоко?

Я смотрела на человека, которого раньше не встречала. С внешностью Таро, но голосом и глазами совсем чужими, незнакомыми. Мои губы шевельнулись, но под его строгим, пронзающим насквозь взглядом я так и не решилась вымолвить: «О чем..?»

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как к горлу вновь подступила тошнота.

– Что тебе сказал Кёсукэ?

Я оттягивала разговор, чтобы выиграть время. Наверное, надеялась, что меня посетит внезапная идея, которая мне поможет.

– Какое это имеет значение? – он насмешливо вскинул бровь. – Главное, что не сказала ты.

Прежде я встречала Таро в родовых поместьях – его собственном и клана Фудзивара. Наблюдала за ним как за частью большого отряда, состоящего из войск Минамото и сёгуна. Мы спасались вместе от преследования, и он сражался, чтобы у меня был шанс сбежать, но еще никогда я не видела его… таким. Он возглавлял отряд, он вел за собой людей. Он отдавал приказы, которым подчинялись. Он решал, миловать или казнить. Он вершил судьбы.

Конечно, он был совсем другим сейчас. Изменилось выражение глаз, изменилось лицо. Даже голос, и тот стал иным. Приобрел властные, не терпящие возражений ноты. Приобрел пробирающую меня до мурашек глубину.

Я смотрела и понимала, почему люди идут за ним. Почему беспрекословно подчиняются. Я и сама чувствовала странный трепет, когда стояла с ним лицом к лицу. Ноги чуть дрожали, внутренности в животе скручивались, стягивались в узел, а от его тяжелого взгляда по рукам и шее расползались мурашки. Несмотря на все происходящее, захотелось, чтобы он привлек меня к себе и поцеловал.

Огромным усилием воли я заставила себя отвернуться, чтобы больше не смотреть ему в глаза. Его взгляд вызывал в теле волну слабости и заставлял подкашиваться коленки, и это пугало меня сильнее, чем злость, звенящая в его голосе.

– Я хотела тебе сказать, – я пожала плечами. – Лишь пыталась подобрать слова.

– Какие? – хлестко спросил Таро.

Кажется, он не только злился, но и был обижен.

На меня за мое молчание?..

– Да какие-угодно! – огрызнулась я. – Акико бросила меня в подземелья, словно величайшую преступницу, а я всего лишь хотела сохранить верность своему жениху! – в голосе прозвучали слезы, и я сердито засопела и прикусила губу.

Ну, уж нет! Я не собираюсь реветь. Пусть и не думает, что я хочу его разжалобить.

– А потом пришла и вываливала на меня правду… правду, которую я не хотела знать!

– Это не ответ на мой вопрос, Йоко. Утром ты успела рассказать мне все, кроме этого… и от кого же я узнал такие вести? – его голос задрожал от просочившейся наружу ярости, и Таро стиснул рукоять катаны в попытке ее обуздать. – От Кёсукэ… – прошипел он голосом тише шепота. – От Кёсукэ… Не от собственной невесты!

Я скрестила на груди руки, чтобы защитить себя от его ярости.

– Ты мне не веришь, – сказал вдруг Таро, и его слова не прозвучали как вопрос. Но во взгляде жила надежда, которая померкла, когда я повела плечами.

– Я не верю даже самой себе, – вялая попытка отшутиться не увенчалась успехом.

Таро прищурился и подошел ко мне. Теперь нас разделял один шаг, и стоять так близко к нему мне было непросто. Я чувствовала и злость, и тихое бешенство, и недовольство, и разочарование. Сам воздух вибрировал вокруг него от напряжения.

– Ты мне не веришь, – повторил он убийственно спокойно.

Словно зачарованная, я смотрела в его глаз, не скрытый повязкой, и теперь уже не находила сил отвернуться.

– Ты отдала мне свое девичество, но ты мне не веришь?

Румянец вспыхнул у меня на щеках. Я отшатнулась, но Таро удержал меня, схватив за запястье. Я почувствовала себя такой уязвимой, словно стояла перед ним обнаженной, а не в мужской, слишком большой для меня одежде. Захотелось вырваться и убежать, и скрыться от этого тяжелого разговора, и больше никогда, никогда к нему не возвращаться. Почему его слова так задевали меня? Выворачивали наизнанку, затрагивали так глубоко и так больно… Почему так сильно ранило его разочарование? Мне было плевать, если бы во мне разочаровался весь мир.

Кроме него.

И как объяснить ему? Что я никому, никому не верила в этом чужом, незнакомом месте?..

– Я боялась тебе сказать… – на выдохе прошептала я. – Боялась, что ты… ты откажешься от меня. Когда узнаешь правду.

Повисла давящая тишина, а потом Таро усмехнулся.

– И ты решила не дать мне выбора вовсе? Не дать шанса повести себя, как должно?

– Я не хочу, чтобы ты вел себя, как должно! – вскинулась я. – Не нужно решать из чувства долга!

Я вдруг так разозлилась на него из-за этих слов, что и сама не ожидала. Захотелось подойти и ударить кулаками по груди, чтобы до него дошло!

– Почему ты говоришь мне все это? Я уже сказал, что не отступлюсь от своего слова. Для самурая нет двух слов, – он нахмурился, будучи не в силах меня понять.

– Да потому что не хочу, чтобы ты потом пожалел! Через год, два, десять лет! Не хочу, чтобы однажды ты попрекнул меня моим происхождением! Чтобы оно встало между нами! И если ты сейчас решишь… – я набрал в грудь побольше воздуха, чтобы договорить страшные слова, когда Таро, свирепо сверкнув глазами, вскинул руку.

– Замолчи, женщина.

Но пружина, что сжималась во мне долгие недели, наконец, разжалась, и я уже не могла остановиться. Я хотела выговориться. Выплеснуть все, что накопилось. Все свои страхи, всю свою тревогу и боязнь.

Я же жила, словно зверек в клетке. Была вынуждена скрывать то, что попала в тело Йоко. Привыкать к новым, порой совершенно диким для меня порядкам. Бороться за свою жизнь. И каждый день опасаться, что меня раскроют. Или разоблачат. Или сделают со мной что-то против воли, и я никак не смогу помешать.

– И твой отец! Примет ли твое решение он? Не подумает ли, что может найти для наследника лучшую невесту?!

– То, что мой отец является главой клана, и я обязан ему подчиняться, еще не делает меня его рабом, – едва дыша, отрезал Таро. – Я знал, что делаю, когда пришел в твои покои тем вечером… когда резал руку и клялся. Знал и понимал.

В его словах мне послышался укор. Быть может, справедливый. Могла ли я сказать, что понимала последствия?..

– Почему ты пришел тогда ко мне? – спросила я совсем не то, о чем думала, и, кажется, своим вопросом смогла привести Таро в замешательство.

– Что?.. – переспросил он, удивленно моргнув.

– Почему ты пришел ко мне тогда?

Его губы сжались в тонкую, суровую линию, а единственный глаз прищурился.

– Йоко, сейчас не время и не место, – начал он устало, но я быстро-быстро мотнула головой.

Да, не время и не место, но я хотела услышать ответ. Мне было необходимо его услышать.

– И все же, – сказала я упрямо, все выше и выше задирая голову, чтобы следить за выражением его лица.

– Потому что мое сердце перестает биться рядом с тобой, – сказал он и протянул руку, чтобы костяшками погладить меня по щеке.

На мгновение уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Но привычная, суровая масла стерла даже малейший ее отголосок, и передо мной вновь стоял самурай – непримиримый и беспощадный воин.

– Но сейчас это неважно, – он отдернул руку, которую я все же успела перехватить. – Потому что я не потерплю от тебя впредь недомолвок и лжи. Больше никогда. Ты станешь моей женой… ты уже ею стала. Неважно. Ты должна верить мне, а я должен знать, что могу верить тебе. Ты понимаешь?

Его ладони сжали мои плечи, и я кивнула. Облегчение, чистое, словно звонкий ручей, и яркое, как летнее солнце, затопило меня от макушки до пяток. Я смотрела на Таро и вновь не могла поверить тому, что слышала.

– Дальше будет нелегко, Йоко, – Таро подавил вздох. – То, что ты рассказала про Камакуру… то, что произошло с моим отрядом… может начаться война, ты понимаешь?

Я вновь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Когда ты что-то скрываешь, что-то утаиваешь… ты даешь врагам оружие, которым они обязательно воспользуются. И нанесут удар такой болезненный, какой только возможен.

Он договорил, и я зажмурилась.

Ему было больно. Когда Кёсукэ выплюнул ему в лицо правду о моем происхождении, Таро не смог вытерпеть такое, не дрогнув. И тогда мой брат понял, что попал в самое яблочко. О, представляю, как он торжествовал, злобный ублюдок.

– Прости, – выдохнула я.

Помедлив, Таро кивнул. Его правая рука поползла вверх по моим плечам, едва ощутимо коснулась шеи, и я подалась навстречу этой ласке, прильнув к нему, и тогда его ладонь собрала в горсть мои волосы на затылке, и он притянул меня к себе, крепко, жадно целуя.

Поцелуй длился всего мгновение, и почти сразу же Таро отстранился от меня, но и этих нескольких секунд было достаточно, чтобы сердце сбилось с ровного ритма.

Наши взгляды встретились, и время словно остановилось. И я снова узнавала в человеке, что стоял напротив меня, своего жениха.

Я должна рассказать ему еще об одной вещи, о которой не рассказала утром. О лютой ненависти, которую Акико питала по отношению ко всем Минамото.

40. Интерлюдия. 19 лет назад

Такеши Минамото занимался делом, совсем не подходящим для великого и жестокого самурая. Он смеялся, наблюдая за тем, как его сын, неловко перебирая ногами, пытался на них устоять и не выронить из руки небольшую деревянную катану, которую ему впервые вручили несколько дней назад, когда ему исполнилось три года.

Таро шатался, и оружие, путь и вырезанное из дерева, явно перевешивало и тянуло к земле. Он шлепнулся уже несколько раз, но продолжал упрямо вставать. Он вообще родился упертым мальчишкой, и оба – Такеши и Наоми – считали, что эту свою черту характера их сын взял от другого родителя.

Давно возмужавший Мамору, которого совсем скоро маленький Таро впервые назовет Мамору-саном, пытался сдержать смех, каждый раз поправляя своего воспитанника.

Закатное солнце опускалось над поместьем Минамото, золотя макушки деревьев в саду. Такеши сидел на деревянной веранде-энгава, широко расставив ноги. Всего пару дней назад он вернулся из очередной, утомительной поездки в Камакуру и надеялся, что ближайшие недели проведет в поместье – подальше от столицы, правительства, министров и чиновников, которые наводнили дворец сёгуна подобно жучкам, что наводняли рисовые поля.

– Смотри, отец! – Таро, обрадовавшись, что не падал уже примерно минуту, взмахнул деревянной катаной, чтобы привлечь внимание Такеши, и, конечно же, снова завалился на спину, не удержав оружие так высоко.

– Очень хорошо, Таро, – воспитанника дипломатично похвалил Мамору, пока Такеши пытался подавить усмешку. – В следующий раз будь аккуратнее с резкими движениями.

– Я аккуратен! – надулся мальчишка, все еще сидя на земле. Он тяжело вздохнул и покосился на деревянную катану, словно на змею.

Невесомые шаги жены Такеши уловил, стоило ей ступить на веранду. Маленькая, узкая ладонь погладила его по спине и легла на плечо, слегка сжав.

– Мама! – обрадовавшись еще одному внимательному зрителю, Таро вскочил и бросился к ней, забыв на земле катану. – Я уже всему научился! – сообщил он матери, остановившись как раз вовремя, чтобы не влететь в нее носом.

Если он и успел чему научиться в свои три года, так это тому, что матушку нужно всячески оберегать. Отец повторял это множество раз на дню, и Таро запомнил.

– Ты молодец, – серьезно сказала Наоми и потрепала сына по черным волосам.

Такеши поднял голову, и добродушное выражение мгновенно слетело с его лица. Жена смотрела на него с сожалением и держала в руках свиток, скрепленный печатью Асакура.

– Только что пришло, – сказала Наоми сдержанно. – Гонец едва не загнал лошадь.

– А что это? – Таро тут же сунул свой любопытный нос, но его отец покачал головой и поднялся на ноги.

– Сорви печать, – сказал Такеши.

Были вещи, которые сделать одной рукой было не под силу даже ему.

– Послание от сына Дайго-сана, – сказал он, пробежавшись по столбцам иероглифов взглядом.

К огромному удивлению многих и вопреки предсказаниям, после смерти Дайго-сана его никчемный, бесхребетный сын смог сохранить за собой и титул главы клана, и сам клан. Во многом – не без поддержки Такеши, дочь которого однажды выйдет за будущего главу клана и станет Асакура. Конечно же, он был заинтересован, чтобы Хоши получила и власть, и земли, и богатство, и влияние, а не нищего мальчишку, чей слабохарактерный отец не сберег наследия предков.

– Участились набеги на побережье, – Такеши посмотрел на жену, которая изо всех сил старалась не выдать своего расстройства.

Срочное послание означало лишь одно: ее муж вскоре вновь покинет поместье, не проведя дома и недели.

– Сожгли несколько поселений и часть урожая, – он стиснул челюсть. – Мамору, собери отряд. Сначала мы поедем в Камакуру, после – на юг, к Асакура.

– Да, Такеши-сама, – самурай с поклоном ушел.

Такеши бросил на жену короткий взгляд. Наоми старательно смотрела в сторону, ее бледные губы были поджаты в узкую полосу.

– Я должен ехать, – сказал он.

– Я знаю, – бесцветным голосом отозвалась Наоми и обняла себя за плечи, словно мерзла.

– Нельзя огорчать матушку, – на Такеши со знакомым укором поглядел его собственный сын.

– Иногда приходится, – сказал тот серьезно и подошел к Наоми со спины. Вздохнув, она чуть подалась назад и прижалась лопатками к его груди.

– Почему ты поедешь сперва в Камакуру? – спросила она, чуть повернув голову.

Такеши мазнул быстрым поцелуем по ее виску и пожал плечами, словно они говорили об очевидных вещах.

– Это его земли и его люди. Они ждут, что защищать их придет сёгун. Пусть Нарамаро выставляет армию, я не хочу загонять своих людей.

– Я ненавижу, когда ты уезжаешь в Камакуру! – в сердцах воскликнула Наоми, гневно сверкнув глазами.

Такеши это знал. Его жена терпеть не могла столицу и дворец сёгуна. И даже бескрайний залив, который произвел в самый первый раз неизгладимое впечатление на нее и на дочерей, больше не мог примирить Наоми с необходимостью бывать в Камакуре.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда он добрался до столицы и переговорил с Нарамаро, то встретил сопротивление там, где не ожидал. Он думал, что министры и чиновники станут говорить ему о дороговизне войны и необходимости рачительно расходовать бюджет. Он думал, что сам сёгун не захочет собирать армию, поскольку ее нужно кормить, а солдатам – платить жалование. Но нет.

Такеши встретил сопротивление куда более яростное, чем то, на какое он рассчитывал, потому как в этот раз оно исходило от женщины. Акико носила дитя и хотела, чтобы муж остался рядом с ней. Она плохо себя чувствовала: страдала головной болью и тошнотой, и почти все время проводила в своих покоях. Он боялась оставаться одна, без поддержки мужа, и всеми силами пыталась уговорить Нарамаро не уезжать.

– Ты сёгун, – сказал ему однажды Такеши. – Армию должен возглавить ты.

И он был прав, тысячу раз прав, и это понимали все.

Самураю не надлежит обсуждать кого-то за спиной, а обсуждать чужую жену – тем более. Но даже слепец не мог закрывать глаза на то, что творила Акико. И однажды Такеши по велению случая стал свидетелем безобразнейшей ссоры между мужем и женой.

– Ты едешь, потому что тебя позвал он! – кричала Акико, одной ладонью накрывая пока еще плоский живот, а другой указывая на Минамото, что стоял в дверях. – Но не остаешься, когда тебя прошу я! Твоя жена!

Нарамаро выглядел столь неприлично удивленным, что Такеши догадался, что подобные крики были в новинку даже для него.

– Войны, в которые тебя втягивает его проклятый клан, уже отняли у меня и брата, и его жену и их маленькую дочь! А теперь отнимут еще и тебя! – Акико, которую никто не одернул, разошлась и, наконец, выговорила все обиды, что копила в себе последние десятилетия.

Такеши сжал челюсть до желваков.

– Замолчи! – Нарамаро пришел в ярость. Истерики жены перешли всякие границы, и если раньше он многое мог ей спускать, то теперь она окончательно забылась. И говорила непростительные, преступные вещи.

– Немедленно извинись перед Такеши-саном! – нахмурив брови, строго велел сёгун, но Акико лишь хмыкнула, задрала голову и вышла из покоев.

Просить прощения пришлось уже самому. Конечно, глупые слова женщины не могли по-настоящему обидеть Такеши, тем более в них не было и слова правды. Но часть них – та часть, которая касалась смерти Фухито Фудзивара – его задела. По другу он не переставал скорбеть и спустя два десятилетия.

В земли Асакура они выехали на следующее утро после ссоры. Нарамаро, чья гордость была задета выходкой жены, не желал провести во дворце ни одной лишней минуты.

Их поход затянулся гораздо дольше, чем кто-либо мог рассчитывать. Бороться с набегами на побережье было сложнее, чем сражаться на открытом пространстве, выставляя армию против армии. Сперва они увязли, затем началась зима, и дороги размыло, а весной – залило ливнями.

Войско чувствовало себя, словно в ловушке, отрезанное от страны. Из-за суровой погоды вести в земли Асакура доходили куда реже и обычно запаздывали. Нарамаро и Такеши провели больше полугода в поместье главы клана, а когда уехали, то оказалось, что забрали с собой не все.

Нарамаро оставил любовницу – женщину из младшей ветви клана. А вместе с ней – и своего нерожденного ребенка. Когда их войско, наконец, достигло Камакуры, то сёгун узнал, что его жена заболела. Она скрылась в своих покоях и уже больше месяца не подпускала никого, кроме слуг. Даже их маленьких сыновей. А следом за этой пришла и еще одна весть: разгневанный отец женщины, что понесла от сёгуна, выслал ее следом за войском в столицу. Чтобы скрыть следы позора и призвать Нарамаро к ответу, ведь тот обесчестил не простую служанку, а знатную госпожу, пусть и из младшей ветви.

Когда Акико допустила мужа в свои покои, то выяснилось, что она, нервничая и тревожась, скинула дитя, потому и закрылась от всего мира. Обесчещенная сёгуном женщина родила прямо в дороге раньше срока, и Камакуры достигли лишь слуги и младенец.

Совсем крошечная девочка.

Чтобы избежать ненужных разговоров и сплетен, которые и без того преследовали семью сёгуна, Нарамаро решил выдать ее за их общего с Акико ребенка.

Малышку нарекли Йоко.