Текст книги "Сердце Эфира. Сопряженные (СИ)"

Автор книги: Василисса Росс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)

Воздух в комнате натянулся.

– Изменение патруля в день службы, – сказал Николас. – Охрану сняли с коридора и стянули к личной зоне Севериана. И ещё… – он запнулся. – Записи про Аэлию и резервуар. Какой-то отвод эфира.

У Вейры в животе похолодело.

– Что значит «резервуар»? – спросил Маркус.

– Не знаю, – отрезал Николас. Он поправил очки и сжал губы. – Но это не служба. Это подготовка к чему-то.

Мира подняла голову. Её глаза всё ещё были влажными.

– Робб это увидел. Он что-то заметил, полез туда… он еле успел добежать до нас.

Тео отлип от стены так резко, будто его ударили.

– И что, будем торчать тут дальше, пока её там разделывают?

– Тео, – сказал Маркус.

– Да с хера ли сразу я?

– Рот закрой.

Тео дёрнулся было ещё сильнее – и осёкся.

Ирэн уже была рядом с Виктором на коленях.

– Чем помочь?

– Тряпку. И лампу ближе, – бросил Виктор, не оборачиваясь.

Она метнулась к столу, схватила ткань, чуть не сбила локтем миску. Та звякнула о край доски. Никто даже не повернул головы.

Кайрос поднялся со стула и тяжело вздохнул.

– Ну да, – сказал он, проводя ладонью по лицу. – Конечно. Опять по уши в дерьме.

Виктор даже не поднял головы.

– Заткнись и не мешай.

Он уже разворачивал клинок на запястье. Тонкая пластина с тихим щелчком ушла вперёд и блеснула у Робба над ключицей. Вейра только сейчас поняла, что он делает, – и от этого внутри стало ещё холоднее.

– Это была не еда, – бросил Виктор. – Дурманная группа. Слизистые сухие, кожа сереет, зрачки вязнут.

Клинок лёг Роббу на шею сбоку, почти невесомо. Под кожей что-то дёрнулось. Виктор коротко выругался сквозь зубы.

– Дыши. Давай. Ещё раз.

Вейра не отрывала глаз от Робба. Горло стянуло так, что хотелось сглотнуть, но не выходило.

Лисандр поднял взгляд на мальчика.

– Паслёновые, – коротко сказал он. – И быстрые. Он вдохнул их вместе с воздухом.

Гюнтер уже держал ложку над миской. Втянул носом воздух раз, второй. Потом наклонился ниже, почти к самой похлёбке, которую им недавно принесли служители и они не успели это съесть.

– Тут тоже намешано, – сказал он тихо. – Маслом прикрыли, но паслёновая горечь всё равно лезет.

Он поднял глаза и стукнул кулаком по столу. Посуда подпрыгнула.

– Если бы мы это сожрали, то легли бы следом.

– Просто охеренно, – Кайрос взмахнул железной рукой. – Нас уже травят жратвой. Теперь что? Побежим вытаскивать их сраную святую? Мы ей кто, родня?

Лисандр повернул к нему голову.

– Замолчи.

Кайрос дёрнул щекой, будто всё ещё собирался огрызнуться, но Лисандр не дал ему открыть рот.

– Мы влезли в это не сейчас. В тот день, когда вошли сюда. Хочешь вспомнить, что мы просто пираты, – поздно. Дева Ветра – ключ к Сайлеру. Я вытащу её, потому что она нужна мне живой.

У Вейры дрогнула кожа на руке тонким, злым откликом.

Нужна. Не Аэлия, не человек. Не та, кого ещё можно успеть спасти. Нужна ему как ключ.

Её передёрнуло от того, как легко он это сказал. Как будто от живого уже можно было сразу отрезать всё лишнее – имя, лицо, страх – и оставить только пользу.

Взгляд метнулся к двери, к мискам, к Роббу под руками Виктора.

Лисандр был жесток. Холоден так, как ей всегда казалось неправильным.

Но сейчас не время спорить. Сейчас иначе не работало.

– Поздно решать, – сказала Вейра. – Наши задницы уже висят на том, дышит она там или нет.

Кайрос посмотрел на неё, потом на Лисандра и повёл плечом.

– Выходит, тупость у вас тоже заразная.

Вейра поднялась с колен и шагнула к двери.

– Идём. Сейчас.

Она уже стояла туда всем телом. В тесной комнате воздух потяжелел.

Мира повернулась к ней и едко ухмыльнулась.

– Куда? Им в руки?

– Пока ты треплешься, её там уже наверняка режут.

– А тебя зарежут на первом повороте. Нужен план.

Вейра шагнула ближе.

– План один. Успеть.

Мира дёрнула подбородком.

– Это не план.

Николас поднял глаза от бумаг.

– Это даже не мысль.

Вейра повернулась к нему.

– Ого, а ты думать умеешь, да?

– Получше тебя.

– И много надумал, пока её уводили?

Николас посмотрел на неё поверх очков.

– Достаточно, чтобы не сдохнуть в первой же ловушке.

– Ну так постой ещё. Может, вторую дождёшься.

Мира врезалась в разговор раньше, чем успела двинуться с места:

– Нам нужен маршрут. Или ты хочешь лечь в первом же коридоре?

Край скамьи врезался Вейре в бедро.

– Придумаем по ходу.

– Не рвись туда, где тебя первой и прихлопнут.

Ирэн резко подняла голову.

– Хватит. Ведьма права.

Обе посмотрели на неё.

Ирэн дёрнула плечом.

– Пока вы жрёте друг друга, святую девку уже наверняка увёл к себе тот старикан.

На миг в комнате стало теснее. Даже это короткое согласие прозвучало чуждо. Вейра успела заметить: Ирэн смотрит на неё всё с той же неприязнью, просто сейчас ей не до неё.

– Заткнулись все, – сказал Лисандр.

Он подошёл к столу и встал между Виктором и дверью. Свет лампы резанул по скуле, по краю шляпы, по тёмной ткани на плече.

– Маршрут. Быстро.

Мира втянула воздух, будто вместе с ним проглотила всё, что ещё хотела бросить Вейре.

– Главный коридор отпадает. Нижний обход через служебную лестницу. Потом переход под внутренней стеной.

– Идём там, – сказал Лисандр. – Вейра, Мира, Николас, Виктор – со мной. Остальные держат дом.

Маркус дёрнулся, будто хотел шагнуть вперёд вместо Вейры. Взгляд у него быстро метнулся к ней и тут же ушёл в пол.

– Стоять, – отчеканил Лисандр.

Маркус захлопнул рот так резко, что щёлкнули зубы.

– Еду убрать, дом не открывать никому. Робба без Виктора не трогать.

Все разом вздохнули.

Лисандр повернулся к Вейре.

– Наёмница.

Она подняла глаза. В его лице снова стояла та знакомая, неподвижная жёсткость.

– Без глупостей.

Рука отозвалась слабым толчком, будто его порядок уже дошёл до неё.

– Да.

Под ложечкой свело от своего быстрого ответа.

Робб снова закашлялся, словно внутри у него ломалась не грудь, а тонкая деревянная решётка. Ирэн продолжала сидеть рядом с ним на корточках, держа тряпку обеими руками.

Мира первой рванула к стойке с оружием, Николас – за ней. Вейра схватила своё почти на ходу; ремень больно скользнул по ладони. Виктор уже стоял у выхода. Лисандр взял клинок последним.

Когда он двинулся к двери, Вейра вдруг почувствовала, как его эфир выровнялся.

Только что рваный, сбитый, он снова собрался в холодную, прямую линию. И хуже всего было то, что её собственный шаг почти сразу лёг в тот же ритм.

Не потому, что он дожал. Не потому, что выбора не осталось. Потому что она сама пошла так, как надо было ему.

Глава 22

Глава 22

Лисандр свернул влево почти сразу. Не потому, что увидел здесь что-то особенное, просто этот проход обещал меньше поворотов, а времени на лишнюю ошибку уже не осталось. Свет лежал рваными полосами: на полу, на нижней кромке стены, на металле его клинка. Воздух был суше, чем наверху. Холод держался ближе к камню. От быстрого дыхания во рту собиралась неприятная, шершавая тяжесть.

Вейра шла рядом, слишком близко к переднему краю.

Он чувствовал её не взглядом – боком тела, чужим темпом, который всё время норовил сбить его собственный. Она не просто торопилась. Всё в ней уже было направлено туда, дальше, за следующий поворот, за следующую дверь; даже тело заранее ждало, где он сейчас попытается её срезать. От этой близости у него на миг стягивало под рёбрами, будто её движение уже входило в его шаг раньше, чем он успевал это пресечь.

Сзади по диагонали держался Виктор. Николас и Мира шли плотнее обычного, без разговоров. Тишина между ними была не мирной: просто никто не хотел отдавать воздуху лишнего.

Первый монах появился на повороте так тихо, словно стоял тут давно и только дождался, когда они подойдут ближе. Он встал как раз в самом узком месте, перекрыв проход плечами почти целиком. Белое одеяние, молодое лицо, руки у груди. Он увидел их, узнал Миру. Это мелькнуло в его глазах, в мягкой улыбке – и тут же погасло. Мира сжала губы, будто она успела узнать его в ответ.

И всё равно он шагнул в проход.

– С дороги, – сказал Лисандр.

Монах не двинулся. Губы едва заметно шевельнулись – то ли молитва, то ли остаток дыхания.

Лисандр вошёл первым.

Лезвие вошло под рёбра наискось, и монаха повело к стене; ткань дёрнулась, тело ударилось о камень, кровь хлынула на стену. Хлюпающий звук впился в виски.

Из полутьмы появилось подкрепление в звенящих доспехах. Вейра не могла разглядеть, сколько их было. Но эфир в их клинках колол кожу, жёг. Она задержала дыхание.

– Влево, – бросил Лисандр.

Вейра не послушала. Пошла прямо, махнула рукой, распоров сразу двух поперёк корпуса. Монахи не успели вскрикнуть – тела рухнули на пол. Вейра наступила в тёплую скользь внутренностей и шагнула дальше.

Лисандр повёл клинок по дуге, открывая узкий проход между стеной и телом падающего монаха. Вейра влезла ровно в ту линию, куда он уже резал, и ему пришлось ускорить движение.

На миг.

Она вломилась не в проход – поперёк него, плечом, всем телом, будто главное было не пройти, а продавить. Руку дёрнуло от кисти к локтю; эфир в чужих клинках жёг её сквозь кожу, и это только гнало вперёд. Она не сразу поняла, что опять полезла поперёк его хода.

Почти не почувствовала и того, как Лисандр сшиб в сторону монаха с ножом, вынырнувшего из-за правой стены, – ещё полшага, и нож вошёл бы ей под рёбра.

Виктор шёл второй линией, по внутренней диагонали у них за спинами, и оказался рядом раньше, чем нож другого стражника успел пронзить цель. Его клинок опустился сверху коротким, резким движением, обрубая кисти монаха и тут же пронзая ему горло. Тот вскрикнул и, захлёбываясь, осел на пол.

– Не глазейте и режьте, – сказал Виктор.

Вейра уже шла дальше.

– Тогда не лезь мне под руку, – выдохнула она Лисандру.

– Я держу тебе путь.

– Нет. Ты мешаешь.

Лисандр принял удар на клинок, вывернул чужой локоть назад и толкнул человека в стену. Сапог Вейры скользнул по пыли у самого тела, но она не сбилась. В воздухе стояли пыль, кровь и ламповое масло.

– Хватит рыпаться, куда не просят.

– Сам шевелись.

Мира ушла вправо, вдоль стены. Она перемещалась между монахами плавными движениями, ловко пронзая тела одно за другим острыми ножами. Николас уже натягивал эфирный лук. Тонкая дрожь шла по дуге едва заметной синевой; стрела вошла стражу под ключицу так чисто, будто знала дорогу заранее. Затем, пронзив того насквозь, тут же полетела к следующему.

На развилке их уже ждали.

Десять.

Не растерянные служители. Живая задержка. Пятеро держали первый ряд плечом к плечу, старший стоял на полшага впереди, остальные подпирали проход сзади.

Старший посмотрел на Миру. Мышца на его шее дрогнула.

Он сказал:

– Уже поздно.

Мира ударила ближнего сразу, снизу вверх, в грудь. Но фраза уже осталась в коридоре, между лампой, камнем и дыханием.

Вейра рванулась.

Лисандр увидел это слишком поздно – уже по плечу, по смещению веса. Она летела прямо в середину заслона, будто между ней и дверью впереди больше ничего не существовало.

Он шагнул за ней.

Их траектории снова сцепились неправильно: её удар ушёл в корпус, его клинок – в шею стражу слева. Он шагнул за ней слишком тесно, и узкий проход не дал им разойтись. На миг они оказались слишком близко. Её плечо врезалось ему в грудь – точно туда, где боль уже сидела тупым тяжёлым гвоздём. Воздух сорвался у него резким, мерзким хрипом. Один из монахов успел довернуть нож.

Виктор, сместившийся к внутренней стене, вошёл между ними.

Чужое лезвие звякнуло о камень. Следом, почти без сопротивления, осел и монах.

– С ума сошли? – спросил Виктор.

Вейра дышала рвано. Рука горела злым жаром, как будто внутри кожи застрял горячий металл. Лисандр стоял в полоборота. Он всё ещё пытался вернуть дыханию прежний темп, как возвращают на место клинок после сбитого удара.

Вейра увидела это. У неё так сжало челюсть, что заныли зубы.

– Чего уставился?

– Следи за собой.

– Я, в отличие от тебя, иду вперёд.

– Нет. Ты рвёшь строй.

У неё дёрнулась щека.

После этого на мгновение стало тихо, только Николас отпустил тетиву, и стрела ударила в тело последнего монаха.

У Вейры во рту стоял железный привкус, будто она уже прокусила себе язык. Сказанное так и осталось в горле.

Виктор перевёл взгляд с одного на другого.

– Время у вас кончилось ещё наверху, – сказал он. – Остались секунды. Хватит тратить их на всякую херню.

Мира добила лежащего. Коридор стал свободным, но впереди уже слышалось новое ровное движение. Их ждали впереди.

Лисандр повернулся к Вейре ровно настолько, чтобы она увидела его профиль и ту неподвижность, которая у других обычно вызывала мурашки по коже.

– Если опять полезешь поперёк, – сказал он тихо, – я сам тебя прирежу.

Вейра почувствовала, как у неё дёрнулась левая рука.

– Ну попробуй.

Мира закрыла глаза и тяжело вздохнула.

Виктор усмехнулся одним углом рта.

– Потом подерётесь, дети, – сказал он. – Если будет чем.

Они сорвались дальше.

Теперь коридор сузился до предела. Здесь нельзя было размахнуться красиво. Нельзя было разойтись. Нельзя было ошибиться и не заплатить за это своей кровью.

Лисандр ушёл влево, Вейра – вправо. Тело вдруг подхватило его ход раньше, чем она успела воспротивиться, и от этого её передёрнуло сильнее, чем от боли в руке.

Ещё двое монахов шагнули из тени почти одновременно. За ними шевельнулись ещё тела. Узкий коридор стянул их в одну линию, и деваться из неё было уже некуда. Лисандр увидел, как Вейра снова рванула, против его расчёта.

Под сердцем свело.

Он резко остановился. Лампа под сводом качнулась. Вейра успела увидеть только, как он поднял голову.

Золотой свет в его глазах вспыхнул. Клинок двинулся следом.

Пространство в узком проходе стянуло. Взгляд уже сорвал внутренний ритм тел, а клинок провёл по воздуху. Эфир рванул в металл и дальше, в монахов. Лисандр не рубил по одному. Он резанул весь коридор разом.

Крика не было. Звук вышел короткий и мокрый. Белое одеяние вспорхнуло клочьями. Тела не повалились – разошлись сразу. На камень шлёпнулись уже не люди, а обугленные, распоротые тела. Крови почти не осталось: эфир вытянул её раньше, чем она успела хлынуть. Только тёмный след, редкие брызги на стене, распоротая ткань и сладковатый, быстро гаснущий дух.

Один монах ещё стоял мгновение, потом колени подогнулись, и верхняя половина съехала с нижней с влажным звуком.

Коридор опустел.

Вейра не шелохнулась.

Холод ударил под кожу, глубже спины, в живот и рёбра, туда, где страх ещё не становится мыслью. Даже пальцы не сразу вспомнили, как сжиматься. Хуже стало, когда она поняла, что он это видит.

Виктор выругался первым.

– Ты охренел? – резко бросил он и шагнул к Лисандру. – Тебе сдохнуть не терпится?

Под сапогом у него тихо хрустнула чья-то пряжка и остатки плоти.

Лисандр не ответил. Он стоял слишком прямо, и только по тому, как медленно поднималась у него грудь, было видно цену. На виске блеснула влага. Рука с клинком оставалась твёрдой. Он смотрел не на разорванные тела. На Вейру.

Виктор ещё что-то бросил ему – уже короче, жёстче, почти приказом, – но Лисандр будто не услышал.

Он не отводя взгляда:

– Идём.

И пошёл первым.

Никто не спорил.

Вейра двинулась следом не сразу. Её тело сделало это раньше, чем она успела согласиться. Коридор впереди казался неправильно чистым: белые лоскуты, почти отсутствующая кровь, воздух без следа.

За поворотом он вдруг кончился.

По обе стороны шли двери. Много. Слишком много. Тёмные, одинаковые, с одинаковыми латунными ручками и узкими табличками, которые в этом свете было не прочесть. Лампы под сводом горели через одну, и от этого каждая дверь казалась то ближе, то дальше.

Вейра остановилась первой. Тот же холод, что пошёл под кожу после его удара, вернулся снова.

Боль в руке вдруг стала чистой, ясной, почти стеклянной. Рядом Лисандр прижал ладонь к груди и сразу убрал, будто не имел права на этот жест.

Виктор посмотрел вдоль ряда дверей и тихо, грязно выругался себе под нос. Мира стояла ближе всех к первому проёму, губы у неё побелели. Николас – чуть позади, с уже опущенным луком; пальцы на древке стянулись так, будто он боялся выпустить его раньше времени. Даже лампа под сводом перестала потрескивать.

Где-то дальше, за одной из дверей, что-то очень тихо стукнуло.

Никто не двинулся.

– Разделяемся, – сказал Лисандр.

Вейра повернула голову к дверям. Их было столько, что на секунду её замутило от мысли: Аэлия может быть за любой – и не за той, которую они откроют первой.

– Я беру левую сторону, – бросила она.

– Нет, – сказал Лисандр. – Ты со мной.

У неё дёрнулась бровь.

Виктор опередил.

– Хватит, – сказал он. – Рассыпались. Быстро. Не геройствовать поодиночке.

Мира уже рванула к ближайшей двери, Николас – к следующей. Виктор ушёл вправо и, не дожидаясь ответа, на ходу зло бросил через плечо:

– Не вздумайте собачиться.

Лисандр шагнул к первой двери слева и взялся за ручку. Вейра – к соседней. Под пальцами металл оказался холодным, и от этого её снова замутило.

* * *

Комната Севериана оказалась слишком просторной для личного покоя. В ней было столько воздуха и ровных линий, что Аэлия сначала даже успокоилась. Здесь всё стояло на своих местах с такой безупречной уверенностью, будто иначе тут и быть не могло. Стол у стены. Лампа под стеклянным колпаком, два кресла с высокими спинками. В дальнем углу – высокий резервуар из стекла и латуни, слишком чистый для вещи, которой давно пользуются. Аэлия никогда его раньше не видела. Взгляд зацепился – и она сразу отвела глаза.

Служанки переодели её перед тем, как привести сюда. Сказали, что для вечерней службы белое будет уместнее. Платье было мягким, дорогим, без лишнего шитья. Оно сидело на ней слишком правильно. Пояс стягивал талию ровно так, как и должен был, но Аэлия всё время ловила себя на желании просунуть палец между тканью и кожей. Она уже дважды поправляла ворот, хотя тот не давил.

Севериан стоял у стола под лампой и смотрел на неё так спокойно, будто никакого разрыва между последними часами и этой комнатой не существовало. Свет падал сверху, делая его лицо строже и тоньше; тень от белесых ресниц ложилась ниже, чем обычно. От него пахло так же, как всегда пахло вблизи него в детстве: ладаном, сухим маслом и чем-то тёплым, почти сладким. Когда-то этот запах означал безопасность. Теперь от него плечи сами становились жёстче.

– Тебе идёт, – сказал Севериан.

Голос был тот же. Ровный, мягкий, чуть приглушённый. Таким голосом он когда-то читал ей сказки, когда она не могла уснуть из-за грозы; таким же просил выпрямить спину, не сутулиться, ставить стопу ровно.

Аэлия чуть улыбнулась – скорее от неожиданности, чем от радости.

– Платье? – спросила она. – Значит, это всё-таки служба?

– Разве ты когда-нибудь бывала вне неё?

– Иногда мне всё же хотелось так думать.

Он посмотрел на неё так, как взрослые смотрят на ребёнка, который сказал что-то милое и не вполне понимает сказанного. Под воротом сразу стало холоднее.

Аэлия перевела взгляд на резервуар в углу.

– Я раньше его не видела.

Севериан скользнул взглядом по стеклу.

– Здесь много того, чего тебе раньше не нужно было видеть.

После этих слов в комнате будто стало тише.

Аэлия почувствовала, как у неё на спине стянулась кожа.

– Вы сегодня странный.

– А ты сегодня слишком быстро задаёшь вопросы.

Что-то в его мягкости отозвалось странной неправильностью. Аэлия сделала вид, что не заметила.

Тень у его рта дрогнула – не улыбка, а что-то очень на неё похожее. Потом он отошёл от стола и направился к ней. Подошёл, как подходил всегда, когда нужно было поправить на ней что-то маленькое, не стоящее тревоги.

Аэлия не двинулась.

Он остановился совсем близко. Лампа осталась у него за спиной, и свет лёг по плечам узкой полосой. Его пальцы коснулись её волос у виска. Севериан убрал за ухо выбившуюся прядь. Тем же движением, которым когда-то убирал локон с её щеки перед праздниками, чтобы она не крутила головой, пока служанки прикалывали украшения.

По коже прошла мелкая дрожь.

– Вот так, – сказал он. – Ты всегда забывала про правую сторону.

Аэлия моргнула.

Да. Она и правда всегда забывала про правую сторону. Ей было шесть, семь, десять – без разницы. Севериан стоял у зеркала за её плечом и так же тихо, с тем же терпением, поправлял волосы, рукав, застёжку у горла, говоря, что на неё смотрят, что ей нельзя суетиться, что ей нужно держать подбородок ровно.

Ей вдруг стало неловко и почти зло от того, как живо всё это всплыло.

– Я уже не ребёнок.

– Я знаю.

Его пальцы опустились ниже, коснулись пояса у неё на талии. Совсем чуть-чуть. Будто он просто заметил, что узел сидит неровно.

– Стой прямо, – сказал Севериан тем же старым, терпеливым тоном. – Не уноси плечи вперёд.

Он потянул пояс. Не сильно, но достаточно, чтобы ткань ещё плотнее легла на тело. Аэлия втянула воздух быстрее, чем хотела, и это вдруг оказалось слышно.

Ноги сами чуть подались назад.

– Туго, – сказала она и попробовала улыбнуться.

– Так лучше.

– Для кого?

Он снова помолчал.

Аэлия вдруг отчётливо услышала лампу. До этого её огонь просто мягко горел. Теперь он потрескивал громче.

Севериан сделал полшага в сторону. Не дальше от неё и не ближе, но так, что между ней и дверью стало меньше прямого пространства.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он. – Именно так, как и должна.

Аэлия нахмурилась.

– Я пришла не за этим.

– А за чем?

– Не знаю. – Выдавила она из себя. – Вы всё утро… другой.

Севериан смотрел на неё спокойно, почти с нежностью, и за эту нежность было не за что зацепиться. Если бы он повысил голос, усмехнулся, рассердился – было бы легче.

– Тебя не готовят, Аэлия, – сказал он. – Ты уже готова.

– К чему?

У неё под рёбрами что-то сжалось.

Он посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден.

– К тому, кем тебе предначертано быть.

Она отрывисто рассмеялась, потому что это было проще, чем то, что уже медленно поднималось изнутри.

– Святой? Опять?

– Тебя это смешит?

После этого вопроса в комнате воздух будто стал суше.

– Меня это утомляет.

– А их – нет.

– Кого?

– Тех, кто смотрит на тебя и выпрямляется. Тех, кому нужен не просто человек.

Севериан подошёл к столу, провёл пальцами по дереву, будто проверял, нет ли пыли, хотя пыли там не могло быть. Потом снова посмотрел на неё.

Лампа чуть дрогнула. Свет сдвинулся, и складки у его рта обозначились жёстче. Морщины, которых она раньше как будто не замечала, стали глубже – не старческими, а сухими, въевшимися, словно лицо слишком долго носило одно и то же выражение сдержанности.

– Для меня ты всегда была тем, на что нельзя позволить миру наложить руки.

Когда-то от этих слов ей становилось теплее.

Теперь внутри только свело.

– Вы говорите странно.

– Я говорю то, что думаю.

– Нет. – Она мотнула головой слишком резко и тут же почувствовала, как платье плотнее легло на кожу. – Нет, Вы говорите так, будто…

Она запнулась.

Будто он всё это время объяснял не ей. Будто произносил давно подготовленную формулу перед тем, что уже решено. Будто её ответ в этой комнате менял меньше, чем ей хотелось думать.

Севериан молчал.

Аэлия вдруг поймала себя на странной, почти нелепой мысли: она раньше не замечала, какого цвета у него глаза. Никогда. В памяти оставались голос, руки, запах ладана, тень от ресниц, но не цвет. И теперь это знание почему-то ударило сильнее, чем должно было. Она всмотрелась, будто хотела уцепиться хотя бы за такую мелочь, и увидела, что голубизна в его взгляде тускнеет, будто в холодной воде подняли серый осадок.

Ей стало зябко.

Аэлия вдруг вспомнила другой вечер, много лет назад. Разбитое колено. Слёзы из-за какой-то детской, уже неважной беды. Он сидел рядом на краю кровати и говорил, что боль уйдёт, что телу нужно учиться терпению, что ей нельзя позволять слабости портить облик. Он говорил очень мягко. Она тогда успокоилась.

Теперь память пришла так ясно, что в груди свело той же старой, выученной покорностью.

Она отступила на шаг.

Севериан заметил это.

– Ты боишься меня? – спросил он.

– Я Вас не понимаю.

– Это не одно и то же.

– Тогда объясните.

Он сделал ещё шаг к ней. Она – назад.

– Разве я когда-нибудь желал тебе зла? – тихо спросил Севериан.

Это было страшнее, чем если бы он сказал что-то жёсткое. Потому что ответ, который поднялся к горлу, был слишком простым. Нет. Не желал. Не так, как желают зла. Не как враги. Не как жестокие люди из страшных историй.

Он желал ей правильности.

Он желал ей сохранности.

Он желал ей той формы, в которой её нельзя потерять.

От этой ясности в животе стало пусто.

– Почему я здесь одна? – спросила она. – Почему служанки переодели меня? Почему Вы не отвечаете про это? Почему там стоит эта штука? – она кивнула в сторону резервуара. – Что происходит?

Севериан посмотрел на резервуар. Затем снова на неё.

– То, что должно было произойти давно.

– Что?

На миг ей стало ясно: ответ уже ничего не изменит.

Он улыбнулся шире. Аэлию пробрало именно от этой улыбки. Она была не новой, а старой, привычной. Из тех времён, когда она в этой улыбке искала опору.

– Судьба, – сказал он.

Она уставилась на него.

Потом попятилась.

Шаг.

Ещё один.

Платье шуршало о ноги. Лопатки уже ждали дверь.

Севериан просто смотрел. Лампа снова дрогнула, и его лицо будто стало ещё суше. Морщины у глаз стали резче. Свет, и без того бледный, будто вымыл из радужки остаток голубого. Теперь в его взгляде стоял серый, почти бесцветный тон. Аэлия почувствовала, как по затылку пошла дрожь.

Она попятилась ещё раз и упёрлась спиной в дерево.

Дверь.

Аэлия резко завела руку назад.

Ладонь нащупала гладкую поверхность. Потом металл. Ручку.

Нажала. Не поддалась. Она дёрнула сильнее.

Ничего.

Аэлия подняла глаза.

Севериан продолжал улыбаться.

* * *

Первая дверь оказалась пустой. За следующей – только узкая кровать и низкий стол. На третьей Вейра уже не дала себе войти до конца – увидела чашу с остывшим маслом, развернулась и бросила:

– Дальше.

Лисандр уже шёл к другой двери.

Воздух был суше, чем в остальном храме, но под этой сухостью уже проступало другое – сладковатый, больничный след, от которого язык во рту делался шершавым.

Вейра тянулась к следующей ручке, когда услышала звук.

Сначала показалось: труба, сквозняк, дальний скрежет. Но звук повторился. Тонкий, сдавленный. Потом ещё раз – короткое мычание, сорванный всхлип, глухой удар о дерево.

Все замерли.

Виктор подошёл к двери, дёрнул ручку. Та не поддалась. Он отступил на полшага и ударил плечом чуть ниже замка.

Дверь влетела внутрь с тяжёлым треском.

Свет из коридора полоснул темноту.

Комната оказалась широкой. Не келья, не покой, скорее старый зал. Свет уходил вглубь и тонул в двух низких лампах. Сначала были видны только ноги. Голые щиколотки, тёмная ткань, смятая на полу. Чья-то рука, вывернутая ладонью вверх.

Потом глаз достроил остальное.

Тела лежали вразброс. Некоторые уже не шевелились, другие были живы: дёргались плечом, выгибались, пытались перевернуться на бок. У многих рты были перетянуты полосами ткани, запястья – верёвкой или ремнями. Шеи горели багровыми следами, на груди темнели пятна, кожа над ключицей серела.

Вейра влетела первой и остановилась так резко, что у неё свело икры.

Она искала только одно лицо.

Не нашла.

Лисандр шагнул глубже, в середину комнаты.

– Живые слева, – бросил он.

Виктор опустился к ближайшему связанному, сдёрнул ткань со рта. Человек закашлялся так, будто горло у него было забито пылью. Мира уже резала верёвки на запястьях у другого. Николас, морщась, присел рядом с самым бледным, нащупал пульс, выдохнул и потянул ремень на груди, чтобы тот не душил.

Лисандр сорвал повязку с третьего. Монах хватанул воздух, выгнулся, кашель сразу перешёл в сорванный плач, будто тело ещё не выбрало, чем оно сейчас живо: болью или страхом.

Вейра уже стояла над следующим.

– Где она? – спросила она.

И только потом поняла, что почти придавила голосом человека, который и без того едва дышал. Она опустилась на колено, всадила нож под узел, полоснула ткань.

– Где Аэлия? – повторила она жёстче. – Дева Ветра. Только не лгите.

Монах попытался ответить сразу и не смог. Горло дёрнулось. Виктор, не оборачиваясь, сунул ему флягу.

– Не захлебнись, парень.

Тот глотнул. Закашлялся снова, но смог вдохнуть. Лицо у него было осунувшееся, под глазами тёмные провалы, волосы прилипли к вискам. На вороте монашеской одежды – перепачканный знак Храма в виде крыльев и креста.

Он перевёл мутный взгляд на Вейру, потом на Лисандра, Виктора.

– У него, – прохрипел он. – Деву… держат у него.

Вейра вцепилась пальцами ему в плечо так, что он дёрнулся.

– Жива?

На это слово у неё самой перехватило горло.

– Пока да.

Лисандр присел напротив него.

– Что здесь делали?

Из дальнего угла, где Мира срезала путы ещё с одного связанного, раздалось глухое:

– Выкачивали.

Все обернулись.

Тот, кто сказал это, уже сидел, привалившись спиной к стене. Повязку он стянул сам, и на коже осталась багровая вдавленная полоса. Этот монах был моложе остальных. Тёмные волосы убраны назад, скулы резкие, одна сторона рта разбита, но глаза оставались ясными, голубыми.

Мира перерезала последний ремень у него на запястьях. Он кивнул ей.

– Кого? – спросил Николас, не отрывая пальцев от чужой шеи.

Монах поднял голову.

– Всех, в ком есть поток. Братию, служителей, людей снизу. – Он перевёл дыхание. – По очереди.

Виктор на секунду застыл. Потом распустил путы ещё на одном почти бесчувственном теле.

– Куда?

– В зал выше. Туда, где машины и чаши. Отец Севериан сказал, что до церемонии всё должно быть готово.

На правой руке Вейры под кожей коротко дёрнулось, будто само слово зацепило нерв.

– Аэлия? – спросила она. – Что с ней?

Монах посмотрел на неё.

– Её берегут напоследок.

После этого у стены кто-то тихо, почти беззвучно застонал. Кто-то другой попытался подняться и не смог.

– Почему? – спросила Мира.

– Потому что её поток сильнее, – сказал монах. – Сильнее любого из нас. С неё всё и начнётся.

Вейра оглянулась.

Теперь она видела это отчётливо: серость лиц, вдавленные следы на коже, тёмные пятна под рёбрами, странную пустоту в глазах у живых. В комнате стоял сладковатый, тяжёлый запах тел, из которых уже вычерпали слишком много. От этого запаха белое платье Аэлии встало перед глазами так резко, что Вейра зло втянула воздух.

Нет. Не с ней. Только не это.

Николас поднялся с колена.

– Их надо вытаскивать, – тихо сказал он. – Но всех сразу не унесём.

У стены один из ещё связанных монахов дёрнулся от прикосновения Виктора и посмотрел на него с такой смесью страха и неприязни, будто не мог решить, кто страшнее – тот, кто пришёл их выкачивать, или тот, кто режет сейчас верёвки пиратским ножом.

Виктор это заметил.

– Коситься будешь, когда встанешь.

Тот отвёл глаза.

Юный монах заговорил снова:

– Нас собрали ночью, сказали, что будет проверка перед службой. Потом начали выводить по одному. Те, кто возвращался, уже почти не держались. Потом нас всех отравили дымом. – Он перевёл дыхание; на скулах дёрнулась злость. – Мы пытались сопротивляться. Не все молчали. Поэтому нас и стянули сюда, пока половину не вычерпают.