Текст книги "Когда расцветёт сакура (СИ)"
Автор книги: Виктория Богачева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)
42. Отец и дочь
Йоко
На следующий день на границе земель Асакура нас встречал сёгун. Но рядом с отцом, чуть за спиной стоял Такеши Минамото, и это вдохнуло в меня надежду. Я прекрасно помнила слова Таро: что его отец не пойдет против моего. Даже из-за собственного сына. Но, зная, каким выстраданным ребенком был первенец Такеши, сколько здоровья и сил стоило Наоми его рождение, я сильно сомневалась в словах моего жениха. И потому, еще издалека заметив массивную фигуру Такеши Минамото, я с облегчением выдохнула.
Он не станет смотреть, как его сына закуют в кандалы.
Земли Асакура сильно отличались от всего, что я прежде видела. Я привыкла путешествовать по лесу, но последние несколько дней мы ехали по голым равнинам и холмам. Воздух здесь пах по-другому: соленой свежестью и водорослями. Ветер был влажным и теплым, и его порывы окутывали лицо, словно мокрое полотенце.
Повиновавшись взмаху руки Таро, наш отряд остановился. Самурай придержал для него коня, и он спешился, а потом сам помог спуститься на землю мне. Во взгляде отца мелькнуло узнавание, но он лишь сильнее нахмурился.
Сёгун постарел на годы за недели, что прошли с нашей последней встречи. И вскоре ему предстоит постареть еще сильнее: когда я расскажу ему об обезумевшей жене. Лицо Такеши Минамото по обыкновению не выражало ничего. Даже когда он увидел меня. Даже когда он увидел Тадааки-сана: тот спрыгнул на землю следом за нами. Постепенно спешились все самураи из нашего отряда.
Я осталась на месте, а Таро пошел навстречу сёгуну и отцу. За их спинами выстроились самураи, и нас разделяли всего несколько десятков шагов, но этот путь был самым длинным за мою жизнь.
Я смотрела Таро в спину, втайне любуясь широким разворотом плеч. Он шел спокойно и чинно, как ходил всегда, и ничто не выдавало в нем человека, не знавшего, что ожидает его, когда он дойдет.
Он остановился в нескольких шагах от сёгуна и отца. Опустился на одно колено и сложил руки в традиционном приветственном жесте: кулак правой руки упирается в раскрытую ладонь левой. Таро не успел коснуться земли, когда все самураи вокруг меня, действуя как единое целое, повторили его жест и также опустились на колени. Я в одиночестве возвышалась между ними, словно жердь.
Время замерло, перестав течь. Таро стоял, не шелохнувшись. Сёгун смотрел то на него, то на меня, и его ладонь подрагивала на рукояти катаны. Такеши Минамото не отводил взгляда от склоненной головы старшего сына. Безмолвие царило вокруг нас, и я слышала трепет птичьих крыльев высоко-высоко в небе. Где-то вдалеке шептало что-то прибрежным камням бескрайнее море.
Наконец, сёгун сделал какой-то жест ладонью, и, повиновавшись ему, Таро поднялся. Не помня себя, я подалась вперед. Это же хороший знак?.. То, что отец позволил ему встать?.. Он не приказал самураем его схватить, а ведь явно боролся с собой: я видела, как трепетали крылья его носа, как дрожала сцепленная до судороги челюсть. Означало ли это, что в нем одержала верх правильная сторона?..
– Йоко, – сёгун протянул ко мне руки, с трудом отвернувшись от Таро, который приветствовал своего отца.
Я шагнула вперед и подошла к Нарамаро.
– Здравствуй, отец, – сказала я, когда его ладони сжали мои плечи.
Он смотрел на меня так, словно видел впервые. На мгновение меня пронзила жалость, но я поспешно отогнала ее, вспомнив, сколько всего совершил сёгун.
– Приведи себя в порядок, – велел он, все также придерживая меня и чуть подталкивая в спину. – А после мы поговорим.
Я не успела даже обернуться, когда за мной сомкнули строй самураи Татибана, отрезав от Минамото. Отец шел позади и держал руку на плече, и это начало жутко нервировать. Он пытался меня контролировать, хотел управлять. И мне это не нравилось.
Сёгун передал меня с рук на руки безликим служанкам. В сопровождении самураев мы прошли сквозь разбитый в низине лагерь, но я почти ничего не смогла разглядеть из-за высоких спин окружавших меня со всех сторон мужчин. Мы вошли в огромный шатер, подпорками которому служили не просто натянутые веревки, но мощные, невысокие столбы. Внутри стояла полубадья, полубочка из дерева, в которую слуги таскали горячую воду. Я скинула одежду и залезла в нее, и в несколько рук мне тщательно вымыли волосы и тело.
Слишком поздно я спохватилась и поняла, что безмолвные девушки увидели на моей коже отметины, которые вовсе не предназначались для чужих глаз. Но прятать их уже было поздно. Этим я бы только привлекла к ним лишние внимание. И потому усилием воли я заставила себя опустить руки в воду. Оставалось лишь гадать, донесут ли служанки отцу о небольших красных пятнах на моей шее и плечах.
Мне помогли облачиться в кимоно – совсем простое и явно у кого-то одолженное, и в окружении глухой стены из самураев вновь сопроводили по лагерю до шатра отца. Сёгун был не один: в компании своих советников разглядывал разложенную на низком столе карту. Мое появление заставило их всех замолчать. Во взглядах мужчин я прочитала недовольство и явное неодобрение, но вслух никто ничего не сказал. Отец отпустил их резким взмахом руки, и мы остались наедине.
Чтобы потянуть время, он начал медленно и слишком тщательно сворачивать карту, нарочито на меня не глядя. Я осмотрелась: шатер сёгуна был просторным и больше походил на настоящий дом, чем на временное пристанище. Землю покрывали циновки, рядом со столом лежали подушки, на которых было удобно сидеть. Футон не напоминал тот скромный сверток, который я видела в палатке у Таро. На невысокой деревянной подставке был разложен набор для чайной церемонии. В дальнем углу я заметила также собранную ширму, а рядом с ней – деревянную бадью, похожую на ту, в которой я купалась, но гораздо больше.
– Я получил несколько писем, – заговорил сёгун. – От твоих братьев и матери.
– Она рассказала мне правду, – я не видела смысла откладывать этот разговор. – Я знаю, что она мне не мать.
– Она твоя мать, – с нажимом произнес Нарамаро, который, кажется, уже знал, что мне все известно о своем происхождении. – Неважно, что тебя родила другая женщина. Акико тебя воспитала, вырастила…
Я едва не рассмеялась отцу прямо в лицо. Он серьезно это говорил?..
– Она меня ненавидит. Она бросила меня в клетку в подземельях. Об этом тебе тоже написали? – процедила я и кивнула подбородком на три свитка, которые сёгун все крутил в руках.
– Только Акихито, – нехотя признался он, и я фыркнула.
Не удивительно.
– Ты должна ее понять, Йоко. Акико пришлось нелегко, – он усталым жестом потер переносицу и помассировал двумя пальцами глаза.
Сердце кольнула жалость к отцу, но я сразу же прогнала ее.
– Таро-сан меня не похищал. Я сбежала сама. После того, как посидела несколько дней в подземельях. А потом Кёсукэ едва не утопил меня в реке, и наша встреча с женихом была чудом, – на одном дыхании выпалила я, и Нарамаро бросил на меня быстрый взгляд.
Он вновь покачал вверх-вниз рукой, в которой удерживал свитки, словно взвешивал их.
– Она нашла мне какого-то старика в женихи. Хотела насильно выдать замуж, пока во дворце не было тебя и Акихито. А до этого кто-то отправил из дворца лживое письмо, из-за которого Минамото разделились, и Таро-сан чуть не угодил в ловушку…
– Довольно! – сёгун повысил голос, хотя еще минуту назад говорил со мной спокойно. – Не лезь туда, куда не следует. Политика тебя не касается.
Я закусила щеки, призвав на помощь все свое самообладание.
– Как ты не понимаешь! Ведь она ненавидит Минамото! Она сама рассказала мне об этом. Она упивалась мыслью о смерти Таро, ведь все думали, что он угодил в ловушку к сохэй…
– Йоко, замолчи! – отец сжал кулак, смяв свитки, и резким, хлестким движением отбросил их куда-то в угол.
Он побледнел от ярости. Его ладони дрожали, грудь вздымалась так, словно после быстрого бега.
– Никогда, слышишь, больше никогда не смей говорить такие вещи о матери!
– Она мне не мать!
Он замахнулся, чтобы ударить, но я отпрянула назад, и его рука со свистом рассекла воздух. Сёгун шумно выругался и впился в меня яростным взглядом. Я же, наоборот, как-то разом остыла и успокоилась. Все смотрела на его ладонь, застывшую в неестественном положении, и не могла поверить в то, что отец действительно намеревался отвесить мне пощечину.
– За что ты хотел меня ударить? За правду?
Сёгун взревел и повернулся ко мне спиной. Полы его длинного плаща шумно хлестнули воздух.
– Ты – всего лишь глупая, вздорная девчонка. Ты ничего не смыслишь ни в политике, ни в том, что произошло, – сообщила мне напряженная спина отца.
Я усмехнулась с горечью, которую не стала скрывать.
– Не нужны никакие особенные знания, отец, чтобы понять, что другой человек пытается сжить тебя со свету.
– Хватит, я не желаю больше слышать никаких обвинений в адрес ма… Акико!
– Ну, как же ты не видишь?! – с отчаянием воскликнула я, хрустнув сцепленными в замок пальцами. – Это ты слепец, ты, а не я! Я была бы уже мертва, если бы не помощь Таро-сана… Что написали тебе Акико и Кёсукэ? В их словах нет ни капли правды, одна ложь, ложь, ложь!
– Мальчишка угрожал твоему брату смертью!
– Он пытался утопить меня в реке! Он преследовал меня в лесу и загнал в угол, заставив войти в бурный поток… я едва не умерла там!
Я отшатнулась от отца, безуспешно вглядываясь в его лицо и пытаясь найти в глазах намек на то, что он слушал меня и слышал.
Тщетно. Мои слова разбивались о стену, которую он выстроил внутри себя. Стену, состоящую из лжи и наговоров Акико, из наветов Кёсукэ. Из яда, что выделяли они оба. Смертельная отрава проникла в разум отца и полностью им завладела. Он не мыслил трезво и здраво, просто не мог. Гораздо приятнее было обманываться, чем смело посмотреть правде в глаза и признать, что жена способна на коварство, подлость и предательство.
Я горько закусила губу и покачала головой. Тщетно. Все мои усилия тщетны.
– Покушение на жизнь моего сына – это измена! – вновь взревел отец.
Мне стало еще горше.
– Да? – прошептала я тихо. – А на жизнь дочери, отец? На жизнь дочери – это что? Измена? Или можно, ведь дочь – бастард?
– Не смей произносить это слово, – процедил Нарамаро. – Ты моя дочь, и я не желаю больше слышать…
– Тогда призови их к ответу. Если я твоя дочь, призови к ответу тех, кто пытался меня убить… – и я бросила выразительный взгляд на те самые письма от Акико и Кёсукэ, что валялись на циновках возле ног отца.
Он промолчал. В оглушительной, тяжелой тишине я усмехнулась со всей циничностью, на которую была способна, развернулась и покинула шатер, даже не спросив разрешения. Впрочем, и задерживать меня отец не стал.
Вот и все.
С приоритетами и ценностями все стало ясно. Хотелось завыть. Свернуться в комок и завыть, потому что это была такая оглушающая несправедливость, которую невозможно вынести, даже если человек был к ней готов.
А я была. И не ожидала от сёгуна чуда. Но верила, что он все же будет справедлив. Хотя бы немного.
Вот так выходило, что со мной можно было делать, что угодно и кому угодно, и никакого наказания не последует. А Кёсукэ солгал отцу о том, что Таро якобы ему угрожал, и вот уже сёгун был готов наказать его – лишь опираясь на одно жалкое письмо безумца!
Я брела по лагерю, не разбирая дороги. Я не знала, куда мне идти. Да и зачем… Мои слова ничего не значат, моя жизнь не имеет никакой ценности, что подтвердил мой собственный отец…
Когда в глазах защипало от слез, я сердито потерла их и щеки. Нет уж, не хватало еще расплакаться у всех на виду! Я, наконец, остановилась, чтобы оглядеться. Хотелось найти свой шатер, забиться в самый дальний угол и ни с кем не встречаться. А, прежде всего, с Таро. Которого я подвела, не сумев ни в чем убедить отца.
Но моему желанию не суждено было сбыться.
– Йоко-химэ? – безрадостным голосом окликнул меня Такеши Минамото. – Что вы делаете здесь делаете, так далеко от своего шатра?
Подавив горестный вздох, я повернулась. Мужчина смотрел на меня, как зверь смотрит на свою добычу. Но мне ничего не оставалось, и я сделала шаг ему навстречу.
43. Отец и сын
Когда я стоял, склонившись перед сёгуном, и ждал его решения, то малодушно старался не смотреть на отца. Этот момент повторялся не в первый и даже не в десятый раз: я сцепился с Кёсукэ, и теперь Нарамаро-сан был вынужден разбираться с нашей стычкой.
В детстве драки заканчивались разбитыми носами и синяками. Теперь же ставки резко выросли, как и мы сами, и меня обвиняли в похищении дочери сёгуна.
Зато отец смотрел на меня неотрывно, и его хлесткий, прямой взгляд прожигал меня до нутра. Что он чувствовал, видя своего старшего сына и наследника в шаге от пропасти? Зная, что вмешаться сейчас будет подобно подписанию смертного приговора? Для меня. Я кожей ощущал, как раз за разом он возвращался к моему лицу, к свежему шраму, что едва не разрубил мне надвое глаз.
Йоко стояла где-то позади, и я был готов поклясться, что спиной чувствовал ее беспокойство и тревогу. Она пообещала смолчать, что бы сейчас ни случилось, и я ей верил.
Сам я не чувствовал ничего. Меня учили очищать свой разум, когда предстояло важное дело, освобождать голову от дурных мыслей. Я уже ничего не мог поделать: лишь стоять и ждать решения сёгуна.
Вокруг было так тихо. Я помнил такую тишину лишь в последние минуты перед большими сражениями: когда два войска застыли друг напротив друга, и давно закончены все приготовления, и обнажены катаны, и натянуты тугие луки, и мужчины, готовые броситься в атаку, лишь ждут приказа. В такие моменты было слышно жужжание самой маленькой мошки высоко в небе.
Отпустив рукоять катаны, сёгун жестом велел мне подняться, и тогда тишина вокруг нас лопнула, словно бычий пузырь. Среди шума множества голосов и шелеста кимоно я услышал один единственный вздох облегчения, больше похожий на задушенный писк, и улыбнулся внутри себя. Йоко.
Ее быстро увели – я не успел даже встретиться с ней взглядом, а следом ушел и сёгун со своими людьми, и остались лишь самураи Минамото.
– Идем, – сказал отец, тяжелой ладонью сжав плечо.
Он выглядел… постаревшим?
Эта мысль никогда прежде не приходила мне в голову. Выращенный на рассказах о подвигах великого, несгибаемого Такеши Минамото, я не думал, что однажды он может постареть, как все обычные смертные. Но я смотрел на него и видел то, чего не замечал прежде: глубоких морщин на лице стало больше, а черные волосы засеребрились уже не только на висках. Даже поступь стала как будто иной. Более тяжелой, более медленной.
Я подавил внутреннюю дрожь. Мысль о том, что отец смертен, была пугающей.
Мы дошли до его шатра – такого же простого и аскетичного, как и наше поместье – и я с удовольствием вылил себе на голову половину кувшина ледяной воды. Скрестив на груди руки, отец смотрел на меня с непонятным выражением, его глаза были холоднее льда зимой.
– Я думал, у тебя появился разум. Выходит, я ошибался? – начал он тихим, опасно тихим голосом.
О, я хорошо знал эти вкрадчивые интонации. Порой люди лишились жизней, когда Такеши Минамото заговаривал с ними таким шепотом.
Самураи обходили шатер, возле которого мы стояли, по широкой дуге. В десятке шагов от нас я заметил Тадааки-сана: он просто стоял напротив и смотрел прямо перед собой, практически не мигая.
Его участь также должна будет решиться сегодня.
– Ко всему, с чем мы столкнулись, ты решил добавить еще этого заносчивого, обиженного сосунка?
– Он хотел забрать Йоко.
– Она его сестра, – сузив глаза, напомнил отец. – Он имел все права поступить так, как считал нужным.
– Нет, – сказал я, и сперва он лишь усмехнулся.
Хотел напомнить мне, что любую помолвку можно разорвать. Что пока не принесены брачные клятвы, решение можно отменить. Что семья Йоко имеет на нее куда больше прав, чем ее жених.
Но постепенно в глазах отца появилось понимание. А потом я показал ему тонкий, едва заметный шрам, оставшийся после клятвы, скрепленной моей кровью, и цельная картинка окончательно сложилась у отца в голове.
– Ты глупец… – выдохнул он.
Я был готов к тому, что он меня ударит. Даже не стал бы уклоняться, потому что отец был прав. Но он избавил от этого унижения и себя, и меня. Все же однажды я поведу за собой самураев Минамото, и лучше им не видеть, как мне, взрослому мужчине и воину, отец отвешивал почещины.
– Когда-то ты сделал для матушки не меньше.
Он взглянул на меня: хлестко, прямо в упор и очень, очень зло. Я пожалел о сказанном. Не стоило приплетать сюда мать.
– Это было лишним. Я прошу прощения, – но только лишь за это.
Ни за какие иные свои поступки я извиняться не намерен, потому что не сомневаюсь ни в одном из них. Будь у меня шанс прожить последние месяцы с самого начала, я бы изменил только одну вещь: не позволил бы увезти Йоко от меня во дворец сёгуна. Это решение было единственным, о котором я жалел.
– Я оскорбил Кёсукэ, но Йоко сбежала без моей помощи. Это воля случая привела ее к месту, где был разбит наш лагерь.
Отец вздохнул и потер двумя пальцами глаза. Этот жест, как и многое другое, я у него унаследовал.
– Кто еще знает? – требовательно спросил он, и усталость в его голосе не слышалась ничуть.
Мгновение потребовалось мне, чтобы догадаться, и я сердито мотнул головой, почувствовав, как затрепетали крылья носа.
– Я сказал лишь тебе. Чтобы ты знал, что я от нее не отступлюсь.
Отец скрипнул зубами, сжав челюсть.
Вопрос мучал меня, но я не мог решить, стоило ли его задавать. Знал ли отец о происхождении Йоко? О том, что Акико не была ей родной матерью? И если знал, то почему ничего не сказал мне?..
– Когда пришли письма из Камакуры, Нарамаро рвал и метал, – он покачал головой и вновь посмотрел мне в глаза.
Я не сдержал усмешки.
– Тебе не кажется странным, отец, что такой отклик у него вызвало совсем не то событие, которое должно? Кто-то в Камакуре предал всех нас. Разослал поддельные письма – от имени сёгуна! Разделил наше войско. Меня – отправил в ловушку к сохэй…
– Таро, – с нажимом произнес отец, заглянув мне в глаза, и я прикусил язык и замолчал. – Довольно.
Он обернулся и, когда заметил все по-прежнему стоящего на одном месте Тадааки-сана, его глаза сверкнули.
Мы потеряли шпиона в Камакуре. Вдобавок ко всему, что и так произошло.
Отец взмахнул рукой, и самурай с готовностью шагнул к нему. Замер в нескольких шагах от нас и молча опустился на колени.
Я знал, что он был готов умереть. Взять на себя вину. Смолчать, если потребуется. Солгать сёгуну. Отвести от Минамото подозрения.
Но порой даже готовности умереть было мало.
– Говори, – велел ему отец спустя долгое молчание.
Он не приказал ему подняться, и потому Тадааки-сан остался на коленях. Его голос звучал глухо, когда он заговорил. Глухо, но твердо.
– Девочке грозила опасность, – сказал он, и в том, как старый самурай назвал Йоко, было что-то трогательное. – Я защищал невесту молодого господина.
Отец резко втянул носом воздух, став на мгновение похожим на хищного орла.
– Я должен был умереть, сражаясь. Я прошу прощения, что не смог.
Он ведь привел за собой Кёсукэ в наш лагерь. Все могло сложиться иначе, если бы встреча со вторым сыном сёгуна не состоялась.
Но это было малодушно: пенять на судьбу.
– Ты был нужен мне в Камакуре, – с ощутимым разочарованием сказал отец.
– Я знаю, господин, – Тадааки-сан кивнул склоненной головой. – Я подвел вас. Я готов искупить свой поступок кровью.
Отец поджал губы.
– Мне не нужна твоя смерть. Мне был нужен верный человек во дворце. Ступай прочь, – процедил он и резко взмахнул рукой.
На ноги Тадааки-сан поднимался тяжело, и вовсе не из-за полученных ран. Но повиновался он беспрекословно, и вскоре мы вновь остались вдвоем.
– Такеши-сама, – к нам подошли несколько самураев в цветах Минамото, и в говорившем я узнал человека, отвечавшего за личную охрану сёгуна. – Нарамаро-сама передает приглашение на ужин. Для вас и вашего наследника.
Прикрыв мимолетно глаза и поборов раздражение, отец кивнул. Когда самураи исчезли из вида, он повернулся ко мне.
– Нам нужно о многом поговорить, – он указал на полог. – Слуги приготовили для тебя воду. Я должен встретиться с человеком от Асакура. Вернусь – и мы продолжим.
– Как Хоши? – спросил я прежде, чем он ушел.
Лицо отца смягчилось, уголки губ дрогнули в слабом намеке на улыбку.
– Материнство ее очень украсило, – сказал он и, задержавшись, потрепал меня по плечо.
Потом он ушел, и я долго смотрел ему в спину, пока он не скрылся среди остальных самураев. Я успел выкупаться в уже остывшей воде, сменить одежду и даже наскоро перекусить, когда отец вновь показался в шатре.
Что-то неуловимо переменилось в нем, и я почувствовал это буквально с первой секунды, стоило ему откинуть полог. Когда я встал ему навстречу, он посмотрел на меня, склонив голову на бок – так обычно делала матушка.
– Я говорил с Йоко-химэ, – отец перешел сразу к сути. – Я никогда в жизни не одобрю то, что ты натворил, – в его голосе лязгнул металл. – Но я могу понять.
Я вскинул брови в немом удивлении. Что такого сказала ему Йоко? Какие нашла слова, чтобы склонить чашу в свою сторону?..
– Ты знал? Знал о ее происхождении? – спросил я, решив, что лучшего момента уже не будет.
– Да, – просто отозвался он.
– Ты потому возражал против помолвки?
– Не будь глупцом, Таро, – он недовольно взглянул на меня. – Или чувства совсем вскружили тебе голову? Не имеет значения, кто ее мать, пока отец – сёгун. У нее такие же права, как у законных детей.
На мгновение мне стало стыдно. Отец ведь был прав: чувства совсем вскружили мне голову.
Тем временем, ослабив завязки на поясе и отложив в сторону ножны с катаной, отец опустился на циновку рядом с низком столом и жестом предложил мне сесть.
– Тадааки-сан не имеет никакого отношения к нашему клану, – заговорил он, тяжело роняя каждое слово. – Он хотел похитить дочь сёгуна и исходил из своих корыстных соображений. Когда Кёсукэ увидел его в твоем лагере, ты как раз собирался заковать его в кандалы. Выяснив все, ты привез его к сёгуну – чтобы свершился справедливый суд.
– Отец… – потрясенно выдохнул я, и впервые на моей памяти Такеши Минамото отвел глаза. – Это… это недостойно чести самурая…
– Мальчишка! – рявкнул он и ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули глиняные чашки и кувшин для чая. – Ты собрался меня учить?! Я – глава клана, ты подчинишься, если я прикажу!
Он продолжал бушевать, и яростная гримаса исказила его лицо. Редко я встречался со столь сильным гневом отца, и никогда прежде он не был направлен на меня.
– Таро! – позвал он, и я вскинул взгляд. – Тадааки-сан предложил эту ложь, и я ее принял. Ты сам не должен ничего говорить. Лишь кивни, чтобы подтвердить сказанное им.
Я нахмурился, чувствуя, как в груди бушевали непримиримые эмоции. Одна часть меня вопила, что ложь – оружие труса и слабака. Меня учили этому в детстве. Я впитал эту истину с молоком матери и вырос, будучи уверенным, что такой великий самурай, как мой отец, никогда в жизни не прибегнет ко лжи. Даже во благо.
Вторая же часть терзалась сомнениями. Версия – довольно складная и связанная – отводила от нашего клана любые подозрения. Да, останутся слухи и шепотки. Но они всегда были и будут, с их существованием можно только смириться. Но никто не посмеет обвинить нас – меня – в похищении Йоко. Никогда не посмеет обвинить меня в измене, и останутся лишь слова Кёсукэ, но сколько уже раз мы с ним дрались и сталкивались лбами?..
– Ты учил меня иначе. Ты и Мамору-сан всегда твердили, что самурай не должен лгать. Особенно – чтобы спасти свою шкуру, – невольно выпалил я и устыдился. Прозвучало по-детски-глупо, словно говорил обиженный ребенок.
– И это правда, – отец усмехнулся, но его глаза не улыбались – Не должен. Я верил в это долгое, очень долгое время. Пока не встретил твою мать. Пока у нас не родились дети. Легко не лгать, когда отвечаешь лишь за себя. Невозможно, когда несешь ответственность за чужие жизни, – серьезно и строго закончил он.
Он же придумал это все ради меня. Простая мысль пронзила меня, и на мгновение я сбился с дыхания. На скулах вспыхнули два пятна румянца: я ненавидел их с самого детства.
Отец молча смотрел на меня. Ждал, пока я все осознаю.
Он отводил от меня подозрения. Список того, за что я должен ответить, был и без того велик. Не хватало в нем лишь сговора против сёгуна…
– Бамбук гнется, но не ломается, Таро, – напомнил мне отец. – Мы должны быть гибкими, чтобы выиграть. Чтобы выстоять и выиграть, потому что люди, пытавшиеся тебя убить, – его голос едва заметно дрогнул, – не играют по правилам. И мы не будем, – закончил он веско и твердо, и в очередной раз я понял, почему за ним шли люди. Почему были готовы за него умереть.
«Невозможно не лгать, когда несешь ответственность за чужие жизни», – сказал отец, и был прав.
В моих руках жизнь Йоко, и я должен сделать все, чтобы ее защитить. Защитить нас.
