Текст книги "Святополк Окаянный"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)

Постриги Бориса

Постриги – посвящение в воины – были устроены княжичу Борису на пятом году жизни. Великая княгиня Анна не хотела отпускать от себя его, но Владимир Святославич настоял:

– При тебе, мать, вон Глеб остается. А Бориса пора к воинскому делу приобщать. Отец мой в четыре года уже копье с коня метал, рать зачиная. Чем ранее начнет, тем будет искуснее в воинском деле. Дам ему кормильца достойного, он выучит его.

– Кого же ты хочешь дать ему?

– Есть у меня дружинник славный, всегда с детьми ладивший, по имени Творимир. Он и грамоту и письмо разумеет. Набожен, плохому не научит.

– Ну, что ж, дай Бог. Только ты, Владимир, от меня сына совсем не отгораживай, я, чай, мать, да и от Глеба тож. Они братья единоутробные.

– Ладно, ладно, будешь видеться. Не за море посылаю. Лелей пока Глеба, не успеешь оглянуться, и его постриги подойдут.

К дню пострижения княжичу Борису по мерке были сшиты новые сапожки желтого сафьяна и кафтан, изукрашенный серебряной канителью. По заказу великого князя был изготовлен настоящий, хотя и невеликий, меч будущему воину по росту. Рукоять меча была украшена перламутром, а головка позолочена.

Перед постригами, за день-два, князь объяснил сыну, как себя надо вести и что произойдет при этом. Борис спросил отца:

– А меч будет настоящий или деревянный?

Князь засмеялся, но был доволен, что отрок задал именно мужской вопрос. Потому что отроки всегда мечтают скорее стать взрослыми: облачиться в настоящие брони и вооружиться настоящим мечом.

– Будет настоящим, сынок, и как раз по тебе.

– И острый будет?

– И острый.

– А я смогу им рубить?

– Сможешь и рубить, но пока, конечно, только лозу.

– Зачем лозу? Есть враг и пострашней.

– Враг? – удивился князь. – Кто же это?

– А за конюшней крапива. Целое войско.

– Ну, этого врага, конечно, щадить не надо.

На том и порешили: врага не щадить, спуску не давать.

Как и положено, готовила княжича в тот день к отправке в храм сама княгиня-мать. Одела его в новое платье, в сафьяновые желтые сапожки обула, на голову обшитую соболем малиновую шапку водрузила. Несмотря на праздник, грустна была Анна. Борис заметил это:

– Ты отчего не радуешься, мама?

– Ох, сынок, – вздохнула княгиня. – Оттого мае грустно, что более уж не мне одевать тебя придется.

– А кому же?

– Дядьке-кормильцу. Ты с нынешнего дня в воины записан будешь.

– Ну и славно. Сколько ждать можно? Вон Мстислава, сказывают, в три года постригали.

– Ох, глупенький, – сказала княгиня и, неожиданно притянув сына, поцеловала нежно в щеку. – С Богом, сынок. Едем.

Они спустились по дворцовому крыльцу, у которого стояла повозка. Великая княгиня села в нее вместе с сыном, велела возничему ехать.

Тот тронул впряженную в возок пару коней и, натянув левую вожжу, завернул телегу по направлению к храму. Напротив храма повозка остановилась, княгиня с сыном сошли на землю и направились вместе в храм. Из храма навстречу им ступал великий князь: он взял сына за левую руку, и в то же мгновение княгиня-мать отпустила правую руку отрока.

В храм княжича ввел уже отец. Внутри горели сотни свечей, освещая иконы и золоченый иконостас. Княжича ослепили митра и риза митрополита, шитые золотом. Отец подтолкнул Бориса к митрополиту, тот перекрестил отрока и, помолясь, принял из рук служки ножницы. Наклонившись к княжичу, он отрезал ему прядку волос и положил вместе с ножницами на золоченое блюдо, которое держал служка. Затем, оборотясь к иконостасу, вознес молитву Богу, а когда произнес «аминь», обернулся к великому князю и легким кивком головы разрешил дальнейшее действие.

Князь молча повернул сына к себе лицом, и Борис увидел в его руках пояс с мечом.

– Сын мой! – заговорил торжественно князь. – Опоясываю тебя мечом сим и благословляю на труды воинские. Не маши им попусту, вынимай лишь на ворога. И пусть не выдаст он тебя ни в горе, ни в радости, пусть служит тебе верно и надежно. Аминь.

С тем князь, опустившись на корточки, как бы равняясь с отроком, опоясал его и застегнул ремень.

Мальчик с восторгом ухватился левой рукой за золотую головку рукояти и никак не хотел выпускать ее из руки.

Князь взял его за правую руку и повел из храма. На том месте, где недавно стояла повозка, привезшая сюда княжича, теперь красовался под седлом белый конь и под уздцы его держал милостник княжий Творимир.

Владимир подвел сына к коню и, подхватив под мышки, посадил в седло, подал в руки повод, сунул носки сапожек в стремена.

– Приспел, сын, час вступить тебе в мое стремя. С Богом.

Князь принял подуздье из рук Творимира, тот перешел к правому стремени, взялся за него рукой.

Великий князь тронул коня и повел его ко дворцу. Творимир шел у стремени. По пути их следования по сторонам улицы стояли киевляне и радостно приветствовали княжича. Радость их была понятна – предстоял пир у великого князя в честь постригов наследника.

Так они прибыли во двор: князь подуздым, Творимир у стремени. Во дворе князь снова передал повод Творимиру и сказал негромко:

– Доверяю тебе, Творимир, самое большое сокровище мое – сына, рожденного царицей. Возрасти его мужем храбрым и справедливым, и Всевышний воздаст тебе.

Творимир снял княжича с коня и повел его в свою клеть, где указал ему на ложе:

– Здесь ты будешь спать, Борис Владимирович, а на этом ложе я. На этом столе мы будем с тобой учиться и трапезничать, чем Бог нам пошлет.

Княжич с любопытством осматривал жилище Творимира. На стенах висело оружие – мечи, кинжалы, луки с колчанами. На полке лежали книги в кожаных переплетах.

Пока княжич знакомился с жильем своего кормильца, тот сходил в поварню и принес горшок каши и две ложки.

– Садись, Борис, к столу, будем ужинать.

– Я не хочу.

– Ты отныне воин, Борис, и должен старшего слушать без всякого прекословия. Когда вырастешь и станешь князем, а тебе воин на твое приказание ответит отказом, как, понравится тебе это?

– Нет.

– Ну вот. Прежде чем кому-то приказывать, научись сам повиноваться. Бери ложку, и будем есть.

Княжич взял ложку, зачерпнул кашу. Зачерпнул себе и кормилец, потом подмигнул отроку:

– В каше вся сила наша. Навернем горшок, Борис Владимирович?

– Навернем, – улыбнулся Борис.

И оба засмеялись, явно довольные друг другом.

Тишина над Русью

С 994 года установилась тишина на земле Русской. Держал ли слово печенежский князь Темир, обещавший дать три года передышки, или была тому другая какая причина, но было тихо над Русью. Смерды спокойно орали пашню, сеяли, собирали урожай, везли хлеб на Торг в город, отсыпали положенное в дань князю.

Именно в эти годы по велению великого князя строились города, которым предстояло сторожить южные границы Русской земли. Особенно укреплялся любимый град Владимира Василёв, заложенный на Стугне.

Но главное – было окончено строительство первого каменного храма Богоматери в Киеве. Он был дивно изукрашен греческими мастерами, привезенными из-за моря.

Владимир Святославич отдал в храм все иконы и священные сосуды, вывезенные им когда-то из Херсона, сказав при этом:

– Пусть кровь христиан Феодора и Иоанна, пролитая когда-то на сем месте из-за нашего темного языческого волхвования, да прощена будет нам Всевышним.

Но до конца жизни своей сам он так и не смог простить себе этих смертей, хотя и убиты были Феодор и Иоанн толпой и не по его указу.

– Но моим попущением, – говорил Владимир, казня себя и молясь за души мучеников.

Митрополит Михаил, при котором было начато строительство храма, не дожил до этого торжественного дня: он умер за два года до окончания строительства. И освящал храм Богоматери его преемник митрополит Леон.

На первой торжественной службе присутствовал великий князь со своей царственной женой Анной. Здесь же были почти все киевские бояре, вятшие люди, воеводы и близкие к князю дружинники.

После торжественной службы Владимир Святославич, помолясь пред алтарем, сказал во всеуслышание:

– Храму сему, как части души моей, отдаю любовь свою и отныне и вовеки веков десятую часть доходов великокняжеских на его содержание. А дабы сие стало обязательным для всех грядущих великих князей, дарую храму Богоматери грамоту, которую да не посмеет порушить никто в будущем. А на посмевшего пусть падет мое проклятие. Аминь!

Затем Владимир Святославич подозвал к себе Анастаса:

– Тебе, Анастас, поручаю строго следить за десятиной и взыскивать ее в пользу храма во всякое время, сколь бы тяжким ни было оно для земли нашей.

Освящение храма Богоматери было объявлено в Киеве самым большим праздником.

Великий князь велел наварить триста варь[77]77
  Варя – количество напитка (или чего-либо вообще), сваренного за один раз.


[Закрыть] меду и звал на пир к себе всех киевлян по очереди. Сперва угощал виновников торжества – священнослужителей, на другой день пировали бояре и дружина, а на третий все мизинные люди. Не забыл великий князь убогих и больных, велено было запрячь двадцать телег, на которые грузили питие и снедь, такую же, какую подавали на столы, и везли по улицам Киева. С телег тех громко кричали:

– Люди добрые, кажите нам тех, кто болен и немочен, дабы и они могли вкусить от щедрот великого князя!

И им казали, и они входили в те жилища и наливали больным меду ли, вина и говорили, что это великий князь послал им в честь построения храма Божьей Матери, и оставляли им пищу, а особенно бедным давали еще и по гривне серебра.

И благодарили больные и нищие, и молились во здравие великого князя Владимира Святославича, желая ему многие лета на благо и устроение Русской земли.

В это тихое время призвал к себе князь сына Мстислава:

– Ну что, сынок, выучился ли ты грамоте?

– Выучился, отец, – отвечал Мстислав.

– Читать, писать можешь?

– Все умею, отец. Хочешь, прочту тебе?

– Прочти, прочти.

Взял отрок в руки Библию и словно горох посыпал, так читать быстро стал. Владимир засмеялся:

– Полно, полно, сынок. А как из лука стреляешь?

– С двадцати шагов в голову попадаю.

– Молодец. А мечом?

– Мечом что, – вздохнул Мстислав. – Мечом все лозу да лозу рублю.

– А что ж тебе еще надо? Я тож, когда учился, лозу рубил.

– Но ведь не для лозы ж его точат, – хмыкнул отрок.

– Ишь ты какой рьяный, людей ему для рубки подавай.

– А то.

– Приспеет пора – и на человека подымешь меч свой, сынок. Но лучше б того никогда не было. Сам же заповедь учил: не убий.

– Сам-то печенегов рубишь небось.

– Так я защищаясь, Мстислав. За-щи-ща-ясь.

– Ну и мне так придется.

– Это верно, сынок, – вздохнул Владимир. – Придется, придется. Вот я и решил: ты уже грамоте ведаешь, пора тебе из княжича в князя обращаться. А?

Глаза отрока вспыхнули восторгом.

– Стол даешь? Да?

– Даю тебе стол. Ставай князем, но во всем, сынок, слушайся пока кормильца и воеводу. Я тебе Олега дам, он воевода удачливый, в Византии двух полководцев греческих разбил. Так что на него полагайся, пока свой ус и борода не отрастут.

– А какой стол-то, отец?

– В Тмутаракань поедешь, Мстислав. Это за Доном, за морем. Твой дед Святослав там воевал успешно, так что не осрами меч его. С тобой поедет Олег с дружиной, но ты на эту дружину не очень полагайся. Рано или поздно разбежится она. Постарайся дружину собрать из местных жителей, живущих там касогов. С ними мир держи и на дружину ничего не жалей – ни питья, ни еды, ни золота. Без дружины ты – не князь. Понял, сынок?

– Понял, отец.

– И дружине всегда дело находи. Все время натаривай ее: в стрельбе ли, в скачке ли. Почему твой дед на рати всегда удачлив был? Да потому, что ни он сам, ни дружина его никогда праздными не были. Если не рать, то ловы на зверя либо рыбалка. Ну и пиры, конечно. Чем чаще будешь пировать с дружиной, тем крепче привяжешь к себе.

После Мстислава призвал князь к себе воеводу Олега. Тому наказывал:

– Мстислав еще юн, горяч, сдерживай его поначалу. А в лета войдет, найди там ему невесту, лучше из касожских или яских княжон или из другого какого местного племени.

– Не худо бы от печенегов невесту-то. А?

– Можно и от них. Хотя вряд ли это оградит нас от набегов. У них ведь целая дюжина, если не более, родов, и иные меж собой враждуют. В общем, гляди сам, Олег. Я на тебя полагаюсь, Анну-то ты мне привез.

После воеводы призвал князь к себе кормильца Мстилавова Ставра.

– Тебе, Ставр, наказ такой. Не давай лениться отроку, подымай чуть свет, корми – и сразу за труд.

– Я так и творю, Владимир Святославич. Разве я не понимаю, кого рощу. Мне за князя Мстислава краснеть не придется.

Матери Мстислава Адели Владимир Святославич отправил грамоту, в которой написал, что стол ее сын получил в стороне полуденной, у синего теплого моря: там всегда тихо и мирно, ей не о чем беспокоиться. Хотя сам-то понимал, что стол тмутараканский самый опасный и нелегкий, что там только драчуну и сидеть. Вот у Мстислава характер, да и внешность, деда, ему тут в аккурат будет. И поратоборствовать есть с кем, и от братьев далеко, беспокоить их не станет. Пусть княжит с Богом.

Невеста Святополка

Варяжко и десять дружинников, сопровождавших его, прибыли в столицу Польши Гнезно. Привезли князю Болеславу подарки, в основном меха, то, чем богата была Туровская земля. Горт, узнав самого Варяжку, а особенно о цели его приезда, был в восторге. Сбывалось его вранье прошлое, что-де великий князь рад-радехонек заполучить сыну в невесты княжну Ядвигу.

Болеслав принял туровского посланца ласково, усадил за свой стол, подали дичину жареную, а к ней корчаги с хорошим вином. Выпили чарку, другую. Болеслав неспешно выпытывал у посланца:

– Каков хоть муж Святополк?

Варяжко пожал плечами, не зная, как хвалить своего воспитанника, неловко это ему казалось. Выручил Горт:

– О-о, Святополк красавец!

Болеслав, наливая себе вина, покосился на своего милостника, но укорил лишь взглядом.

– Мужу, воину не обязательно красавцем быть. Лучше умным да сильным.

– Умом его Бог не обидел, – молвил наконец Варяжко. – Читает, пишет изрядно, луком и мечом владеет. В седле держится неплохо. На ловах удачлив. На рати еще не испытан, но, думаю, коль доведется – не сплошает. Чай, корень-то Святославов.

– Ну а как он к Владимиру относится? В рот глядит или своим умом живет?

Болеслав зацепил больное место Варяжки, не забывшего того зла, что причинил ему Владимир. Может, как христианин и простил, но не забыл. И, сам того не ведая, неприязнь свою передал и Святополку. Но говорить об этом чужеземному князю он не хотел, сочтя это прямым предательством по отношению к князю Владимиру.

– А как может относиться наместник к великому князю? Он им поставлен на стол Туровский и должен его корысть блюсти.

– И блюдет?

– В меру сил.

– Ну что ж, земель у Владимира Святославича много, за всеми самому не уследить. Без наместников не обойдешься. А лучший наместник – это, конечно, родной сын.

– Вот и он так же думает.

– Это о родном речь, – подчеркнуто молвил Болеслав. – А насколько мне известно, Святополк – сын брата.

– Да, он сын Ярополка. Но на Руси по смерти отца для детей отцом становится брат умершего.

О том, кто помог умереть отцу Святополка, Болеслав счел неуместным напоминать, и так это всем было известно, но о своем отношении к собственному брату ввернул-таки.

– А я вот брату Владивою чешский стол добыл, – сказал подчеркнуто: у вас, мол, брат брата на мечи, а у нас, мол, вот так.

Варяжко смолчал, не его дело князей судить, Бог им судья. И уж тем более не след говорить, что за наместников юных их пестуны правят землей. Решил на польскую сторону разговор перекинуть:

– Согласна ли будет невеста ехать с нами?

– А кто ее спрашивать станет? – усмехнулся Болеслав. – Поедет. Птичкой полетит свое гнездо вить. Старшие-то сестры вон куда взлетели, и ей наверняка невтерпеж. Девка в соку. Святополку будет над чем поурчать. – И Болеслав захохотал над своей шуткой столь громко, что едва свечи не погасли. Варяжке шутка его пришлась не по душе, но он улыбнулся, чтобы не обидеть хозяина. Горт хихикал, как кот жмуря глаза. Громко смеяться не умел, не приучен был.

Когда слуги увели гостя почивать в отведенную ему светелку, Болеслав налил себе полную кружку вина, выпил, отер усы:

– Вот, Горт, и вколотим мы клин в задницу Владимиру.

– Думаешь, эта свадьба ему не по шерсти будет?

– При чем тут свадьба? Важно, что мы теперь будем посещать Русь на законном основании. Дите мое, зять мой, а там, глядишь, внуки появятся. Не могу ж я их без отчей заботы оставить? А? – Болеслав лукаво подмигнул. – Пошлю с Ядкой епископа колобрежского, как бы духовника ее. А уж он-то, старый хрен, плести сети мастер. Этого мальчишку Святополка мигом к рукам приберет.

В канун отъезда княжны Ядвиги позвала ее к себе старая княгиня Дубровка. Попрощаться и наставить:

– Перво-наперво, внученька, скажу тебе, ежели этот туровский князь не крещен, не соглашайся на венчанье дотоле, пока не окрестится. С тобой отец ведь не зря епископа шлет.

– Как же так, бабушка? Приеду на свадьбу, а там упрусь?

– Да, милая, так. Я вон в твои-то годы приехала из Чехии к Мечиславу. Он слюной исходил, готов был тотчас волочь на ложе. А я спрашиваю: покажи крест. А у него его нет. Язычник. Ну, говорю: окрестись, милый, тогда и подъезжай с любовью-то.

– Ой, бабушка, – смеялась Ядвига, – да неужто так и было?

– Так, милая, так, кого хошь спроси. Да что я? Эвон, сказывают, царевна Анна князю Владимиру то же самое устроила. Окрестись, мол, тогда и сватайся. Нельзя мужу с женой в разных верах пребывать, грех великий.

– Ну а дед сразу окрестился?

– А куда ему деться? Тут же и полез в купель как миленький.

– Но, наверно, Святополк окрещенный, раз отец окрестился, не мог сын без крещения остаться, – предположила Ядвига.

– Дай Бог, дай Бог. Это я тебе для того говорю, чтоб ты сразу же крест у него спросила, ну и молитву, хотя бы «Отче наш». Но я знаю, что вся Туровщина в язычестве прозябает. Это точно. Тяжко тебе, милая, будет середи язычников, тяжко, золотце мое. Но ты не клонись, мужу в уши дуй, что-де крестить чернь надо. Крестить. Ведь ежели хозяева земли христиане, а чернь – язычники, эдак и до греха недолго. Эвон, ты помнишь епископа Адальберта?

– А как же, он меня елеем мазал.

– Он ведь из Праги к нам приехал. Сам-то княжеского рода был, сын чешского князя Славника, которого я с детства знала. Да и Адальберта молодого видела, он из Магдебурга к нам заезжал, там на священника учился. При крещении его Войтехом назвали. В Праге стал епископом, но со знатью не ужился.

– Видно, вредный был?

– Нет. Напротив. Какая-то знатная дама изменила мужу и, боясь расправы, бежала на епископский двор, спаси, мол, отец святой.

– Ну а Адальберт?

– Он ее приютил. Разве может епископ отказать в спасении. А муж ее, вооружившись, да еще с сородичами, ворвался к епископу и убил прямо в доме у него свою жену. Войтех возмутился, обратился к князю с жалобой. Но князь принял сторону убийцы, мол, за прелюбодеяние жена достойна смерти. И Адальберт оставил епископство. Приехал к нам вместе с братом своим Гауденцием, сказал отцу твоему, что-де хотят они нести свет христианства пруссам. Болеслав помог им добраться туда, а их там через десять дней и убили.

– Кто?

– Ну известно кто, язычники. Даже говорят, сам жрец языческий зарезал Войтеха. Так что, золотце, бойся язычников. От них ничего хорошего не бывает.

– Так это Войтеха мощи у нас в церкви лежат?

– Да, милая, он был за свое подвижничество и мученическую смерть причислен к лику святых. К тому ж он доводился родственником германскому императору Оттону. Болеслав-то, узнав о гибели Войтеха, велел его останки к нам в Гнезно привезти. И здесь положить их.

– Я помню. Оттон приезжал к нам из-за этого.

– Да, да, золотце. Приезжал император поклониться мощам святого Войтеха. Ну, сынок-то Болеслав не упустил такого случая, – заметила Дубровка с нескрываемой гордостью. – Выпросил у императора архиескопию в Гнезно. А как же? Раз у нас мощи святого, значит, и архиескопия должна быть.

– Ох, хитер отец, – сказала Ядвига с одобрением.

– Вот и ты такой же будь, внученька. На рожон-то там не лезь, а исподтишка, исподтишка все твори. А язычников сторонись, поганые они.

В ночь перед отъездом дочери Болеслав до полуночи беседовал с глазу на глаз с епископом Рейнберном.

– …Тебе надлежит, святый отче, не только исповедовать Ядвигу, но и сдружиться со Святополком. Слышь, сдружиться, чтобы влиять на него в нужную нам сторону. Мнится мне, не любит он Владимира, не за что ему любить киевского князя. Ты это нелюбие поддерживай осторожно. Убеждай, что лишь я, его тесть, пекусь о его семейном счастье. Научи его нашему языку, письму. Говори ему чаще, что во всем он может на меня положиться, что я его первый союзник.

– Даже против Киева? – спросил Рейнберн.

– Даже против Киева.

– Ну что ж, Болеслав Мечиславич, я понял тебя. Но и ты должен понимать, что я обязан нести туда слово Божие, край-то в язычестве погряз. Вот если б мне удалось склонить его в сторону папы римского, оторвав от византийского патриарха…

– Да поможет тебе в сем наш святой Войтех, – перекрестился Болеслав и, заслышав какой-то скрип за дверью, поднялся, подошел к двери, резко открыл ее. Выглянул в темноту. Прислушался. Вернулся к столу.

– Никого нет. Показалось.

– Это дерево, усыхая, скрипит, – заметил Рейнберн.

– Кто его знает. Может душа Войтеха наведалась. Вспомнили о нем, он и явился, здесь, мол, я. А может, любопытный кто подслушивал.

– Кто ж посмеет тебя подслушивать, князь?

– А кто-либо из туровских, что за Ядвигой прибыли.

– Ну если эти, то, конечно, нежелательно.