Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)
29. Ловушка
Задолго до рассвета меня разбудили осторожные, едва ощутимые прикосновения к щеке. Я лежала на теплой, твердой груди Таро, и одной рукой он безотчётно скользил по моим плечам, а другой гладил лицо.
– Пора просыпаться, – шепнул он, почувствовав, что я уже не сплю.
Я решилась открыть глаза и, чуть запрокинув голову, посмотрела на него. В сердце уколола нежность, когда я увидела его расслабленное, безмятежное лицо. Ни малейшего следа напряжения, ни сведенных на переносице бровей, ни нахмуренного лба, ни твердо сжатых губ, ни желваков на скулах…
Захотелось, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. В кольце его сильных рук я чувствовала себя спокойно и уютно. Словно была на своем месте.
– Я должен идти, – сказал Таро с сожалением и, потянувшись, поцеловал меня в макушку, зарылся носом в волосы и глубоко вдохнул.
Я изо всех сил прижалась к его обнаженному телу. Воспоминания о том, что мы сделали ночью, заставили щеки вспыхнуть слабым румянцем. Между ног чуть саднило, и я поморщилась.
Мягко, но решительно Таро выпустил меня из объятий и сел на футоне. Тонкая простыня соскользнула с его груди, и я обласкала взглядом сухой, поджарый живот, который не портил даже старый шрам от ожога.
– Йоко, будь осторожна, – попросил он, но я, увлеченная воспоминаниями, едва ли не отмахнулась от неуместных и излишних предостережений.
В голове у меня сделалось так легко и свободно. Я дышала полной грудью и чувствовала себя невероятно, потрясающе живой.
– Йоко, – твердые пальцы сомкнулись на подбородке и заставили посмотреть ему в глаза. – Пока мы вновь не увидимся, никто, никто не должен знать о том, что произошло между нами. Это важно, – настойчиво повторил он совсем не тем голосом, которым ночью шептал мне на ушко жаркие слова в перерывах между ласками.
– Почему? – я сощурилась.
Неужели он стыдился?..
– Это подвергнет тебя опасности, – нехотя признался Таро лишь для того, чтобы я отнеслась к его словам серьезнее.
Он порывисто, крепко меня обнял, прижав к груди, вновь поцеловал в макушку и поднялся. За плотно задвинутыми седзи уже не стояла сплошная темнота, как ночью. Серые предрассветные сумерки окутали сад и поместье Фудзивара.
Выверенными, точными движениями Таро надел штаны-хакама и короткую куртку. Я встала следом и наблюдала за ним печальными, тоскливыми глазами. Ничего не могла с собой поделать. В груди саднило.
– Мы скоро встретимся, – он подошел ко мне, чтобы попрощаться, и притянул для поцелуя, от которого у меня вновь подогнулись колени. Что же со мной творили прикосновения его твердых, прохладных губ…
– Будь осторожна, – шепнул Таро и дотронулся рукой до створки седзи.
– Береги себя, – поспешно выдохнула я, когда его силуэт уже пропал в глубине сада.
Вот и все. Он ушел, и лишь шелест приоткрытой створки седзи напоминал о том, что он был в моей спальне.
Я взяла в руке посеребрённое зеркало, чтобы хорошенько себя разглядеть. Лицо выглядело заспанным, а губы – зацелованными и припухшими. Его поцелуи оставили отметины у меня на шее и ключицах, и, растерянно обводя их пальцами, я вспоминала, как раз за разом сгорала этой ночью, когда Таро мной овладевал.
Впервые я стала одной сущностью с Йоко. Впервые не делала между нами никаких различий, даже мысленно. Мы сгорали с ней вместе, и я расслабилась, расплавилась от его умелых ласк и отпустила себя, сломав все границы и запреты. Вернее, их сломал Таро. Смял одним движением. Покорил, подчинил себе. Когда я об этом попросила.
Расставание с ним по-прежнему казалось мне горьким, словно полынь. Воздух пах обреченностью и тоской, и сердце сжималось от дурных предчувствий.
Но теперь я знала, что справлюсь со всем. Теперь я переживу разлуку, даже если она продлится дольше обещанного.
Потому что сегодня ночью мы стали с ним единым целым. И у меня осталась его частичка. А у него – моя.
Акико сдержала обещание: мы действительно уехали из поместья рано-рано утром. Проводить нас пришла лишь Томоэ Фудзивара – ее долг, как хозяйки поместья. Я знала, что не увижу никого из Минамото – Таро сказал мне об этом ночью, но сердце болезненно сжалось. Юкико косилась на меня, не скрывая своего жалкого торжества, и я в который раз подумала, как бы я все это перенесла, не приди Таро ко мне ночью.
А может, и не перенесла бы.
Томоэ Фудзивара долго смотрела мне в глаза на прощание, а потом отдала небольшой сверток: подарок. Я развернула его и увидела подвеску из огромной жемчужины на цепочке. Склонила голову, чтобы поблагодарить, ведь перламутровая, цвета слоновой кости жемчужина и впрямь была красива, а Томоэ неожиданно подалась ко мне и коснулась сухими губами щеки.
– В ней яд. Используй с умом, – неслышно прошелестела она и отступила.
Паланкины, в которых мы ехали, не пережили налет самураев в белых масках, и потому оставшийся путь до Камакуры нам предстояло проделать верхом. Я храбрилась и утешала себя, что едва ли нас ждет быстрая скачка: мачеха точно такого не позволит. Но мне все равно было страшно. Я не умела держаться верхом, и все разы, когда я оказывалась на лошади, чувствовала спиной твердую грудь Таро, и это придавало уверенности.
Сейчас же какой-то самурай подсадил меня и помог забраться в седло, и, кажется, получилось у меня это с грацией картошки. Я сжала поводья в ладонях и посмотрела вниз, на землю. Лощадь фыркнула, мотнула головой и начала нетерпеливо перебирать копытами.
Боже мой, какой же долгий меня ждет путь.
Но, вопреки моим опасениям, неделя, которая потребовалась нам, чтобы добраться до Камакуры, пролетела довольно быстро. Акико очень хотела вернуться во дворец Сёгуна как можно скорее, и потому самураи спешили. Мне кажется, она ради этой цели даже приструнила Кёсукэ. За все время в дороге он ни разу не задел меня. Он не только не говорил со мной, он даже не смотрел в мою сторону.
И это было самым прекрасным, что случилось в пути.
Самураи Минамото не догнали нас ни на третий день, ни на пятый. К седьмому я лишь крепче сцепила зубы и перестала оглядываться назад, ожидая увидеть на горизонте стену пыли, поднятый в воздух ударами лошадиных копыт.
Мое дурное предчувствие оправдалось. Не зря воздух пах горькой полынью в поместье Фудзивара. Он пах горечью разлуки.
Я стискивала зубы и молчала, игнорируя надменные взгляды мачехи и сочувствующие Саюри. Я не задала Акико ни одного вопроса, что вертелись на языке, и повторяла как мантру: скоро я поговорю с отцом, скоро я поговорю с отцом.
Под конец я уже считала оставшиеся до Камакуры дни, но и там меня постигло горькое разочарование.
Сёгун покинул столицу раньше нас, разминувшись с женой буквально на сутки. Когда один из самураев, что встречали нас на въезде в город, сказал об этом матери, я вцепилась в поводья изо всех сил, сжала их в кулаках, оставив отпечатки полумесяцев от ногтей на ладонях.
Акико выглядела ошеломленной, и я поняла, что для нее это также стало жестоким ударом. Мачеха возглавляла большие надежды на встречу с мужем.
Мы ехали вдоль залива, теплый ветер трепал мои волосы, норовя разрушить прическу, но я не могла наслаждаться ни видом, ни городом. Смотрела в спины матери и Ацуми-сана, смотрела в спину Кёсукэ и чувствовала, как на шее затягивалась невидимая петля.
Когда за нами захлопнулись ворота, я не сдержалась и вздрогнула.
Вот теперь я по-настоящему почувствовала себя в западне.
Мощеная крупным булыжником дорога шла вверх по холму, и понемногу я начала осматриваться. Нет, я еще не до конца примирилась с обрушившимися на меня новостями. Но я должна была держать лицо. Я и так ловила пару раз на себе взгляды мачехи и Кёсукэ.
К моему удивлению, нас встречали люди. Они рассыпались вдоль дороги и кланялись, когда мы проезжали мимо. У кого-то на лицах я заметила улыбки, но в большинстве толпа показалась мне напряженной.
Какое же срочное дело вырвало отца за пределы столицы? Новые нападения восставших самураев? Какие-то дурные вести, о которых я пока не догадывалась?
Но если страна вновь стояла на пороге войны, то немудрено, что в толпе витало напряжение. Война – это всегда лишь боль, смерть и слезы.
Дворец сёгуна – роскошный дворцовый комплекс – находился на вершине холма. С одной стороны он утопал в привычной саду, с другой же открывался невероятный вид на залив Кагами.
Мы въехали на внутреннюю территорию сквозь величественные деревянные ворота, украшенные резьбой по дереву и ярко-красными вставками, переплетающимися в диковинный узор, и проехали по мосту, перекинутому через ров с водой. Я не могла поверить своим глазам.
Дворец сёгуна не шел ни в какое сравнение с тем, что я видела раньше. Второе кольцо стен надежно отделяло и охраняло территорию, где жила семья сёгуна. Вдалеке я заметила невысокую дозорную башню. Она была словно сложена из нескольких невысоких домиков-минка, нанизанных один на другой. А прямо перед глазами простирались несколько огромных зданий, соединенных крытыми переходами, а вокруг них – шел уже внутренний дворцовый сад, куда имели доступ немногие.
Настоящая крепость.
В которую нельзя просто так войти.
Равно как нельзя и выйти.
Ловушка захлопнулась.
У одного из дворцов стояла группа людей, во главе которой особенно выделялся мужчина, потому как он опирался на палку. Старший брат Йоко и Кёсукэ. Наследник отца. Наверняка сёгун оставил его распоряжаться всем в свое отсутствие.
Я не помнила, каким об был, и потому взмолилась всем Богам, чтобы он оказался нормальным человеком. Не был похож на Кёсукэ, который вызывал у меня дрожь омерзения. Или на мачеху.
Мы спешились, и мужчины медленно направились в нашу сторону, подстраиваясь под небыстрый шаг моего старшего брата, который хромал при ходьбе. Я вздохнула и скрестила пальцы за спиной: на удачу.
30. Змеиное гнездо
Жизнь во дворце сёгуна отличалась от всего, что я знала прежде. Здесь у меня не осталось свободы распоряжаться собой. Что и как я делала в течение дня было заранее жестко расписано. В Камакуре меня поджидали то ли мои наставницы, то ли гувернантки: я не знала, каким словом их лучше описать. Возможно, подосланные Акико надсмотрщицы?.. Они следили за мной и моим днем: с кем и во сколько я завтракаю, как провожу время до обеда, что делаю по вечерам.
В первые дни я была настолько поражена и ошарашена, что не было сил волноваться ни о чем, кроме нового быта. Но с прошествием времени, когда я чуть привыкла и смирилась с постоянным нахождением вокруг меня большого числа людей, тревога вернулась с новыми силами.
От Минамото не было никаких вестей. От Таро.
Я знала, что отец отправился на юг страны, потому что восстание в нескольких монастырях довольно быстро перекинулось и на другие, словно лесной пожар. То ли его военные советники в Камакуре что-то недоговаривали, то ли ошиблись в донесениях отправленные на разведку отряды, то ли вмешался злой рок, но вышло так, что угрозу монахов-сохэй сильно недооценили.
А когда спохватились – уже было поздно.
Не дремали и враги страны на континенте. Как только ветер донес новости о вспыхнувших восстаниях, те почуяли запах легкой наживы. Во дворце шептались о новых кораблях, которые съедят немалую часть казны…
А вот слухи про Минамото до меня не доходили. Я подозревала, что Акико тщательно за этим следила.
Чтобы я почувствовала себя еще более одинокой, хотя я не думала, что это возможно.
Дворец сёгуна в Камакуре оказался прекрасной, золотой клеткой.
Когда я немного пришла в себя, то попыталась осторожно выяснить у Саюри и других служанок о том, что случилось во дворце в год моего рождения. Но некоторые были слишком молоды, чтобы помнить; другие же, наверное, слишком умны, чтобы со мной говорить.
Итог был один: я не добилась ничего.
А спустя неделю после нашего приезда старший брат Акихито, которого я видела лишь мельком, собрал всю семью на ужин.
Из того, что я успела узнать из разговоров, он стал хромым в результате ранения, еще в юношеском возрасте. Копье задело бедро, он упал с лошади, чем еще сильнее все усугубил. Увечье сильно на него повлияло. Он вырос полной противоположностью Кёсукэ – слава Богу!
Не любил людей, но любил поэзию и уединение. Но, будучи старшим сыном сёгуна, подобной роскоши он себе позволить не мог, и потому теперь, в отсутствии в столице отца, проводил дни напролет, встречаясь с министрами, чиновниками, советниками, просителями, самураями…
Я не знала еще, чего от него ожидать, и на всякий случай решила понапрасну не надеяться. Никто из этой семьи не был ко мне добр, и глупо думать, что Акихито поведет себя иначе.
Трапеза проходила в роскошном помещении.
Отец, конечно, не поскупился, когда велел воздвигнуть этот дворец. Стены были увешены тончайшим шелком, расшитым золотыми нитками, как и подушки, которые лежали на татами и на которые полагалось опираться, когда сидишь за столом.
Посуда казалась невесомой – настолько тонкими, воздушными были стенки многочисленных мисок и плошек.
Да что говорить. Даже мои покои занимали три комнаты, соединенных друг с другом, и в одной все стены состояли из встроенных ниш, в которых хранились бесчисленные кимоно, ночные рубашки, плащи и украшения.
Но эта роскошь казалась мне слишком вычурной, неестественной и потому не нравилась.
С тихой тоской я вспоминала аскетизм поместья Минамото. Мне нравились пустые стены и комнаты. В них было так много воздуха и света, и так легко, свободно дышалось полной грудью. А узор на татами из запутавшихся солнечных лучей казался мне куда прекраснее, чем самая изысканная вышивка золотыми нитями.
Конечно же, семейный ужин включал себя и Ацуми-сана с Юкико. Я не видела обоих неделю и не могла сказать, что соскучилась.
К счастью, я сидела рядом с Акихито и потому не опасалась, что в мою чашку подсыпят отраву.
Когда все уже собрались, а старший брат еще не пришел, и мы застыли в тягучем ожидании, я внимательно наблюдала за Кёсукэ и видела, как его красивое, надменное лицо искажала брезгливая гримаса. Он скривился, когда Акихито вошел, опираясь на палку. И фыркнул едва слышно, но вполне различимо, когда тот неловко опустился на татами и уселся за стол.
В голове сразу же пронеслись слова Кёсукэ, небрежно брошенные им в поместье Минамото: «мы еще посмотрим, кто станет сёгуном после отца».
Тогда я их не поняла. Сейчас же, когда я видела увечье Акихито и безумный огонь в глазах Кёсукэ, все прояснилось.
Я оказалась не просто во дворце сёгуна.
Я оказалась в яме со змеями.
Поначалу трапеза протекала спокойно и чинно. Я не расслабилась, но немного выдохнула и даже поела, потому что вызванная волнением тошнота улеглась.
Но когда служанки начали долгий процесс заваривания чая, все переменилось. Акихито повернулся и впервые заговорил со мной напрямую.
– Сестра, это правда, что в поместье Минамото ты оговорила нашего брата?
Мои брови взлетели вверх, и я не смогла удержать равнодушное выражение на лице. Один взгляд в сторону Акико подтвердил, откуда дул ветер.
У мачехи не нашлось более интересной темы для жалоб? С момента, когда мы гостили у Минамото, утекло столько воды, столько всего случилось…
– Не правда, брат.
– Из слов матушки и Кёсукэ следовало именно это.
Я поджала губы. Взгляды всех присутствующих за столом были обращены на меня. Не надейтесь, что я склоню голову.
Я вздернула подбородок и посмотрела Акихито в глаза.
– Я вмешалась потому, что знала, что нашему отцу-сёгуну не нужны распри с кланом Минамото, – твердо отчеканила я.
Не правда? Но кого это волнует?..
– Хм, – Акихито дернул уголками губ, но больше ничего не сказал, потянувшись за сладостью из риса и медового сиропа.
Надеюсь, хотя бы старший брат пошел в отца. Потому что ни на кого в этой семье, кроме него, надежды у меня уже не осталось.
– Тебе пора переставать тревожиться о клане Минамото, девочка, – Акико не понравилось, что Акихито не устроил мне публичную порку, на которую та так надеялась. Потому и решила взять все в своим руки.
– Вас уже ничего не связывает, и скоро…
– Матушка, – тихо, но веско пророкотал Акихито. – Мы уже говорили об этом. Мы не будем обсуждать помолвку Йоко до тех пор, пока не вернется наш отец, – он поморщился, как от боли, и помассировал ладонями виски.
Кёсукэ смотрел на него, как на ничтожество.
– Неизвестно, когда вернется мой брат, – подал голос молчавший до того Ацуми-сан. – А в столь смутное время сёгунату понадобятся новые союзники, и семья, которую предложил я…
– Вот именно, – Акихито устремил на него тяжелый, немигающий взгляд. – Вот именно, что сёгунату понадобятся союзники, а семьи вернее, чем Минамото, мы не отыщем нигде. Я все сказал! – он повысил голос, когда и Акико, и Ацуми-сан одновременно вскинулись, чтобы возразить. – Пока не вернется отец, помолвка остается в силе.
Акихито тяжело дышал. И я могла понять его. Противостояние с такими пиявками, как мачеха и дядя, высасывало все жизненные силы.
– Ты никогда не станешь хорошим сёгуном, если так и продолжишь прятаться за папочкиным кимоно, – выплюнул Кёсукэ. Очередная злобная гримаса исказила его лицо до неузнаваемости.
– А ты вообще не станешь сёгуном, – огрызнулся Акихито, утратив жесткий самоконтроль.
Кёсукэ подавился собственной злобой, захлебнувшись воздухом.
Я искоса посмотрела на Акихито и на мгновение прониклась искренним сочувствием. Не только потому, что он встал на мою сторону, хотя на самом деле он лишь поддерживал отца и думал о троне. Мне стало жаль его, когда я увидела вздувшиеся вены на висках, быстрое биение жилки на шее и капельки пота, что медленно стекали из-под убранных в пучок на затылке волос.
Кёсукэ даже не пытался скрыть презрительной усмешки на холеном лице. И внезапно я вспомнила, что все разы, когда я видела Акихито, он ходил исключительно в окружении пятерых самураев.
После этого семейного ужина такая привычка уже не казалась мне беспочвенной блажью. Он провел с родней гораздо больше времени, чем я. Он знал их куда лучше.
Интересно, когда Акико списала его со счетов? Когда родила второго сыночка, захватившего материнское сердце? Или когда первый стал неловким калекой?.. И что чувствовал Акихито? Ведь он не мог не замечать отношение матери к нему.
Мне было полегче. Тут все объяснимо. Я – бастард, доказательство измены. Ее ненависть и неприязнь понятны.
Но он… он-то от ее плоти и крови.
А она его не любила.
Некоторым женщинам нельзя заводить детей.
– Йоко, – голос Акихито выдернул меня из пучины размышлений. – Я хочу поговорить с тобой. После ужина зайди в мои покои.
И он, сделав над собой очередное усилие, кое-как поднялся из-за стола, опираясь на трость. Я задушила в зародыше естественный порыв помочь ему. Едва ли это будет уместно: не здесь и не сейчас, не в окружении этих людей.
Я с трудом дождалась окончания ужина. Казалось, что служанки заваривали чай целую вечность – так оно и было. Сбежала при первой же возможности. Задерживать меня никто не стал, лишь вздохнули с облегчением, когда я перестала мозолить им глаза.
Вот так. Старший брат оказался еще одной белой вороной в семье.
Какое же счастье!
В дверях меня встретили два самурая. Как бы мне научиться запоминать их имена и лица? Но они так похожи…
– Йоко-химэ, Акихито-сама приказал вас сопроводить, – один из них вежливо поклонился и повел в сторону рукой.
Его лицо неожиданно показалось мне знакомым. Как будто я уже встречалась с ним не раз и не два. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, но проиграла собственным воспоминаниям. Надо бы спросить его имя. И начать различать их лица. Чтобы вовремя заметить шпиона, подосланного мачехой. Или неизвестного убийцу…
Я шла через бесконечные коридоры, комнаты, длинные переходы и веранды, пока не оказалась в самом, наверное, отдаленном уголке огромного дворца.
Значит, здесь поселился Акихито.
Даже не задалась вопросом «почему». Все и так понятно.
Если бы я могла выбирать, также отгородилась бы от собственной семьи.
Прямо передо мной из покоев поспешно вышла молоденькая девушка, и я невольно проводила ее взглядом. Наложница?.. Интересно. Надо будет разузнать про нее у Саюри.
Акихито занимал четыре спальни, и их обстановка была более приятна глазу, чем убранство дворца. Вычурности и роскоши здесь почти не было. Даже стены не были никак украшены.
Брат ждал меня на веранде.
Сперва это показалось мне странным, но потом я поняла. Ему неудобно и больно сидеть на татами за низким столом: я видела, с каким трудом он опускался и вставал. Вокруг нас широким кольцом стояли самураи, даже на дорожках снаружи, и возле деревьев в саду. Акихито позаботился, чтобы нас никто не подслушал.
Брат стоял ко мне в профиль, положив одну руку на деревянные поручни веранды, и я задержала взгляд на его лице. Он и Кёсукэ одновременно очень похожи и различны. Интересно, каково ему? Перед глазами всегда здоровый, очень красивый младший брат, любимец матери, а, может, и отца. А на нем же лежит тяжелое бремя увечья, которое не каждому под силу вынести.
– Ты хотел видеть меня, брат? – я напомнила о своем присутствии, и Акихито встрепенулся и отвел взгляд от сада.
– Да. Я хотел напомнить тебе о нашем уговоре, – медленно, взвешивая каждое слово, сказал он. – Ты должна прекратить расспрашивать служанок о событиях той весны, – с нажимом произнес Акихито. – Если слухи дойдут до Акико, она сильно огорчится. Я думал, мы с тобой обо всем договорились, Йоко. Ты обещала не искать свою настоящую мать.
Акихито
У меня в голове – чистейший белый лист.
Я смотрела на Акихито и могла лишь глупо моргать. Память Йоко не содержала даже малейших зацепок, которые могли бы прояснить содержание упомянутого разговора.
– Да… – протянула я, чтобы выиграть время. – Я… память порой подводит меня. Наверное, из-за той попытки отравления…
– Что?! – свистящий шепот Акихито вызывал у меня мурашки.
Я посмотрела на него: брат казался искренне удивленным. Он даже распрямился на несколько секунд, перестав опираться на палку, и лишь сейчас я заметила, как он высок. Был высок, пока злой рок судьбы не заставил его согнуть спину.
Высок и красив, и с будущим, в котором ему прочили одни лишь победы.
Пока ранение не перечеркнуло все.
– Какое отравление? – он стремительно шагнул ко мне – весьма стремительно для человека с палкой – и впился требовательным взглядом. – Какое отравление, Йоко? Когда?
– В поместье Минамото…
«Дважды, дорогой братец. Дважды».
– Постой! – он требовательно вскинул руку, и в этом властном жесте и в его интонациях я узнала одновременно Такеши и Таро. – Когда это случилось?
Если бы я знала!
– Примерно вскоре после нашего приезда. И нескольких дней не прошло, – по крайней мере, по моим собственным подсчетам выходило именно так.
– Мать упомянула вскользь в одном из писем, что ты приболела.
Я пожала плечами. Пока единственная хорошая новость заключалась в том, что наедине с Акихито я могу не притворяться.
– Ей нет до меня особого дела, – сказала я самое мягкое из того, что думала в действительности.
По губам брата скользнула усмешка. Он покачал головой и как-то грустно рассмеялся.
– Ты ошибаешься, дорогая сестра, очень сильно ошибаешься. И это меня тревожит.
Он вновь сделался задумчив и меланхоличен. Отступил от меня и повернулся в сторону сада, шагнул к перилам и уперся в них руками, чуть нависнув.
– Что тебя тревожит? – я же подалась к нему ближе.
Акихито ответил не сразу. Бесконечно долгая тишина звенела между нами, прежде чем он сказал.
– Неимоверный интерес Акико в устройстве твоей судьбы. Вот, что меня тревожит.
Брат вздохнул и повел плечами, словно пытался сбросить напряжение. Но судя по тому, что он замер в неудобной, неестественной позе, попытка оказалась безуспешной.
– Ступай. Я устал. И впредь не забывай о нашем уговоре. Я не позволю расшатывать нервы матери еще сильнее, – договорил он злым, ядовитым голосом.
Я проглотила возражение.
Нервы твой матери давно расшатаны, дорогой брат. Как и психика. Как и осознание действительности.
Я не стала говорить этого вслух, потому что пока Акихито был единственным, кто, кажется, неплохо относился к Йоко. И мне предстояло столько выведать у него! Я просто не могла рисковать нашими отношениями и рушить их из-за своей потребности говорить колкости. Поэтому я сделала, как он сказал: вышла из его просторных покоев и столкнулась с ожидавшим меня самураем.
Он мазнул по мне странным взглядом: уже в который раз! Но вслух ничего не сказал. Лишь поджал губы и повел меня в спальню: нам предстоял долгий путь по бесчисленным коридорам и проходам дворца.
Пока мы шли, я пыталась разложить по полочкам то, что услышала от Акихито.
Разговор оказался на вес золота! Он многое, многое изменил.
Интересно, как давно прежняя Йоко знала о тайне своего рождения? Говорила ли она кому-нибудь о ней? Делилась ли с Саюри?
Маловероятно. Это такой позор, который лучше унести с собой в могилу.
Но как и откуда узнал об этом Акихито?
Я потерла висок, пытаясь сосредоточиться. Он старше сестры на несколько лет. Может, даже больше, чем я думаю.
Что, если он увидел что-то тогда? В ту весну, как он сказал. Нечто непредназначенное для глаз ребенка. Увидел и запомнил, и сделал выводы.
Или – самое простое – ему рассказал наш отец. Или сама Акико выкрикнула в порыве ссоры.
Но тут я почему-то сомневалась. Она даже мне ни разу не проговорилась, а ведь постоянно срывалась на крик. Очень маловероятно, что правда вырвалась бы у нее случайно.
Почему, ну, почему я не помню ничего из разговора, о котором говорил Акихито?! Это сильно упростило бы мою задачу.
Утонув в собственных мыслях и переживаниях, я совсем забылась и потому вздрогнула, когда почувствовала прикосновение к руке. Пальцами нашарила шершавую поверхность крошечного кусочка свитка и машинально сжала ладонь, одновременно подняв взгляд на равнодушного самурая, что стоял передо мной – напротив дверей в спальню. Я так сильно задумалась, что не заметила, как мы дошли.
Увидев мои широко распахнутые, удивленные глаза, он повел подбородком в сторону и кивнул. Затем молча развернулся и ушел, и я осталась в компании уже других самураев, приставленных, кажется, Акико. Они охраняли дверь в мои покои – или сторожили меня саму. А еще сменялись почти каждый день. Наверное, чтобы ни я, ни они не успели друг к другу привыкнуть.
Я мельком взглянула на их равнодушные лица. Кажется, переданный украдкой клочок пергамента не заметил никто из них.
Любопытство раздирало меня изнутри, и больше всего хотелось тотчас взглянуть на тайное послание, но внутри покоев меня дожидались Саюри и служанки – также подосланные Акико. Поэтому мне пришлось усмирить собственный интерес и терпеливо дождаться, когда после вечернего купания, я, наконец, останусь одна.
Как только я услышала шорох задвинутых дверей и шум удалявшихся шагов, я скользнула рукой под футон: именно туда успела спрятать смятый пергамент. Руки дрожали, пока я разворачивала его и подносила к масляной лампе. Совсем небольшой, весь в потертостях и трещинах, засаленный и грязный.
Но для меня оказался дороже всех сокровищ мира.
Даже если тоска
Сердце мне разобьет, и оно разлетится
Сотней мелких осколков,
Ни в одном, даже самом ничтожном,
Не погаснет любовь к тебе.[5]5
Танка – 31-слоговая пятистрочная японская стихотворная форма (основной вид японской феодальной лирической поэзии), предшественник более поздних хокку. Идзуми-сикибу, автор указанного танка, входит в число «тридцати шести величайших поэтесс» японского средневековья.
[Закрыть]
Я сразу же узнала почерк Таро, ведь я видела раньше послания, написанные его рукой. Слезы, которых я совсем не ждала, молниеносно подступили к глазам, и я моргнула, и пара соленых капель сорвалась с ресниц.
Я знала. Я была уверена, что он не оставил и не забыл меня. Я ни мгновения не сомневалась в данном им слове и не жалела о содеянном.
Могу ли я доверять самураю, который передал послание? Кто он? Послушный исполнитель чьих-угодно указаний, лишь бы оплата была достойной? Или человек Такеши Минамото? Он говорил, что давно следил за Ацуми-саном и больше не намерен повторять предыдущие ошибки.
Поможет ли мне этот самурай, если придет такой час, когда понадобится любая помощь?
А я не сомневалась, что он придет.
Каждый день, проведенный во дворце сёгуна, таил для меня опасности и новые тайны – одна другой хуже.
Я заснула, прижав драгоценное послание к сердцу, и в ту ночь во сне увидела Кицунэ.
Когда уже и не рассчитывала, и давно перестала вспоминать богиню-лисицу. Что ж. Она определенно не любила быть предсказуемой и умела удивлять.
Все тот же сад. То же вишневое дерево с парящими в воздухе лепестками. И красивая, но невероятно озлобленная Богиня.
– Хорошо проводишь время, Йоко? – прошипела она, едва я успела оглянуться и прийти в себя. – Кого ты из себя изображаешь? Следопыта? Совратительницу? Не помню, чтобы все это входило в то, что тебе надобно исполнить. Или ты уже забыла?
– Ты могла заметить, что все давно вышло из-под контроля, – огрызнулась я. – Почему ты сразу не рассказала мне про Йоко? Про ее тайны?
– Решила, что будет забавно за тобой понаблюдать, – женщина склонила голову к плечу и издевательски улыбнулась.
Правда, ее девять хвостов, настороженно, напряженно паривших за спиной, резко контрастировали с застывшей на губах ухмылкой.
Кажется, ей и вполовину не было так весело, как она хотела показать.
– Ты мне во многом соврала. Почти во всем, – я прищурилась и поднялась, наконец, с травы, сидя на которой я и очнулась. – Зачем все это? Ты ведь совсем не хочешь спасти клан Минамото. Наша помолвка лишь поставила их клан под удар.
– Придержи свой язык, девчонка! Ты не с ровней говоришь. Я – Девятихвостая Богиня-Кицунэ. Или тебе совсем отшибло разум? Глядя на то, что ты творишь, я склоняюсь к этому.
– Склоняйся, к чему угодно, – я фыркнула и резким жестом откинула с лица волосы.
Я ее не боюсь, осознала я вдруг.
Я ее больше не боюсь.
– Но все же ответь мне. Что тебе по-настоящему нужно от меня?
Кицунэ наморщила свой аккуратный, чуть вздернутый нос. Она втягивала воздух, принюхиваясь, и действительно была похожа на лису.
– Сама догадайся, – ласково пропела она. – Ты же думаешь, что умнее всех теперь, да, Йоко? Столько тайн разгадала. Столько загадок. Столько ответов на свои вопросы получила… – легкой, чуть танцующей походкой Кицунэ плавно приблизилась ко мне и принялась обходить по кругу, нашептывая и нашептывая сладким, медовым голосом вещи, из-за которых по позвоночнику разбегались мурашки.
– Думаешь, что мальчишка тебя любит… вернется за тобой… что вы еще увидитесь… ты ошибаешься…
Я вдруг онемела. Не могла вымолвить ни слова в ответ. Судя по довольной, кровожадной усмешке Кицунэ, тут не обошлось без ее магии.
Поэтому я лишь яростно щурилась и пыталась взглядом показать ей все, что думала.
– Глупая, глупая девчонка, – она цокнула языком. – Неужели ты забыла, как больно бывает, когда разбиваются стеклянные замки? А они разбиваются всегда. И скоро ты прочувствуешь все последствия на себе… Осколки того, что ты натворила, тебя похоронят.
