Текст книги "Святополк Окаянный"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

В великой досаде шел Волчок к воротам, где ждал его конь. Воронок, увидев хозяина, всхрапывал довольный: уж и соскучиться успел.

Садясь на коня, увидел в соседнем дворе Ладу с ребенком лет пяти, здороваться не стал, сделал вид, что и не смотрит в ту сторону.

На обратном пути в Киев долго думал Волчок, что говорить князю? Ну, о Ладе, ясно, можно даже приврать, что, мол, опять брюхата от мужика. А вот как быть со Светозаром?

И сказать бы надо, порадовать. Ясно, что для него это будет радость великая. Сын есть, да еще и взрослый уже. Но с другой стороны, напустится: почему не привез? Не станешь же объяснять, как старый хрен вокруг пальца его обвел. Эх, Волчок, Волчок, совсем нюх потерял, по ложному следу кинулся.

Лучше все же смолчать. Скажи – он тут же обратно погонит, без сына, скажет, не являйся. А где его искать? Этот старый лис теперь из лесу носа не высунет. Поди его найди.

«Нет, – решил Волчок, – лучше смолчать. И ему, да и мне спокойней. Хорошо, что княгине-матери не проболтался и гридням ничего не сказал. Пусть будет так, как было».

О Ладе сказал князю коротко:

– Давно вышла замуж, детей куча. Я говорил, зря съезжу.

– Помолчи. Еще один ведун выискался. О чем говорил-то с ней?

– А что говорить? Отдал калиту, сказал, от тебя.

– Взяла?

– А что она, дура, что ли? Голопузых-то кормить надо.

– Ступай. Да не сказывай никому, зачем ездил.

– Что я, не понимаю?

Жалко было Волчку Святополка, ох как жалко. Такой он сидел удрученный. Порадовать бы сыном, но не сейчас, только не сейчас. Вот-вот снова рать с Ярославом, а тут еще эта забота. Пождать надо, погодить. Может, еще удастся Ждана перехитрить, тогда и скажем. А сейчас рано, еще не время.

Остальное – прах…

Нет, Болеслав Мечиславич, кажется, и не собирался уходить из Русской земли. Сидел в Киеве хозяином. Даже казначея Анастаса подмял под себя, тот только и смотрел ему в рот, хотя знал же, каналья, что великий-то князь в Киеве – Святополк. Привык еще с Херсонеса перед сильными клониться хитрый грек, привык. И здесь сообразил, в чьих руках сила настоящая. И переметнулся, к чему смолоду был склонен весьма.

Едва осмотревшись в Киеве, Болеслав решил сообщить двум наиболее сильным государям, что и он тоже не лыком шит, завоевав земли от Вислы до Днепра. Этим ему хотелось продемонстрировать силу и убедить императоров на будущее в своих обоснованных притязаниях на королевскую корону. Ведь не век же ему в князьях ходить, надо же когда-то и королем стать. А Зика? А что ему Зика? Окочурилась старая ведьма, и теперь ее предсказания не стоят выеденного яйца.

Вызвав к себе аббата Тупи, пришедшего с ним в Киев, Болеслав сказал:

– Поедешь к германскому императору Генриху Второму с моей грамотой, в ней я предлагаю ему закрепить нашу дружбу.

– Но ведь у тебя же есть уже договор, который мы с Гортом привезли тебе из Бауцен.

– Тот договор на три года, а я ему предлагаю дружбу навечно. И не из Гнезно уже, а из Киева.

– А если он откажется?

– Тогда напомни ему, что ныне у меня под рукой не только полки польские, но и русские, и с его стороны будет неразумно отвергать мое предложение. Кроме того, Генрих вот-вот столкнется с византийским императором Василием Болгаробойцем в Италии, а я бы хотел примирить двух монархов. Намекни ему, что я смогу это сделать.

– Значит, ты и в Византию пошлешь кого-то?

– Да. С таким же самым предложением пошлю одного грека. Есть тут у меня на примете.

На примете у Болеслава был Анастас, и едва уехал Тупи, как был призван этот давно обрусевший грек.

– Поедешь высоким послом в Константинополь, – начал Болеслав и увидел, как побледнел Анастас, в глазах его испуг явился. – Что с тобой?

– Князь, умоляю тебя, не посылай меня в Византию.

– Почему? Это ж твоя родина.

– Нет, нет, – мотал головой грек. – Я не могу туда ехать.

– Но почему?

– Еще в молодости я помог великому князю Владимиру Святославичу захватить Херсонес, и об этом наверняка знают в империи. Мне там грозит виселица.

– A-а. Значит, ты переметчик, – сказал бесцеремонно Болеслав, привыкший называть вещи своими именами. – Предатель?

Щеки Анастаса вдруг покраснели, как от пощечин.

– Нет, нет, – замямлил он. – Я всего лишь хотел помочь князю Владимиру.

– Ну что ж, причина уважительная, – усмехнулся Болеслав. – В петлю ты всегда успеешь. А ныне ступай и составь мне опись всего имущества Ярослава, которое он забыл здесь. И не только имущества, но и слуг, и рабов его, и коней. Теперь это моя законная добыча.

– А казну тоже вписать?

– А как же. Все куны, которые в ней есть и собраны им, – мои.

В Византию с грамотой Болеслава к императору Василию II поехал другой грек, которого помог найти князю митрополит Иоанн. Анастас занялся имуществом Ярослава.

Из степи прискакал к Святополку посланец князя Бориса Моисей Угрин.

– Князь Борис шлет тебе поздравления с возвращением на киевский постол, князь, – сказал Угрин. – И спрашивает, остается ли за ним город Владимир?

– Отчего он сам не приехал? Тут же близко.

– Эх, князь, – засмеялся посланец. – Он перед киевлянами себя виноватым считает. Думаю, ему долго сюда нельзя будет являться.

– Почему?

– Ну, как же? Когда он свою жену выручал, печенеги город подожгли.

– Ну а он-то при чем?

– Как при чем? Он же ими командовал, он и считает себя виноватым, зажигальщиком.

– Да, – вздохнул Святополк, – пожалуй, и я не менее виноват перед киевлянами. Я напишу ему грамоту, а ты подожди пока. Сходи в трапезную.

– Мне бы коня подкормить.

– Ступай на конюшню, найди Звана. Это наш конюх, скажи ему, что я велел. Пусть даст овса.

Святополк достал чернила, писало и лист пергамента. Развернул на столе и начал писать:

«Дорогой брат, ты поздравил меня с возвращением. Спасибо. Но, увы, ныне нет у меня радости от этого рожества. Со мной, подобно саранче, явились мои союзники-поляки и стали на постой в Киеве и всех ближних городах и ведут себя как та же саранча. Жена моя в плену у Ярослава, и он ее не отдает ни на каких условиях. Вот из всего этого представь мое состояние. Ярослав, судя по всему, копит силы для похода на Киев, и боюсь, в грядущее лето пожалует сюда. К тому времени поляки окончательно настроят киевлян против меня. С кем я выступлю навстречу Ярославу? Бог весть.

Милый Борис, город Владимир, конечно, остается за тобой, но идти туда пока не спеши. Уйдут поляки, тогда и пойдешь утверждаться. А за пожар киевский не переживай так уж, не ты ж в том виноват. И потом, помимо беды огонь и благо принес. На месте сгоревшего храма Петра и Павла строится храм каменный, очень красивый и величественный. Уж и хоромы некоторые киевляне строят из камня, чтобы огню поживы не было. Так что не переживай, милый брат, я пострашнее огня беду в Киев привел. И мне не легче твоего. Рано или поздно уйдут они, а нет, так выпроводим. Вот с Ярославом будет труднее, в Киеве у него много сторонников. Пока затаились, но как почуют, что он на походе, все проявятся. Ныне на стольце киевском горячо и колко сидеть, брат. Не завидуй, сострадай, ежели можешь. Обнимаю тебя вместе с прекрасной женой твоей, и вот вам-то я завидую. Вы имеете самое дорогое в жизни – любовь, а все остальное – стольцы, города, куны – прах. Когда приспеет час, я позову тебя, и надеюсь, ты встанешь рядом. Любящий тебя Святополк».

Святополк перечитал написанное, стал сворачивать пергамент как можно туже. Явившемуся Моисею сказал, передавая грамоту:

– Она только для Бориса, а посему зашей ее в платье, чтоб ежели кто тебя задержит и станет обыскивать, не обнаружил ее.

– Хорошо, князь. Будь уверен, у меня никто ее не обнаружит.

– Стерегись поляков, эти могут и коня отобрать.

– Князь Борис спрашивал про сестер, он беспокоится за Предславу.

Святополк глубоко вздохнул и, прикрыв ладонью глаза, молвил каким-то отчужденным голосом:

– Сестры живы, здоровы. Предславу Болеслав взял в наложницы, я не мог этому помешать. Не мог. Да и узнал слишком поздно.

Первым воротился к Болеславу посланец из Германии от императора Генриха II.

– Ну, где грамота? – спросил аббата Тупи князь.

– Грамоты нет.

– Как нет? Я же ему написал. Ты передал ее?

– Передал.

– А он?

– Он прочел и сказал, что-де помнит о нашем договоре и нарушать его не думает.

– Но ты говорил ему, что у меня теперь есть и русские полки?

– Говорил.

– А он?

– А он: я, мол, рад за друга моего князя Болеслава.

– А что насчет Византии? Ты говорил ему о моем предложении примирить его с Василием Болгаробойцем?

– Говорил.

– Что он ответил?

– Прости, князь, но Генрих на эти мои слова рассмеялся.

– Как? Ты, наверно, плохо сказал. Несерьезно.

– Да куда уж серьезнее.

– Но что-то же он сказал? А?

– Он сказал, мы, мол, с императором сами разберемся, и велел тебя поблагодарить за участие.

Кряхтел Болеслав, слушая Тупи, не того он ждал из Германии. Не того. Впрочем, чего же ждать было? Генрих задрожит и скажет: я, мол, испугался? Конечно, он не подаст вида какому-то аббату. Важно, что императору был показан кулак польско-русский, грамота-то пришла из Киева. Так утешался Болеслав хоть этим.

И посол из Византии вернулся ни с чем. Более того, его не допустили до императора, хотя грамоту и приняли и, конечно, отдали ее Василию. Ответ его тоже был устный и короткий:

– Поздно. Моя армия уже в Италии.

Что ж? Пришлось Болеславу довольствоваться и этим. Главное, два императора узнали о его силе и возможностях, в будущем при коронации это учтется: он, Болеслав Храбрый, не из слабаков, если даже смог в столицу Руси прийти не гостем, а полным хозяином. Пусть знают и помнят.

Увод

Высокомерие, свойственное полякам, проявилось и в Киеве. Забыли ратники Болеслава чешский урок, забыли.

Все началось с Овчинного ряда на Торге. Поляку очень уж понравилась шуба, такая светло-коричневая, почти желтая, изукрашенная меховыми выпушками по бортам, обшлагам и карманам. Он даже не стал спрашивать, сколько она стоит. Скинув кунтуш, примерил, она сидела на нем просто как влитая.

– Ну? – спросил поляк своего товарища.

– Как на тебя шита.

– Тогда берем.

И, не снимая шубы, подхватил свой старый кунтуш (не оставлять же, еще сгодится), перекинул через руку и пошел прочь, а продавцу и спасибо не сказал, словно его и не было.

– Эй! – крикнул продавец, кинувшись за поляками. – А платить кто будет?

И ухватил поляка за полу шубы, своей шубы. Тот наконец обратил на продавца внимание, обернулся, переспросил:

– Платить? – и тут же дал нахалу в зубы и спросил с ухмылкой: – Этого довольно?

– Дай ему еще, – посоветовал спутник.

Тот «дал» еще, разбив бедняге до крови нос. Киевлянин, захлебываясь кровью, закричал:

– Братцы, рятуйте?[122]122
  Спасайте!


[Закрыть] Граблють!

Народ сбежался, стащили с поляка шубу, начали бить, его товарищ выхватил саблю и заорал:

– Прочь, пся крев!

Он думал, что от сабли его все разбегутся. Однако тут же получил по голове удар пестом, от которого и упал замертво.

– Бей пшеков! – кинул кто-то клич, который давно зрел и ожидался.

И толпа с остервенением и злым упоением забила насмерть и любителя дармовых шуб.

Болеслав, узнав о случившемся, послал на Торг несколько стражников, наказав найти виновных и привести к нему. Где ж было в толпе найти их? Посланные стали хватать кого придется, но толпа уже почувствовала свою силу, почуяла запах крови.

Затрещали плетни, из которых вырывали колья. Появились в руках оглобли, бастрыки[123]123
  Бастрык – стяг, которым сено притягивается на возу.


[Закрыть], вилы. И все это обрушилось на явившихся стражников. Те позорно бежали, потеряв в схватке двух человек и почти все сабли, которыми попытались было размахивать.

Киев загудел как растревоженный улей, готовый вот-вот взорваться. Терпение народа иссякло. Два подвыпивших поляка, появившиеся у Подольских ворот, были забиты кольями, хотя вроде ни к кому не приставали, а всего лишь горланили польскую песню.

Поляки попрятались, притихли.

Болеслав вечером возмущался за ужином:

– Что это у тебя творится, Святополк? Неблагодарные избивают освободителей.

– А что я должен делать? – спрашивал Святополк, стараясь не поднимать от тарели глаза, в которых тестенек мог приметить искры радости.

– Как что? Как что? Ты главный судья в городе. Ты должен найти виновных и строго наказать.

– Виновные уже наказаны.

– Как? – не понял Болеслав.

– Они убиты на Торге, увы, без моего суда.

– Ты? Ты что? Валишь на моих ребят? Да?

– Да. Мне передали, что они вместо платы за товар стали избивать продавца.

– Не забывай, Святополк, что они победители и имеют законное право на добычу.

– На ратном поле, верно. Имеют. Но на Торге надо платить кунами.

Впервые с ужина зять и тесть разошлись, открыто рассорившись. За весь вечер не назвав друг друга ни разу ни «отцом», ни «сыном». Что было плохим знаком.

Но почин киевлян не остался втуне. На следующий день к обеду прискакал из Вышгорода на коне поляк и, ввалившись к Болеславу, молвил, сильно заикаясь:

– К-князь, н-наш-ши в Выш-шгород-де п-перебиты!

– Все? – насупился Болеслав.

– В-все. Я-я ед-два с-спасся.

На этот раз, посылая в Вышгород сотню конных воинов, князь распорядился привезти старшину города, того, кто отвечает за защиту крепости. К ночи сотня вернулась и привезла Путшу. Болеслав приказал бросить его в поруб, недвусмысленно пообещав утром повесить на Торговой площади в устрашение взбунтовавшимся.

Ночью Святополк послал Волчка за Ермилой, порубным сторожем. Когда тот явился, сказал ему:

– Надо спасти Путшу.

– Как, князь? Ежели я его выпущу, завтра повесят меня вместо него.

– Тебя Волчок свяжет, заткнет тебе рот, а утром ты скажешь, что на тебя напали трое, повязали и отобрали ключи. И ты их никого не знаешь.

– Хорошо, – вздохнул Ермила. – Никогда не приходилось мне помогать побегу заточников. Что деется. Господи.

– Путша совсем невиновен, его хотят казнить для устрашения.

– Да знаю я, что невиновен. Но вот я-то буду виновен, ведь не устерег. Ты уж, брат, тресни меня чем-нибудь по башке хорошенько, а то ведь могут не поверить.

– Тресну, Ермила, не переживай. Все поверят, и даже ты сам, – пообещал Волчок. – Куда мне увести Путшу, где спрятать? Ему ведь в Вышгород возвращаться нельзя.

– Уведи его на подворье митрополита, скажи старцу, я просил его спрятать. Иоанн не откажет в таком деле. Вернешься, сразу зайди ко мне, даже если у меня света не будет.

После ухода Волчка и Ермилы Святополк потушил свечи, сел у окна, притих, прислушиваясь к ночи. Но, кроме сверчка, так ничего и не услышал. И за окном ничего такого не смог рассмотреть в темноте.

Потом прошел к ложу, не раздеваясь, лег поверх одеяла и стал ждать. Где-то уж после первых петухов скрипнула дверь.

– Волчок, ты?

– Я, – отвечал тот, неслышно приближаясь.

– Ну как?

– Все в порядке. Путша у митрополита.

– А Ермила?

– Ермила связан, как и уговаривались. Но, кажись, без памяти после удара.

– Что так-то? Поди, ударил сильно?

– Так он сам просил. Треснул раз его, а он просит: «Дюжей давай», треснул еще, а он сызнова: «Слабо. Дюжей надо». Ну после третьего удара больше не просил. Умолк.

– С ума сошел. Ты хоть не убил его?

– Нет вроде. Дыхал.

Утром поляки, отправившиеся в поруб за заточником, обнаружили там лишь связанного Ермилу с разбитой головой. Узника и след простыл.

Ермилу вытащили наверх, отлили водой, лишь к обеду бедняга пришел в себя и мог что-то говорить.

– Кто тебя? – спросил Болеслав.

– Не ведаю, князь. Темно было.

– Р-раззява. Пойдешь заместо него в петлю.

– Твоя воля, князь, – молвил смиренно старик.

Однако за обедом Святополк вступился за сторожа:

– За что ты его собираешься повесить?

– За то, что упустил злодея.

– Но ты ж видел, на него напали и чуть не убили.

– Должен был отбиваться.

– Чем? Ключами?

– А это уже его дело.

– Я прошу тебя, отец, не трогать его. Когда мы с Ядвигой сидели в порубе, именно Ермила поддерживал нас и даже кормил с княжеского стола, хотя это ему запрещено было. Будь здесь Ядвига, она бы тоже заступилась за него.

– Ладно. Припугну только. Петлю накину, а потом сниму;—пообещал Болеслав.

Но после обеда случилось такое, что он не только не «припугнул» сторожа, но и забыл о нем и даже более не вспоминал. Из Василёва прискакали три избитых поляка и сообщили, что весь отряд был ночью коварно перебит, а им едва удалось вырваться и ускакать.

– Все, – сказал Болеслав и велел звать к себе Анастаса. И когда тот явился, спросил: – Ты сделал опись имущества Ярослава?

– Давно уж. Еще осенью.

– Поедешь со мной в Польшу. Сейчас будем собираться, грузиться. Проверяй все по списку. И казну не забудь.

И с этого дня начались сборы в дорогу, поляки стаскивали во двор телеги, грузили на них добро, которое успели за зиму награбить у полян. Из дворца вытаскивали ковры, скатерти, даже столец великокняжеский забрали.

За обедом Святополк спросил Болеслава:

– Ты что ж, отец, решил и меня ограбить?

– Я забираю лишь то, что принадлежало Ярославу. Я его победил и имею право на его имущество.

– Но столец-то и мне нужен, на нем еще мой дед Святослав сидел.

– Ладно, столец велю оставить. Но все остальное я забираю. И пленных всех.

– Каких пленных, отец? Ты же их взял на Буге.

– Возьму и в Киеве, сынок, здесь тоже, как оказалось, много врагов у меня. Они мне в Польше сгодятся.

– Но ты ж рубишь меня под корень. Мне тоже люди нужны.

Но Болеслав был неумолим. Поляки разворошили весь Киев, забирали не только телеги, коней, но и людей хватали и, связывая их волосяными веревками, объявляли каждому: «Ты пленный, вздумаешь бежать, убьем на месте».

С утра до вечера над Киевом стоял рев и плач. Никто не был защищен от произвола поляков, они хватали всех: и мизинных и вятших. Схватили было и Волчка, и Святополку едва удалось отстоять своего милостника. Он просил Болеслава:

– Бояр-то хоть не трогайте, это ж основа власти.

– Мне тоже нужны умные, – отвечал тесть, кривя в злой усмешке рот. – И тоже власть укреплять надо. Не бойся, я всех не возьму. Мне тысячи вполне достанет.

Чувствуя, как из-под него выбивают все опоры, Святополк бросился к митрополиту:

– Что делать, святый отче?

– Терпеть, сын мой. Сие наказание Божие тебе и граду твоему.

– За что, святый отче?

– Неправдою жил, князь, чужим копьем родной город брал, на чужой щит положил его.

– А разве я один? Ярослав тоже чужим копьем брал.

– И его я не оправдываю. Но он хоть сразу отпустил новгородцев. А ты позволил чужому войску чуть ли не год попирать нашу землю, законы, обычаи, унижать и оскорблять свой народ.

Нечего было возразить Святополку на эти справедливые упреки, ни одного серьезного довода не приходило ему в голову в оправдание. Виноват, виноват, виноват. А митрополит продолжал давить на самое больное:

– …И вот они, слава Богу, уходят. А кто их прогнал? Ты? Отнюдь. Народ. Мизинные люди выпроваживают своих слишком загостившихся гостей.

Чтобы как-то избежать новых справедливых попреков, Святополк, улучив минуту, спросил:

– Как Путша? Надежно ли спрятан?

– Надежно, сын мой. Да и не он один. Во всех церквах я велел затаивать мужей, спасающихся от полона. Надеюсь, Господь простит нам сей грех неумышленный.

С утра и до обеда тянулся из Киева польский обоз с нахватанным, награбленным добром и пленными. Под конец поляки озверели и малейший всплеск недовольства подавляли жестоко, зачастую вырубая без пощады малых и старых, женщин и детей.

– Что ж ты смотришь, князь?! – кричали иные, завидя Святополка. – Позови нас, поведи нас на злодеев.

Нет, «не звал» и «не вел» князь народ на уходивших завоевателей, считая, что это бесполезно и даже вредно для Киева. И не потому, что во главе уходивших был его родственник, а потому, что сейчас любое выступление будет подавлено жестоко, а город подвергнут еще большему разграблению, а может, и уничтожению. Он боялся дразнить раненого зверя, уползающего в свою берлогу. Но как было объяснить это простому киевлянину или киевлянке, у которых поляки увели сына, мужа, отца или брата? Как оправдать перед ними свое бездействие?

– Князь, – схватила его за стремя кормилица Улька. – Он же княжон увез.

– Предславу?

– И Предславу и Доброгневу.

«Ну, тестенек, ну, злыдень», – подумал Святополк и, огрев коня плетью, поскакал догонять уходивший обоз. Долго обгонял растянувшиеся на версты телеги, наконец догнал Болеслава.

– Отец, зачем ты увозишь Доброгневу?

– А на кого я буду менять Ядвигу? – отвечал вопросом польский князь. – Тебе, я вижу, не до нее, так хоть я займусь обменом.

– Ну, на Предславу хотя б, она взрослая, а Доброгнева – ребенок.

– Предслава, брат, мне для другого дела нужна, – усмехнулся Болеслав. – А Доброгнева как раз и сгодится для обмена.

Святополк проехал некоторое расстояние молча, необъяснимая тоска сдавила ему грудь, горло. Он сказал с горечью:

– Ты меня обездолил, оголил, князь, совсем обездолил.

– Брось. Должен же я оправдать свой поход? А? Должен.

– Но ты ж и так забрал червенские города.

– Ну, червенские города – это одно, а полон – это совсем другое. Твой отец Владимир Святославич, когда моего отца разгромил, всех жителей земли в полон увел. Оттого отец и заболел и, считай, умер с горя.

– Так ты хочешь, чтоб я теперь помер?

– Что ты, что ты, Святополк. Это я так, для примера. Разве я могу на своего зятя беду накликать.

– Ты уже ее накликал, Болеслав Мечиславич, спасибо. – Святополк остановил коня и, круто завернув, поскакал назад, к Киеву.

Болеслав посмотрел ему вслед, проворчал под нос: «Даже не попрощался, засранец. Ну, ничего, петух жареный еще клюнет тебя куда надо. Прибежишь как миленький».