Текст книги "Святополк Окаянный"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

Отместка

Еще и солнце не взошло над Новгородом, а уж поползла по городу весть жуткая:

– На Парамоновой дворе варягов перебили.

– Кто?

– Ведомо, славяне. Кто ж еще.

– Видать, за дело.

– Ведомо, за просто так кто ж забивает. Напрокудили, поди, вот и получили.

– Да и то сказать, разбаловались они, ох разбаловались, сколь девок-то попортили. И все как с гуся вода. Ну, тут, видно, Парамона доняли.

– Да князю-то это не в нос будет. Не в нос.

– Что и говорить, взовьется Ярослав, ох взовьется!

– А пусть не спускат имя, не баловат. А то сколь уж слезниц было к ему, он хошь бы ухом повел.

И сколько ни судачили новгородцы о случившемся, едва ль не все приходили к одному: правильно сделал Парамон, сколь же терпеть можно? Наиболее смелые открыто говорили:

– Молодец Парамон, за всех отомстил.

В тот день все участники братчины у Парамона в герои угодили. На Торге к ним приставали с вопросами;

– Ну, как вы их там? Расскажи.

Но старосты – народ серьезный, солидный, почти все уклонялись от подробностей. Отнекивались, отмалчивались. Оно ведь и впрямь – экое геройство: полсотни на дюжину неоружных. Почти пятеро на одного. Да и не все в резне участвовали, почитай, одни слуги Парамоновы и управились, когда с мечами да копьями ворвались в трапезную. Чем уж тут хвастаться-то?

От подробностей лишь Найда не уклонился:

– Как, как? Как волков в загоне бьют? Вот и их так же.

Новгородцы не ошиблись, князю не в нос новость сия пришлась. Но Ярослав не взвился, как думалось славянам, гнев умело скрыл, лишь ближние милостники догадывались, какая ярость клокочет в нем, по побелевшим пальцам, сжимавшим подлокотник стольца.

– Т-так. Славненькая братчина у Парамона случилась. Славненькая, – скривил Ярослав тонкие губы, – Ну и какие же старосты там были?

У изветчика[107]107
  Изветчик – доносчик.


[Закрыть] Лиски все уже переписаны на бересте, почти не глядя, читать начал:

– Из Ветошного ряда, Великого, Иконного, Кафтанного, Кожевенного, Котельного, Харалужского, Красильного, Льняного, Мыльного, Овчинного, Пирожного, Рыбного, Сапожного, Хлебного, Сермяжного, Холщового, Шубного… – все ряды оттарабанил изветчик, ничего не забыл, даже Коневую площадку с Хлебной горкой не упустил, хотя, кажись, там и старост не имелось.

– Значит, старосты всех рядов были? – переспросил князь.

– Почитай все, Ярослав Владимирович.

– Ну что ж, славная братчина случилась, славная, – опять нехорошо усмехнулся Ярослав.

К князю влетел варяжский старшина Рагнар Агнарович, хмурый, злой, но Ярослав ему и рта раскрыть не дал:

– Все знаю, Рагнар. Погоди. Отпущу людей. Поговорим. Ступайте, – махнул изветчикам.

Все вышли, даже и милостники, и уж никто не знал, о чем говорил князь с варяжским командиром. На следующий день велел князь звать к себе подвойских[108]108
  Подвойский – рассыльный.


[Закрыть] с тиуном[109]109
  Тиун – судья.


[Закрыть].

– Вы уже знаете, что случилось намедни на Парамоновой дворе, – заговорил спокойно и даже вроде умиротворенно князь. – Я хочу знать, как это произошло? Кто зачинщик? Кто виноват в случившемся? Там ведь видоков было считай с полсотни. Сейчас же идите и зовите ко мне на сени ныне всех, кто там был. Это старосты торговых рядов. Пусть приходят, сядем за стол, все обсудим, а там и решим.

Четверо подвойских, выйдя от князя, поделили меж собой ряды торговые, каждому по одиннадцать досталось, и отправились на Торжище, колготившееся вдоль Волхова.

Некоторые старосты, выслушав подвойского, коротко отвечали:

– Приду, раз князь зовет. Стало быть, сегодня?

– Да, сегодня после обеда.

– Приду.

А были старосты, что и трусили:

– А что я пойду, я ни в чем не участвовал.

– Но видел же?

– Видел.

– Вот и славно. Князю видоки-то больше нужны, чем виноватые. Он разобраться хочет.

– Ну коли так, приду.

Парамон знал, что ему-то как раз не поздоровится. Он вооружил своих слуг, он и приканчивал насильников. Но был готов отвечать, почитая себя в конце концов правым. Ежели по закону вора, настигнутого на месте, можно убивать, отчего же насильника щадить надо? Разберется князь, рассудит. В крайнем случае, виру наложит. Ежели будет непосильная, братчина выручит. И потому ни слова не сказал подвойскому Парамон, молвил кратко:

– Приду.

И все.

Шли старосты к князю не абы в чем, приоделись во все лучшее, новое, чтобы видом своим не огорчать, но радовать судью высокого. Кое-кто и кун с собой прихватил на всякий случай. А ну виру присудит, сразу и рассчитаемся. Но большинство уверено было: мне-то не за что виру, я-то не участвовал.

Поднимались на сени, входили, рассаживались по лавкам вдоль стен. Столец княжеский еще пуст был. Тиун, присутствовавший здесь, считал, спрашивал, кто и от какого ряда явился. Наконец, насчитав более сорока, спросил Парамона:

– Все, что ли?

– Кажись, все, – отвечал Парамон. – Вроде Бурка с Сапожного не видно.

– Где же он?

И тут подал голос староста Овчинного Найда:

– Он на братчине так набрался, что теперь неделю болеть будет.

– Бурку не меды пить надо, а дерьмо куриное, – пошутил кто-то.

По лавкам пробежал легкий смешок: слабенек Бурко в выпивке, слабенек, вроде и не славянин.

– Ну что ж, – сказал тиун. – Пойду скажу князю. Ждите.

Тиун ушел. Старосты смотрели на дверь, ожидая князя, волновались. Князь вошел и быстро, почти не прихрамывая, промчался к стольцу. Сел. Огладил небольшую бороду свою, окинул присутствующих суровым взором, спросил:

– Ну, так что там у вас случилось?

В сенях повисла звенящая тишина.

– Парамон? – молвил негромко Ярослав. – Скажи словцо.

Парамон вскочил, заспешил взволнованно:

– На нашу братчину, Ярослав Владимирович, неожиданно пришли варяги Труан и Фост с друзьями. Я их хорошо встретил, напоил, накормил, а они вышли во двор, залучили за конюшню мою дочь Олену… – Голос у Парамона дрогнул, пресекся от подступивших слез, он невольно умолк. И долго не мог справиться с собой.

– Ну, дальше что? – спросил Ярослав.

– Ссильничали ее, – выдавил Парамон. – Сам понимаешь, родное дитё, и с ним эдак-то… Тут никакого сердца не хватит. Татя и то закон на месте велит убивать, а тут насильники…

– Так ты их что, там за конюшней и словил?

– Нет. Они вернулись в трапезную.

– Кто? Кто сильничал?

– Труан и Фост.

– Как ты узнал, что это они?

– На них пряжа осталась.

– Какая пряжа? Что ты мелешь?

– Дочка за пряжей к пряхам бегала и ворочалась от них. Они пряжу и в рот ей, и… – опять пресекся голос у Парамона.

– Ладно, – молвил князь вроде помягчевшим голосом. – Ладно. Труан и Фост сильничали, а ты сколько там варягов положил?

– Двенадцать, – опустил глаза Парамон.

– Остальных-то за что?

– Сердце зашлось, князь.

– Сердце, – хмыкнул Ярослав, – сердце зашлось на неоружных-то. Каково? Ежели Труан и Фост сильничали, с них и спрос должен быть. Остальные-то при чем?

Молчал Парамон, и на лавках все молчали, понимая: а ведь правильно молвит князь, правильно, остальные-то – ни сном ни духом. Хотя, коль по правде, все варяги хороши. И Олена у них не первая. Сколько уж попортили девок, все с рук сходило. Вот на Олене-то и споткнулись. Напомнить бы об этом князю. Но никто не решается, хотя многие об этом думают. Боятся. Парамону бы в самый раз об этом сказать, раз его пытает князь, но молчит, бедняга, своя беда ему весь свет застит.

– Вот представь себе, Парамон, – говорит уж совсем спокойным голосом князь. – Представь, я бы сюда ворвался с воинами вооруженными и почал бы всех рубить без разбора. Каково? А?

– Но мы ж… но они же…

– Верно, – подхватил Ярослав. – Они вот, сидящие здесь, не виноваты. А те десять, которых ты с Труаном положил, чем были виноваты? А? Только тем, что поверили в твой хлеб-соль. Нечего тебе ответить, Парамон. Нечего. Ну, что мне с вами делать? А?

Ярослав вздохнул, помолчал, опустив голову в раздумье, потом поднял и даже улыбнулся. От улыбки княжьей у многих от сердца отлегло: вроде проносит грозу.

– Ладно. Утро вечера мудренее. Там решим. А пока я велел вам трапезу приготовить. А то как же? Вы люди вятшие, уважаемые, были у князя и медов его не отведали. Верно ведь? А?

– Верно, князь, – оживились на лавках.

– Я пойду узнаю, готово ли? Ежели готово, вас позовут в трапезную. Поди, после братчины-то и опохмелиться не успели? – подмигнул Ярослав с усмешкой. – У меня меды крепкие.

Князь слез со стольца и, прихрамывая, пошел к двери, кривя в усмешке тонкие губы. На лавках зашевелились старосты с облегчением: все уладилось, а мы боялись, теперь вот еще похмелье светит.

Ярослав вышел за дверь, и улыбка мгновенно исчезла с лица. Там уже стоял Рагнар с двадцатью варягами, все были с обнаженными мечами.

– У окон расставил? – спросил Ярослав.

– А как же. Там ребята с копьями. Но я думаю, до окон никто не доберется.

– Рубить всех, – сказал Ярослав, – я буду у себя. Придешь доложишь.

Душераздирающие крики и вопли, донесшиеся с Ярославова Дворища до Торга, насторожили и испугали народ.

– Что там? – недоумевали одни.

– Никак, убивают у князя.

– Свят, свят, свят, – крестились другие.

Но крики скоро оборвались, и на Торге быстро, как по команде, стали закрываться лавки. Кажется, купцы догадались о случившемся и спешили, боясь, чтоб и с ними не произошло подобного.

Рагнар явился к князю тотчас по завершении резни. Был взволнован и даже радостен. Доложил:

– Все сделано чисто, Ярослав Владимирович.

– Ну, теперь ты, надеюсь, доволен?

– Еще как. Отмстили товарищей.

– А что у тебя со щекой?

– А, пустяки. Один кинулся, успел, гад, ногтями поцарапать.

– Умертвили всех?

– Да вроде всех.

– Иди и вели дворскому все трупы вынести за ворота и выбросить на улицу, чтоб другим неповадно было. Еще раз проверь, не остался ли кто живой. Добей.

– Хорошо, – повернулся Рагнар к дверям.

– Да пусть дворский распорядится помыть сени. Поди, окровенили все там?

– Есть маленько.

– Исполняй.

Рагнар вышел. Ярослав перекрестился, пробормотал:

– Прости меня, Господи. Сам видишь, не я же начал.

Гроза с южных границ

Тихий вой завис над Словенским концом. Хоронили убитых на княжеских сенях. Выли жены и дочери, провожая в последний путь своих кормильцев. Хоронить всех решено было в скудельнице, общей могиле, так обычно хоронили людей во время мора и голода. Но ныне не голод и мор прибрал уважаемых в городе людей, все убиты варягами по приказу князя. Да когда случалось такое в Новгороде? От веку не было подобного.

Явившегося на похороны посадника обезумевшие от горя женщины едва не стащили с коня.

– Ты! Ты виноват, – кричали едва ли не хором, хватая за стремя и полы кафтана.

Пришлось Константину Добрыничу убираться подобру-поздорову, ведь если стащат на землю – затопчут, убьют, хотя приехал он посочувствовать осиротевшим семьям.

Прямо от скудельницы поехал он к княжескому подворью. Ворота были заперты, у калитки стояли варяги, вооруженные до зубов, им было велено никого на Дворище не пускать. Если явятся вооруженные новгородцы и станут требовать открыть ворота, отгонять таких, применяя оружие. А если видно будет, что явились со злым умыслом, рубить всех без пощады и жалости.

Но посадника, конечно, впустили без всяких задержек, даже коня у него приняли.

– Где князь? – спросил Константин.

– В молельной.

«Ага. Напакостил, а теперь грехи замаливает», – подумал посадник, направляясь во дворец.

В небольшой горенке об одном окне Ярослав смиренно стоял перед иконой Христа и тихо молился. На стук двери даже не обернулся, но по какому-то признаку догадался, кто пришел. Скорее, из-за своего собственного приказа^-кроме посадника, ко мне – никого.

Константин, вступив в молельную, снял шапку, перекрестился. Прерывать князя на молитве не решился, стал ждать, когда кончит.

– Ну что, Константин Добрынич, – заговорил наконец Ярослав, не оборачиваясь. – С чем пожаловал?

– Что ты натворил, Ярослав Владимирович? Город гудит в возмущении.

– В возмущении, говоришь, – повернулся князь лицом к посаднику. – А когда моих воинов ни за што ни про што в городе перебили, почему никто не возмущался? А?

– Но они же изнасиловали девушку.

– Кто изнасиловал, того должен был я судить. Понимаешь? Я. Их было двое, а остальные десять – при чем были?

– Но ведь и ты перебил более сорока человек, совсем невинных, Ярослав. Понимаешь, невинных и, главное, самых уважаемых людей города. Твоих же данников.

– Не я начал избивать невинных, Константин, не я. Они начали, твои уважаемые. А я, как князь, не должен был им попустить этого. Не должен. Иначе твои вятшие мне на шею сядут.

– Но ведь так город может взбунтоваться, Ярослав Владимирович.

– Не взбунтуется. Мизинные людишки небось сейчас злорадствуют: перебили вятших. А без мизинных какой уж бунт?

«Тут, пожалуй, он прав, – подумал посадник. – Без мизинных возмущения не получится».

Из молельной князь и посадник перешли в трапезную, сели за стол, ели жареную рыбу, запивая медами. Именно сюда явился от ворот варяг.

– Что тебе? – насторожился Ярослав.

– Из Киева течец, князь.

– От кого?

– Говорит, от воеводы Блуда.

– Оружный?

– Оружный, с мечом.

– Пусть оставит меч в воротах и идет сюда.

Варяг ушел. Князь и посадник переглянулись, одну думу подумали. Ярослав спросил:

– Как ты думаешь, с чем он пожаловал?

– Да уж не с добром, – вздохнул Константин.

– Вот и я то же думаю.

Течец вошел, пропыленный, почерневший за дорогу, поклонился Ярославу:

– Князь, тебе грамота от воеводы. – Полез за пазуху, вынул смятую, сплюснутую трубку грамоты, шагнул к князю, протягивая ее.

Ярослав взял грамоту, сорвал печать, развернул, пробежал глазами. Потом взглянул на молчавшего течца:

– Ступай в поварню, скажи, что я велел накормить тебя. И отдыхай.

Течец вышел. Посадник спросил:

– Ну что там?

– Читай, – бросил князь грамоту Константину и, поднявшись, отошел к окну, стал смотреть на двор.

В грамоте было написано:

«Князь Ярослав Владимирович, спешу предупредить тебя – твой отец великий князь Владимир Святославич положил свой гнев на тебя и сбирается идти ратью на Новгород, велел для того ладить мосты и теребить дороги. Опасайся и готовься. Блуд».

Прочитав грамоту, Константин положил ее на стол прямо на рыбьи кости. Заслышав шуршанье пергамента за спиной, Ярослав, не оборачиваясь от окна, спросил:

– Ну?

– Что «ну», князь? Я сие предвидел и предупреждал, не отправишь выход – будет война.

– И что ты советуешь?

– Что я могу посоветовать? Отправляй отцу эти чертовы две тысячи и проси простить тебя.

– Просить о прощении? – Ярослав резко обернулся от окна. – Я должен просить о прощении? Да?

В глазах его прищуренных гнев и ярость.

– И это говоришь мне ты, посадник? Моя правая рука. Так на кого я могу опереться, ежели даже ты поешь с киевского голоса?

– Ты не забывай, Ярослав Владимирович, что в Киеве твой отец, который тебя и посадил на этот столец. Отец! Не враг же он тебе.

– Не враг? А это что? – Ярослав схватил со стола грамоту и потряс ею. – Не враг, а собирает рать на меня. Отец называется. Он забыл, что я давно уже не отрок.

– Верно, ты не отрок. Но ты его сын, и, пока он великий князь, ты в его воле, Ярослав. В его, и не в чьей более.

Ярослав трахнул кулаком по столу, так что подпрыгнули и упали чарки.

– Не хочу быть в такой воле, которая вяжет меня по рукам и ногам. Не хочу.

– Тогда рать, – вздохнул посадник. – Нечистому на радость: русские против русских.

Он встал, потянулся за шапкой, лежавшей около на лавке. Увидев, что посадник собирается уходить, Ярослав спросил:

– Так ты и ничего не посоветуешь?

– Эх, Ярослав, разве ты слушаешь моих советов. Я тебе советую, отправляй выход, а ты эвон взъярился, словно тур подраненный.

– Все. Ни одной ногаты Киеву. Хватит.

– Это ты сейчас так говоришь, Ярослав. А как сядешь в Киеве великим князем, по-другому запоешь.

– Не запою, – упрямо отвечал князь. – Ежели стану великим, дам Новгороду вольную.

– Посмотрим, – пожал плечами посадник. – Своя-то калита завсегда на чужую зарится. Увидишь киевскую скотницу, скажешь: тоща – да и подвесишь новгородцам две тыщи, а то, может, и того более.

– Не подвешу.

– Дай Бог, дай Бог. Отец твой, великий князь Владимир Святославич, не Новгородом ли вспоен, вскормлен был, а от дани с него не отказывается. А ты уже в зрелых летах здесь сел, тебе вроде Ростов роднее. Отчего ж будет с Новгорода не потянуть? Эвон, не задумываясь, вятших новгородских людей иссек и не поморщился.

– Я тебе сказал, не я начал, – рассердился Ярослав. – И довольно об этом.

– Как так довольно? – уперся вдруг Константин. – Не ты только перед Новгородом в ответе, я не менее тебя. Ты сидишь тут, обложился варягами, а меня едва в кудельницу только что не спихнули – и все за твой грех.

Константин Добрынич надел шапку и вышел.

– Надо было спихнуть, – проворчал Ярослав. Однако, взяв грамоту Блуда, перечитал ее, задумался. Есть отчего задуматься.

«Эх, пришла б она хоть на день-два раньше, – кряхтел князь, – разве бы затеял я с этими старостами. А теперь что? Полк-то из новгородцев сбирать надо. Вот тут и почешешь потылицу. Выпрягутся славяне после вчерашнего и правы будут. Эх!»

Вечером Ярослав позвал к себе Вячку посоветоваться: что делать? Знал – этот не станет попрекать, что-нибудь присоветует.

– Да, – согласился Вячко, – новгородцы это не скоро забудут. Надо тебе, князь, самому за варягами ехать, их нанимать.

– Нанимать? А на какие шиши? Сколько у тебя в казне?

– Около четырех тысяч. А ежели точно, три тысячи семьсот сорок семь гривен. В Киев-то не посылали, теперь богатые мы.

– Богатые, – усмехнулся Ярослав кисло. – Мне еще два раза по столько надо, чтоб варягов звать.

– Проси у вятших.

– Просить? А как? Знаешь, что они мне ответят?

– Вече припугнуть надо, князь, припугнуть. Скажи, ежели киевляне придут, весь город вдвое-втрое обложат, а то еще и пожгут. Они, наши-то, чай, еще не забыли крещение с красным петушком.

Но после резни в сенях княжеских оказалось не так просто созвать вече на Дворище. Никто из бояр не хотел являться на вече, отговариваясь кто болезнью, кто занятостью, а кто просто уезжал из города в свою деревню И там отсиживался. Если подвойским опасались говорить о причине отказа, то меж собой бояре были откровенны:

– Этому кровопивцу да в лапы? Ну его к лешему.

– Сказывают, кровь в сенях доси отскрести не могут. Вечером полы отскребут, а утром являются, а они опять в крови. И опять скребут.

– А все потому, что кровь-то невинная.

– Не князь, а прям упырь у нас. Надо б кланяться такому и путь указать.

– Попробуй укажи, у варягов мечи, чай, не зазубрены. Да и другой явится, думаешь, лучше будет?

На призывы Ярослава явились к нему лишь посадник и тысяцкий. Ну, эти по должности должны были.

– Они что, вятшие, сговорились? – возмущался Ярослав.

– Боятся, Ярослав Владимирович, – вздыхал тысяцкий Вышата.

– Сам виноват, – более откровенно говорил посадник, и уж князь на эти откровения перестал огрызаться.

Но время уходило, надо было что-то делать. И Константин все же подсказал:

– Вели боярам собираться на вече в подворье епископа и сам туда приезжай, да без своих головорезов.

И побежали подвойские по концам новгородским скликать людей вятших на вече к епископу Иоакиму.

Сам Ярослав приехал туда загодя и, удалившись с епископом в его малую горенку, слушал старика не прекословя.

– Вижу, сын мой, как метется твоя душа и страдает от зла содеянного и ищет утешения и сочувствия, но не находит его в окружении. Молись, сын мой, и проси прощения у Всевышнего, и, если ты осознаешь глубину падения своего и будешь искренен в покаянии своем, Бог простит тебя. Но пусть случившееся послужит тебе уроком.

«Но не я первый начал», – хотел сказать Ярослав свою отговорку, но смолчал. А старик словно услышал ее.

– Каждый из нас отдаст отчет Богу о деяниях своих, сын мой. А сейчас помолись, сын мой, ангелу-хранителю своему.

– Как, святый отче?

– Повторяй за мной, сын мой:

«Святый ангеле, предстояй окаянной моей души и страстной моей жизни, не остави мене грешнаго, ниже отступи от меня за невоздержание мое…»

– «…окаянной моей души… – бормотал Ярослав, чувствуя, как к горлу подступает горечь слез, – отступи от меня за невоздержание мое…»

А Иоаким продолжал, осеняя себя крестом:

– «…Не даждь места лукавому демону обладать мною, укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения…»

Ярослав слово в слово повторил за епископом всю молитву, и, когда произнес «Аминь», слезы уже градом катились по его щекам.

Епископ был доволен этим: слезы очищают душу грешника.

– Святый отче, – тихо заговорил князь. – Научи меня, как мне выйти сейчас к вечу, что я должен сказать им, чем оправдаться?

– Сын мой, не мое дело в мирские дела соваться, но скажу тебе, выйди к ним с любовью в сердце своем, ибо кто не имеет любви, в том нет пользы. И помни, любовь долго терпит, милосердствует, не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Любовь не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит. Выйдешь к людям с любовью – они поймут тебя, сын мой.

Святой старец, которому Новгород был обязан крещением своим, окрылил грешного князя. И когда он вошел в большую горницу, куда собрались вятшие люди по его призыву, все увидели в глазах его блеск слез и поняли, что это были не слезы слабости, а слезы искренней печали и раскаянья.

– Братия, Бог наказал нас за наше ослепление, – заговорил Ярослав. – Ах, кабы можно было воротить их, веривших мне, кажется, отдал бы за это все, что имею на этой земле. Но не поворотится солнце назад, а Волхов не потечет вспять. Ныне я прибегаю к вам коленопреклоненно. За то, что освободил я Новгород навсегда от дани Киеву, готовится на нас гроза с юга, и без вас, без вашей помощи не смогу я отвести ее.

Молча сидели бояре по лавкам, слушали князя, даже не переглядываясь меж собой, как обычно.

– Вот грамота из Киева от верного человека, – продолжал Ярослав, подняв руку с пергаментом, – который предупреждает нас об этой грозе и советует готовиться, чтобы не оказаться еще в большем рабстве у Киева. Вот я и спрашиваю вас, дорогие братья, что нам делать? Опять ли отправлять наше состояние ненасытному Киеву или употребить его на защиту от притязателя?

Ярослав хоть и мало еще княжил здесь, но уже знал вольнолюбие новгородцев и их ревность к Киеву и уж догадывался, что будет ответом.

– Нет Киеву, – сказал кто-то от дальнего окна.

И все подхватили дружно:

– Нет, нет, нет.

– Спасибо, братья, я не ждал иного от вас, – молвил Ярослав, у которого уже слезы из очей исчезли.

Надо было давить дальше на «братьев», дабы под это «нет Киеву» ухватить их за калиту и если не ополовинить ее, то хотя бы немного облегчить.

– Ныне хочу я отъехать к варягам в королевство Олафа, нанять там новую дружину, с которой мог бы сам грозить Киеву, но для этого, сами понимаете, нужны куны, и немалые.

– Оно, конечно, с малой дружиной супротив Киева не устоять, – заговорил боярин Иван Тимошкинич, – но опять же, чем больше варягов в городе, тем больше насильников над нашими девицами.

– Насильников я буду судить и этих бы судил, ежели бы остались живы, – отвечал, хмурясь, Ярослав. – Но ежели киевляне возьмут Новгород на щит, насильников будет целый полк, и к тому же неподсудных. Разве тебе это не ясно, Иван? И потом, варягов я приведу не для сидения в городе, а для рати в поле. Победим Киев, я их Отпущу.

Тут подал голос староста Жирослав:

– Княже, нам все ясней ясного. Надо разложить сбор на всех новгородцев.

– А что с мизинных возьмешь, дырку от калача? – усомнился Сбыслав.

– Почему «дырку»? Две-три куны и у нищего сыщутся. Не гляди на лохмотья его, он бывает и чисто одетого побогаче.

Тут заелозили вятшие по лавкам, заспорили, с кого по скольку собирать. О том, что собирать надо со всех новгородцев, – это было бесспорно, но вот по сколько?

– С мизинных надо по десять кун.

– Многие не потянут десяти. Надо столько, чтоб никто не отговорился бедностью.

– Сколько?

– Ну хотя бы по пять.

– Ежели вече приговорит, все потянут.

Долго спорили вятшие о сборе с мизинных и наконец приговорили по четыре куны. С бояр положили по восемнадцать гривен, столько же и с купцов.

Тут же написана была грамота с приговором веча, которую завтра же на Торге должны читать народу бирючи. За сбор кун отвечали старосты кончанские и уличанские: сдавать собранное княжескому казначею Вячке, и главное – не медлить со сбором, чтобы Киев не застал Новгород врасплох.