Текст книги "Дорога в два конца"

Автор книги: Василий Масловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 32 страниц)

– Смелый, окаянный! – подслеповато, по звуку, проводил «мессер» желтолицый.

– Смелый, – с неохотою согласился Казанцев.

На такой высоте, в самом деле, легко врезаться в любой пригорок или высокое дерево. Встал, оглядел заовражные дали, вернулся в избу с прокисшим теплом, где его ждала белоголовая младшенькая хозяйки. Сосредоточенно морща лобик, она рисовала на клочке бумаги Бабу Ягу.

– А это что ж у нее? – остановился за стулом девочки Казанцев.

– Зуб. У Бабы Яги один зуб. У моей бабушки тоже, как у Бабы Яги, один зуб.

– А ты боишься Бабы Яги?

– Да ты что! – удивилась и решительно мотнула белой головкой девчушка. – Они же только в сказках. – И стала утешать и успокаивать Казанцева, чтобы он не боялся Бабы Яги, так как она из сказки не выскочит.

Вошла хозяйка, стала прогонять девочку.

– Мешает она вам.

– Наоборот, мне веселее с ней.

Столкнулись взглядами, хозяйка подняла передний, вытерла без нужды руки: «Ну, ну…» Ушла.

Начало темнеть – пришел Карпенко: «У дядька корову убило. На свежанину зовет». Казанцев отмахнулся: дневка кончалась, скоро движение.

– Успеем, – настаивал Карпенко. – Снарядом убило, а жара, соли нет – пропадет. Я даже батальонный ужин отменил.

– Зря отменил.

Казанцев бывал на батальонных ужинах Карпенко. У большого брезента – возил в обозе специально такой – собирались артиллеристы, минометчики, саперы, обозники, стрелки, офицеры, солдаты – за одним столом, военное братство. За этим столом сидели все равные, без чинов. Говорили без оглядки, доставалось и самому Карпенко. К этим ужинам в батальоне привыкли и ждали их. Соседи хихикали над Карпенко. Карпенко презрительно не замечал этих смешков. На войне текучка в людях большая, пополнение, однако, быстро принимало традиции батальона, а батальон и жил, и дрался по-особому. О батальоне знали далеко за пределами полка.

Двор угадали по шуму. На траве вокруг колодца и в саду за огорожей кружками сидели солдаты, бабы, ребятишки, старики, гудели сытыми голосами, слышался хряск хрящей. Тут же вертелись две собаки, подбирала кости.

– Ешьте, ешьте, люди добрые! – зычно зазывал хозяин, высокий кряжистый дед, гремел бадейкой у колодца. – Ешьте, пейте! Развязывайте пупок!

Хозяйка, плотная дебелая бабка, крутилась у казана, черпаком ловила куски мяса, подливала по желанию юшки.

– Ждем, ждем, гостечки дорогие! – Хозяин выпустил из рук нахолодавшую от воды бадейку, захромал навстречу Казанцеву и Карпенко. Широкое медное лицо лоснилось. – Мотько!

Хозяйка оторвалась от котла, сбегала в хату, выскочила, прижимая к тугому животу засиженную мухами бутыль, вытирала на ходу ее передником.

– За Днипро! Батька нашего!

– И за Дон! – Казанцев поскреб ногтем ветвистую трещинку, делившую пожелтевший, будто слоновой кости, бок чашки. Взгляд упал на молодайку у плетня, грудь сосал младенец. Выпить не успел.

– Товарищ подполковник! – От калитки загупали сапожищи Плотникова. – Генерал!

У двора горбато темнел бронетранспортер, расплывчатым комом лепились к плетню бойцы охраны. Тлели цигарки, гомонили, выделялся хорошо поставленный с баритонистым клекотком начальственный басок.

– Ждать заставляешь, подполковник. – На крученом берестке за двором у плетня сидел командарм.

При виде вездехода командарма и его самого, по настроению и голосам на улице села и солдатским Казанцев догадался о цели приезда и остался почти равнодушным к ожидаемому. Уже стемнело, и огонек папирос четко вылепил тенями опавшие щеки командарма и присосавшиеся к папиросе губы. Глаза остались за кругом огонька.

– Последний переход, Казанцев! Слышишь? – Плетень затрещал под напором генеральской спины, поплыл тепловатый душок тлена от плетня. – Утром у Днепра! – Командарму очень хотелось, чтобы все слушавшие его в эту минуту почувствовали значимость момента. – У Днепра! Карпенко подготовил на свое место? За Днепр комдивом пойдешь. – Казанцев вздрогнул все же, удары крови в виски оглушили его на миг. Командарм улыбнулся открыто и ободряюще. – Ряшенцев! – позвал он. – Познакомьте полковника с обстановкой.

– Подполковника, товарищ генерал.

– Начальство перебивать не полагается. Ряшенцев, достань погоны. – Павлов внимательно вгляделся в стоявшего перед ним Казанцева.

Сколько же в жизни военного встречается всего, и каждая встреча напоминает о чем-то из того, что уже было, и ставит загадку на будущее… И ожидание этого будущего у военного почему-то всегда связано с тревогой. Тревожился командарм не только за Казанцева.

– Пойдешь первым, – сказал он тихо и доверительно.

– Спасибо, товарищ генерал, – не по уставу ответил Казанцев.

Глава 7

Солнце выкатилось из-за обгорелой стены сарая, ощупало голую глиняную трубу хаты, вытянулось на дыбки, заглянуло во двор, облысевший посредине и заросший бурьяном по углам. Двор был пуст. О хозяевах напоминал битый горшок на колу плетня и цветная тряпка, отяжелевшая от росы и обвисшая на проволоке уцелевшей погребицы. Желтые лучи, разгребая перед собою туман и гарь, вычистили бугор. На бугре памятником серел разбитый немецкий тягач. За бугром в голубой дымке мрели песчаные и меловые расчесы круч. Там был Днепр.

– Мате ридна! Це вже Украина! Днипро! – У погребицы горбился, жмурил на кручи заслезившиеся глаза лысый стариковатый сержант Сидоренко. – Наша батькивщина!

– Не тужи! – откликнулся из глубины сада Шляхов.

Танк стоял под яблоней. Ветки над танком притрушены сеном. На брезенте завтракают Турецкий, Кленов, Лысенков, Андрей Казанцев.

– Прими грех во здравие батькивщины! – Шляхов налил Сидоренко полкружки, остальным – на донышко. – Ты у нас гость сегодня. У нас небось лучше, чем в пехоте?

Сидоренко подошел к танку, поскреб в раздумье щетинистый подбородок, голые глаза влажно туманились. Будто исполняя тяжкую повинность, присел, выпил.

– Теперь балакай, – разрешил Шляхов и подвинул Сидоренко «второй фронт» – свиную тушенку. – Выкладывай, что на душе.

Сидоренко поморщился, отодвинул консервы, понюхал, положил в рот кусочек хлеба.

– Тут же босыми ногами все исхожено: и поля, и сады, и ярки, и ривни миста. Як ты не понимаешь?! На этой земле кто только не бывал: и татары, и турки, и поляки, и шведы, и нимци не первый раз уже! Як же вона всим нужна.

– Ну, нам с тобою она нужнее всех. – Шляхов поднес флягу к уху, встряхнул, налил всем. – Чтоб скорей домой попал. Да и мы тоже.

Хрястнуло прясло. Жуховский высыпал на брезент из ведра яблоки, груши.

– Хуторок – ни живой души.

На плетень неожиданно взлетел желтогрудый петух, зыркнул круглым глазом на танкистов, гаркнул приветствие.

– Вдовец, должно! – тыкнул кто-то. Смешок не поддержали.

В углу сада долбанул тяжелый снаряд. На сидевших у танка посыпались листья, сенная труха. С гусеницы свалился термос с чаем. Уцелевшая коробка дома поверх сада отряхнула с себя штукатурку, ощерилась дранкой.

– Щупает, гад!

– Спросонья. – Шляхов скребнул в консервной, банке, пожевал, выплюнул лавровый лист. – Побудку делают, да проспали.

Все занялись едой. Башнер Шляхова хватал жадно, большими кусками, глотал, почти не жуя. Длинная шея его при этом дергалась, как у подавившегося утенка. Видать, жизнь не очень баловала его, и «второй фронт» казался ему самой совершенной вкуснятиной. Сидоренко ел степенно, хмурил лоб, соблюдал очередность. Мясо выбирал с жирком, размазывал по хлебу, медленно и значительно жевал.

Со стороны мревших в рудом туманце круч от Днепра горелой улицей прошел солдат. У двора, где завтракали танкисты, задержался, повел носом.

– Как там, браток?

– Нормально. – Солдат солидно поморщил лоб, чувствуя себя со вчерашнего дня старожилом Днепра, почему-то счел начатый разговор обидным для себя, пошел дальше.

Пришел связист, окинул картину, почесал за ухом:

– Товарищ майор, к комбригу.

– Кончайте тут. – Турецкий подгреб к себе планшет, поправил пряжку ремня, разогнал морщинки на гимнастерке.

– Укрыть машины с воздуха, – встретил приказанием комбриг. – Будут летать, хоть на спину пусть садятся, – молчи. Нас здесь нет. – Высокий молодцеватый комбриг прошелся по сараю. В углу пили чай связисты. На серой бумаге перед ними нарезан хлеб, прямо на соломе – шпроты и сардины. – Садись за компанию. – Остерегаясь, чтобы не насорить в еду, комбриг подсел к связистам, налил в стакан в. подстаканнике черного, как деготь, чая.

В огородах, садах, вербах, испятнанных осенью, движение. Солдаты копают картошку, подбирают уцелевшие яблоки, роют укрытия, землянки. Танки под яблонями обрастают картофельными бодылями, сеном, горелыми плахами. Сверху никаких перемен. Как был сгоревший хутор, так и остался.

Экипаж Кленова убежище вырыл под танком. Лаз посыпали песочком. Пол в убежище застлали брезентом, набросали кашек, полыни. С гусеницы, из-под катка, свешивается гвоздика. Шляхов выбрился, вымылся у колодца. Скуластое лицо помолодело, морщины меж бровей распустились, шадринки оспы почти стерлись.

День начинался сухой теплынью. Воздух над двором и садом стригли ласточки-касатки, ловко хватая добычу на лету. Шляхов заглянул в запущенный, забурьяневший сад. В зарослях деревистой полыни в углу сада обнаружил пчелиный улей. Пчелы деловито-озабоченно гудели у летки, прилетали, вновь исчезали в золотистой синеве над изгородью. Райский уголок! Даже грохот железа по садам у танков, и скрежет лопат, и гомон с огородов долетали в этот угол глуше. Шляхов отыскал в пересохшей полыни-старюке черепок, сходил к колодцу, принес воды. Пчелы, благодарно гудя, облепили черепок, стукались о лицо, голову Шляхова, не кусались.

Хрустнуло бодылье, обернулся – малыш в рубашке до пупка, без штанов, замурзанный, сидел рядом на корточках, осмысленно, по-старчески жмурился на улей, на Шляхова. Столкнулись взглядами – малыш щербато и хитро улыбнулся: жить можно, мол. Тепло! Отвел грязной ручонкой бодылину, впившуюся в попу, почесал оцарапанное место.

– Вот ты где! – Звонко ляснула затрещина по голому месту.

Малыш философски усмехнулся Шляхову: ничего не поделаешь, мол. Бывает!

– Погоди, – остановил худенькую девочку Шляхов, Сходил к танку, принес кирпичек хлеба, банку рыбных консервов, малышу – комок сахару. – Мамка ваша где?

Девочка приняла еду, завернула в полу рваной, но чистенькой кофты и взяла малыша за руку.

– Трясучка у нее…

Кособочась и спотыкаясь босыми ногами об острые корневища полыни, малыш оглядывался на Шляхова. Глубокие с голубыми искорками глазенки заговорщически помаргивали.

За бугром, над которым синели расчесы днепровских круч, глухо забубнил крупнокалиберный пулемет. Над искалеченным пожаром хутором, вальяжно покачиваясь, проплыла «рама». Над улицей, потом над садами и огородами. Танкисты успели замаскироваться, притихли.

Из зеленоватой просини неба на «раму» свалился «ЛаГГ», и «рама», как ящерица, разомлевшая на солнце, юркнула к днепровским кручам и скрылась.

Над пенистыми барашками реки и белыми песками стремительно неслись космы тумана, путались и обдирали бока о прибережный тальник. Над кручами правого берега зыбилась яркая звезда. По капустникам, огородам, дворам спешно окапывались солдаты и, как лошадь, учуявшая волка, косились на воду, крутые обрывы правого берега. За спиной у них чахло румянилась узкая каемка зари. В проулке хрипло и надсадно ругались ездовые, пырскали от сырости кони.

Старшина Шестопалов остановился у истлевшего плетня, подождал, пока боец выкидает землю.

– Боишься, Урюпин? – присел на корточки, вгляделся в мелкое, мучнистое, рыхлое лицо солдата. – Плавать не умеешь и боишься?! Ах ты ж, горюшко. С Дона ить… Степняк?.. Что-нибудь придумаем…

У самой воды в тальнике расхаживали и присматривались командарм, Казанцев, офицеры. Казанцев за ночь сдал полк, принял дивизию и теперь смотрел на тенистые кручи Правобережья глазами комдива.

– Немцы за Днепром считают себя как у христа за пазухой, – говорил кто-то из офицеров за спиной Казанцева и командарма.

– Они от Сталинграда на Днепр поглядывать стали, – ответили говорившему. – Разведчики вчера принесли газету немецкую, там фотографии – коней поят в Днепре и повара для котлов воду черпают.

– Пускай черпают, – не оглядываясь и слушая разговоры за спиною, сказал командарм Казанцеву. – Манштейн ищет на дорогах наши понтонные парки. Пока он ищет, и нужно форсировать. Готовься. Ширина у тебя до четырехсот метров, глубина – до восьми метров.

Над Днепром изогнулась пунктирная струя пуль, метнулась вправо, влево, слепо ощупывала берег.

– Всех средств они тебе не покажут, и не старайся заставить. Сам поройся у них в мешке, какие сюрпризы они заготовили. – Командарм последил за огненной струей с другого берега. Под сапогами похрустывал песок. – На милость к новичку не рассчитывай. Какой полк переплавляется первым?

– Мой… Карпенко.

– Что ж, правильно…

Из тальников выбрались на дорожку. Чахоточная заря расцвела, окатила уже полнеба. Как только скрылись кручи Днепра и прибрежные тальники, всех охватила глубокая неправдоподобная тишина. Луговина и кустарник на подъеме к хутору жили своей, особенной, ни от кого не зависимой жизнью. Здесь царствовала тихая, ласковая осень. Ярко пламенели в медленном восходе кусты барбариса, бесшумно, вяло отряхал золотистый наряд ясень. Дубок рядом с ним горделиво красовался своими резными отполированными листьями. Угольками кидались в глаза ягоды шиповника, будто напоказ, выбросила по обе стороны крутого спуска свои черные виноградные кисти бирючина. В отножинах кустов блестела унизанная росой паутина.

В кустарниках впереди послышались вдруг плеск и кряхтение, и вскоре командарм, Казанцев и все шедшие за ними увидели небольшое, запорошенное ржавыми листьями озеро и двух рыбаков. Они телешом рядниной ловили рыбу. Рыбаки выбрались как раз на берег и встряхнули ряднину. На свалянной в войлок траве зашелестели, затрепыхались медные клинышки карасиков.

– Не растут, сволочи, – не оборачиваясь, не ругливо отозвался на голоса рослый, с черной, как головешка, головой и молочно-белым телом, скребнув под мышками. – Доставай кисет, Микифор. – Рыбак обернулся на шум шагов, ойкнул и прикрыл срам рукою. – Извиняйте, товарищи командиры. – Микифор, тудыть твою!.. Ой, извиняйте, товарищ генерал, – разобрался полностью рыбак. – Охота пуще неволи, товарищ генерал.

Микифор, низенький, курдюковатый, тем временем вытер пучком травы рыбью слизь с ладоней, принес своему товарищу штаны.

– Вы кто такие? – спросил командарм.

– Обозники, саперы, товарищ генерал. Старичкам помогаем. Тут в протоке лодки конопатят. Наши саперы помогают им.

– Какие лодки?

– Захоронки. Пустые потопленные лодки под берегом.

– Ага!.. И много лодок? Командарм и Казанцев переглянулись.

У протоки с омертвело спокойной водой, скрытые кустами, возились деды и солдаты.

– Охрим! – дебелый густой голос. – Яки ты конопи захватыв? И мало!

– Та яки ж!.. И бильше немае, – отвечал Охрим.

Подошли ближе, разговорились. Командарм спросил про лодки.

– Всем миром от немца ховалы. – Высохший, седой, без шапки старик в подсиненной рубахе из домотканого полотна распрямил спину. – Он же, проклятый, на всэ глазами кыдався. А мырянам тэж жить надо.

Старик невозмутимо стал вертеть самокрутку. У командарма на такой случай всегда водились папиросы, угостил дедов. Деды потянулись к даровому куреву, с затаенным вниманием и любопытством ждали, как сложится разговор. От воды поднялся, наверное, Охрим, самый старый, кудлатый, широкий в кости и крепкий дед. Ноги босые, белые, узловатые. В руках у деда конопи.

– Значит, начальник, и за Днипро пойдете? – спросил дед.

– Пойдем, отец.

– Эге ж, и там земля наша. Идите, мы поможем.

В это время от повозок в кустах вышел высокий солдат в мыльной пене седины на висках и резкими складками в межбровье от напряжения. Он нес охапку смоляной пакли, в опущенной правой руке – топор.

– Андрей, Андрюшка! – тихо, как бы про себя и страшно растерявшись, сказал полковник Казанцев, увидев солдата.

Солдат постоял с минуту, удивленный окриком и крепче прижимая паклю к себе; лицо его мягчело, менялось, как бы оттаивало, и раздвинулось в радостной и счастливой улыбке.

– Витек!

– Это брат мой, товарищ генерал, – нетвердыми губами выговорил полковник Казанцев. В подглазье у него скатились одна, другая слезинки и, выбирая дорожки, покатились по щекам вниз. – Брат… родной.

– Я рад, товарищ полковник. Рад, – растерялся от неожиданности и командарм. – Случай, редкий случай… В пять вечера жду ваши соображения, – мгновенно переориентировался командарм и заговорил со стариками, интересуясь норовом Днепра, гиблыми местами, где и как переправлялись через реку раньше.

* * *

– Ну что, Андрюшка?..

Разговор между братьями не вязался. Они отошли к повозкам саперов, подальше от людей, присели на старом кротовьем бугорке. Оба знали, что встреча мимолетная, с другой, скорой, и загадывать не приходилось. Сказать и узнать хотелось так много, а куцее время бежало так быстро, что желание и бег времени мешали братьям начать разговор.

Вернулись рыбаки. Микифор стал копаться в повозив чуть в стороне. Старший Казанцев прогнал рыбаков.

– Это вы какой же дорогой шли к Днепру? – Виктор снял пилотку, положил, разгладил ее на коленях. – Через Радловку? Ну да. Для танков там удобнее, мостов меньше… А сейчас где?.. Черкасянский попросторнел, говоришь?.. Ага!.. Летом сорок второго я же рядом с домом проходил, забежать не удалось.

– А я, как освобождали, забегал…

– Скоро вертаться начнут.

Андрей покосился на полковничьи погоны брата, черные в ссадинах и трещинах пальцы свежевали сырой таловый прутик, с прутика лохмотьями свисала кора.

– Если и дальше так будет, к зиме к границам выйдем, – заверил Виктор.

– А потом?

– Лозунг «До Берлина!» читал? Ну так вот. – Бугристое межбровье Виктора поделили поперечные складки. Под глазами и на лбу Андрея отметил тонко выпряденные морщинки. На серых грязных щеках – следы стекавшего пота. Сердце кольнула жалость. Выросли врозь. На службу уходил – Андрею всего девять было. А сейчас вон парнище. Гимнастерку награды оттягивают. Не отводя взгляда от этих наград, попросил с дрожью в голосе: – Поберег бы ты себя. Мать, она, знаешь…

– Ты здорово бережешь своих?

– Стараюсь. Война – зараза. Дешево от нее не откупишься.

– Умирать кому охота, Витянь. Дома нас всех ждут. И матери у всех.

– Все же… Сухая у нас встреча. Закуришь?

– Не выучился, Витек… Да, да, плохой солдат… Оба лобастые, широкоскулые, схожие до мелочей.

Только Виктор походил на волка-переярка, в черном вороте которого уже завелись соляные остья седины; Андрей – молод, гибок и крепок как дуб-полевик.

– Ко мне в саперный не хочешь?

– Война везде одинаковая, Витянь. Совесть обоих замучит. Да и привык я к своим ребятам. Как-никак с Донбасса вместе. – Ребячья, забытая Виктором улыбка оживила и переменила лицо Андрея, омолодила его нежным румянцем. Однако кареватые, отлакированные уже не ребячьим блеском глаза в усталом прищуре смотрели незнакомо и откуда-то как издалека. – Ты вон каким важным стал. Скоро генералом будешь.

– Эх-х, век бы не видать этих чинов, Андрейка.

– Батя не нарадуется тобою. Офицер.

– Он все так же считает звезды по вечерам? – усмехнулся Виктор, вспомнив давнюю привычку отца.

– Зараз у него другие привычки и заботы. – Глаза Андрея отуманились, заискрились смехом. – А помнишь, я вам вертелку-ящерицу в каше сварил?

– Как же! – оживился Виктор. – У Сорокиной балки с батей пахали. Слышим: вертелку поймал, кричишь. Бате послышалось – перепелку, он тебе и крикнул: кидай в кашу. Ты и кинул.

Виктор глянул на Андрея, Андрей – на Виктора, рассмеялись оба и смеялись долго, с наслаждением, пока не вспотели у обоих глаза. Виктор ребром ладони снял слезы с ресниц, сказал:

– Ты же липучий, как смола, был. Пристанешь – не отвяжешься. Мы и взяли тебя на пахоту. Да потом, – глаза Виктора заблестели забывчиво, вольно, – ты же любимчик бати. Он тебе ни в чем не отказывал.

– Ну так уж и любимчик, – засмущался Андрей.

– А то что же…

Тихий ясный день тек спокойно. За Днепром в поредевшем воздухе, видные от повозок, галечной россыпью белели хутора. Сады и там сквозили наготой. Над хатами и сараями жидко голубело небо. Для полноты впечатления не хватало разве что кизячного и хворостяного дымков, которыми отмечалась осень во время копки картофеля, уборки огородов. На колоколенке, далеко в тылу, тускло отсвечивали лучи солнца.

– Перешагнем Днепр – сразу дай весточку, – сказал Виктор, опустил голову и поднял резко, вскидывая взгляд. – Еще не знаешь как?

– Уже предупредили. С первыми иду.

– Разведка?

– Танки на понтонах. Ну и саперы с ними.

– Н-да, решительное время…

Прошли солдаты до отделения, неся с собою горечь и сладость отмирающих трав, запахи махорки, пропотелых рубах и беспокойство. У лодок забегали офицеры, удалилась группа командарма, засобирался и старший Казанцев.

– Пора.

Сердце Андрея забилось часто и неровно, будто в силках запуталось. В мозгу ярким варевом вспыхнули клочки разных картин, прихлынули ясные и зримые образы матери, Ольги, и все это в бешеном хороводе понеслось перед глазами, немое, безъязыкое.

– Пиши почаще домой. Старики, они ждут. – Крепясь, Андрей стиснул зубы, заговорил торопливее и тише. – Жену и дочку ищи на Урале, в Сибири. Туда в основном ехали… Ну почему не пишут? – Андрей зябко повел плечами…

Братья по-мужски грубовато и крепко обнялись, расцеловались трижды, как при встрече, и торопливо разошлись.

* * *

День был хороший, мягкий, пахучий, теплый, как каравай из печки. Пехотинцам можно было спать. Они были свободны. Но никто не спал. Все знали и нудились, смотрели за Днепр, словно каждый мысленно выбирал себе дорожку. Ничего страшного на вид. Там тоже была тихая вдовья осень. Над песчаной ямой в желтоватых кручах черной метелью с криком кружилось воронье.

– Перебесились они. – По двору, лупая глазами, прошел измятый Урюпин, почесался, выплыл на середину двора.

– Не маячь! – предупредил его Шестопалов.

Поверх ямы в багровых кустах на той стороне заплясал желтый язычок пламени, и над прозрачно-зеленой глубью Днепра раскатилась дробь. В глиняную стену сарая зачмокало, посыпалась труха. Из садов басовито отозвался «максим».

– Вот и поздоровались, – сказал Кувшинов, поровший рыбу у плетня, наколол палец плавником, выматерился.

Солдаты соорудили костер, сварили уху, съели обед из котла, пришили нужные тесемки, подладили оружие, перебрали заплечные мешки. Так в нудьге да хлопотах и ушел день. Солнце напоследок двусмысленно подмигнуло и укатилось спать за облысевшую гору на той стороне Днепра.

Над кручами покачивался ковчежец неполной луны. Она выковала через Днепр серебряную дорожку. Сбоку к луне кралась лохматая овчина тучи. Над головой зудели мелкие комарики. Солдаты истово и зло откуривались от них…

К плотам и лодкам подвели близко к заре. Стали размещаться, шикали задавленными голосами.

– Урюпин! Куда тебя черт!

– Пулеметы на нос. Гриша! Кувшинов!..

– Плотнее, плотнее! Не на свадьбу!

– Снайперам дайте место!

Из-за песчаных бугров все подходили группки солдат, быстро, без суеты размещались на плотах и лодках. В борта младенчески доверчиво почмокивала вода. В кустах тальника серой гадюкой закручивался и укладывался туман. В омутах, чуя зорю, вскидывалась рыба, пресно пахло рыбьей лузгой и слизью. На горе, где днем были солдаты, бездомно завыла собака.

– Во-о, паразит! – По-волчьи, всем туловищем повернулся на вой Карпенко.

Оба берега придавила зыбистая мгла и ощущение чего-то неясного, отчего спины солдат заливало холодом.

Казанцев вдруг весь как-то странно напрягся и застыл. Гудело небо!.. Не самолеты и не другие звуки какие-то. Он слышал ветер в облаках, свист крыльев множества птиц. Видеть – ничего не видел. Тьма низко смыкалась над головой. На лицо упало даже несколько капель. Он слышал напряженное дыхание птиц, свист воздуха в их крыльях, зримо представил их распластанные в полете тела, вытянутые шеи, острые немигающие глаза. Что бы все это значило? Случайность или они в самом деле чувствовали линию смерти? Днепр они определяли по прохладе, сладкой свежести воздуха. Но откуда им знать о людях, затаившихся по обе стороны реки. Но они знали! Это точно! Линию фронта пересекали бесшумно, не кричали. Те, что сейчас у них над головами, через минуту-полторы будут над Днепром, потом над немцами… И Казанцев мысленно представил себе немцев там, на кручах и в лесу, в окопах, которые тоже, наверное, слышат этот шум.

Первые лодки и плоты уже бесшумно отделились от берега и толчками подаются на простор.

В покинутом хуторе вновь завыла собака. С обрыва на звук ударил немецкий пулемет. Опадая над рекой, огненная струя задела плот. С плота мягко булькнуло в воду. Пара дюжих рук подхватила упавшего, втащила на плот.

– Бра!.. – гулко резануло над водой.

– Рот, рот ему, тудыть!.. – шевеление и задавленный шепот на другом конце плота.

Из разорванной шеи Урюпина ручьем хлещет кровь, круглые глаза его безумно вращаются, лезут из орбит, белеют от ужаса и боли. Он не понимает, что с ним делают. Молодое сильное тело выгибается, бьется.

– Задушим, старшина! Пена изо рта! Задыхается!..

– Держи! Все погубит! Держи!..

Плот качается, солдаты жмутся, держащих заливает кровью.

То ли немцы услышали крик, то ли для проверки просто – по воде ударил луч прожектора, выхватил, обнял голубым огнем кусты на обоих берегах. В режущем свете закипел, закурчавился туман. Луч споткнулся о плоты, лодки, перелетел через них, но тут же вернулся назад. Взлетели десятки ракет. Днепр накрыла густая огненная сеть, меж лодок вначале беззвучно выросли фонтаны воды.

Заработала артиллерия левого берега. Казанцев приказал подавить пулеметные гнезда и бить по звуку по батареям противника.

С лодок и плотов к правому берегу тоже понеслись красные и зеленые огненные струйки, сшивая себя смертной паутиной с надвигавшимися кручами. Часть лодок уже достигла узкой галечной полоски. Сверху полетели гранаты.

– Вперед! Вперед! – Шестопалов остервенело карабкался на кручу, к яме, над которой утром кружились грачи. От нее шла тропка наверх. – Раненых бросайте у берега. Санитары!.. Скорее! Скорее!..

За ним, обламывая кусты и ногти о камни, задыхаясь, на кручу лезли мокрые, вывалянные в песке солдаты. Всем существом, каждой жилкой они чувствовали – спасение в движении.

По вспышкам и звукам с левого берега видели и слышали, как бой углубляется в лес.

– Зацепились! Готовь следующую группу, – приказал Казанцеву наблюдавший форсирование Днепра командарм.

– Разрешите и мне с ними, – подбежал к нему Карпенко.

– До вечера повоюй отсюда. Все, что нужно, проси… Авиация будет. Держись! – жестко и в то же время ласково приказал командарм, – Первые – все герои!

По небу, клубясь, с севера неслись свинцово-серые глыбистые с обмороженными краями облака. Над вилюжистой каймой Приднепровья, с обгорелыми тополями на бугре, зеленой цвелью вызревал рассвет. За ним, за этим рассветом, лежала Русь серединная, а с желтых круч Правобережья начиналась Русь окраинная – Украина, такая же своя, родная и близкая до боли.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Стр.

Часть первая………… 3

Часть вторая………….. 153

Часть третья…………… 264

Часть четвертая…………. 397