Текст книги "Святополк Окаянный"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

Беда за бедой

Вот уж истина: пришла беда – отворяй ворота. Не успели Вышеслава оплакать – умерла великая княгиня Анна Романовна. Отпевали ее в Десятинной церкви. Из близких, помимо самого Владимира, были сыны Анны – Борис и Глеб. Из Вышгорода приехал Святополк с женой, из Овруча Святослав.

Отпевал княгиню сам митрополит. У гроба жены горько плакал великий князь, ощутивший вдруг такую пустоту в жизни, какую уже ничто не могло заполнить. Отчасти плакалось оттого, что со смертью Анны, которая была моложе Владимира, он почувствовал приближение своего конца. И от этой мысли становилось грустно князю, сумно на душе. Оглядываясь на прожитые годы, искал он оправдания бурной жизни своей, и в голову лезли одни грехи. Все, все вспоминалось: и неутолимое женолюбие в молодости, и убийство Рогволода с сыновьями, и даже насильное крещение киевлян самому себе не прощалось. Хотя именно крещение Руси он более всего ставил себе в заслугу и жалел, что мало успел в этом святом деле. Многие вески, а в восточной части Руси и целые города оставались языческими. По всей земле бродили еще волхвы – верные слуги Перуна и Волоса, мутя неокрепшие христианские души. Забредали даже в стольный град и на Торге без всякого стеснения пели хвалы Громовержцу и хулили «переметчиков» – новоокрещенных.

Тризна после похорон Анны была нешумной и невеликой по числу участников. Зато Владимир распорядился, нагрузив телеги съестным и медами, ездить по городу, спрашивать, где есть больные, недужные, и поить и кормить всех досыта. И одаривать их от имени князя серебряными кунами, чтоб молились они за упокой души великой княгини Анны. И ездили возчики по городу, и громко кричали-спрашивали:

– Люди добрые, скажите-покажите нам больных и немощных, чтобы могли мы волю княжью исполнить: напоить, накормить убогих. Приветить обиженных, насытить голодных, облачить нагих.

И находилось немало и обиженных, и голодных, и нагих. Бегали за возами мальчишки, указывали возчикам дворы, где были больные и убогие. Именно мальчишки их всех знали, никого не пропускали, всех помнили.

И возчики останавливали возы и несли меды и еду в убогие жилища и говорили несчастным:

– Это шлет вам великий князь, он кланяется вам. И просит простить его и помянуть за упокой души жену его, великую княгиню Анну Романовну.

И плакали нищие, и рыдали калеки, восклицая жарко и истово:

– Пусть долго светит Солнышко наше Владимир Святославич. Дай ему Бог многая лета.

И люди, получив серебряные полугривны, не желали их тратить, а носили с собой как святыни. И, часто вынимая их, поминали Владимира и плакали. Уже после смерти великого князя нередко находили околевшего от холода и голода убогого, а в пазухе серебряную монету, с которой он не захотел расстаться, предпочтя голодную смерть. И звали такие полугривны «владимирками», ценили много выше их настоящей стоимости. За «владимирку» – полугривну на Торге нередко отдавали две-три гривны, искренне веря, что она приносит в жизни счастье.

После тризны разъехались сыновья по своим уделам. Грустно было Владимиру Святославичу отпускать младшеньких своих, которых Анна родила. Глеб отъезжал в пожалованный ему Муром. Накануне явился к великому князю Илья Муромец, уже поседевший, постаревший на службе порубежной.

– Слышал я, Владимир Святославич, отпускаешь ты князя Глеба в Муром? Позволь и мне отъехать с ним.

– Что так-то, Илья?

– Хочу на родине помереть, в родную землю лечь.

– Ну что ж, езжай, Илья. Спасибо тебе за службу твою верную. Послужи же и сыну моему сколько сможешь.

– Послужу, Владимир Святославич, сколько Бог жизни даст.

Великий князь наградил богатыря щедро казной златосеребряной, однако Бог уж не дал ему долгих лет. Вскоре по возвращении в Муром умер герой наш, и родная земля приняла его в свои объятья. Сбылась последняя мечта Ильи.

Прощаясь с Глебом, не удержался Владимир, расплакался отчего-то, уж не провидело ли сердце его страшную судьбу младшего сына.

Бориса вообще не хотел отпускать. Долго удерживал подле себя любимца своего, обличьем напоминавшего ему Анну.

Но перед зимой отпустил все-таки, строго наказав посадить за себя в Ростове наместника, а самому Вернуться к отцу в Киев.

– Тоскливо мне, сынок. Да уж и стар я за погаными гоняться. Будешь ты за меня ратоборствовать.

Была и другая мысль у великого князя: по смерти своей оставить стол киевский Борису, и не только потому, что был он любимцем отца, но потому, что текла в нем кровь царей византийских, унаследованная им от матери. Только говорить об этом загодя не хотел Владимир Святославич, чтобы не торопить свой конец.

«Еще успею, скажу, когда понадобится. Время есть».

А времени-то оставалось не так уж и много. Но кто знает, сколько отпущено тебе Всевышним? Когда он призовет тебя к себе?

Муромские страсти

Приезд в Муром наместника киевского князя Глеба Владимировича взбудоражил муромчан. На Торжище, куда стекаются не только товары, но и самые свежие вести, волхвы подзуживали народ:

– Прибыл к нам князь-иноверец, будет изводить нашу веру, как извели ее в Киеве и в Новгороде. Всех, кто тверд в вере отцовской, топили в Днепре, в Новгороде поджаривали на огне. Не дадим иноверцу над нами властвовать!

– Не дадим, не дадим! – горланили в толпе.

В Муроме волхвам верили свято. Да и как не верить, ежели они могли с богами разговаривать, в грядущее заглядывать, словно в окно волоковое. Тот же приезд наместника предсказали. Задолго до его появления волхв Драч Ступа прямо на Торге, глядя на облака, несущиеся по небу, кричал надрывно:

– Вижу, братия, как едет к нам в правители на красном коне с крестом на груди рожденный в красной горнице муж безус, безбород, несчастье земле несет. И – о горе нам! – ведет его наш же муромчанин, переметчик и изменщик!

И ведь как в воду глядел, все точка в точку совпало. Гуд шел на Торгу:

– Что Ступа-то говорил? Видали?

– То-то и оно.

– Ты глянь, и насчет муромчанина точно. Илья наш явился наконец. Уж про него и забывать стали, а он нате вам, припожаловал.

– Да добро б сам воротился, старый хрен, так он еще нам хомута, этого Глеба, приволок.

– Говорят, и на Илье крест этот греческий.

– А ты как думал, ежели велят тебе, либо крест надевать, либо воду глотать.

– Ну нам-то не шибко завелят. Как все миром подымемся, так еще увидим, кто воду глотать станет.

Дворца княжеского в Муроме нет, его еще рубить предстоит, поэтому юный князь Глеб Владимирович въехал со своими спутниками на подворье скотника Горясера.

Для Горясера, сбиравшего дань для великого князя, появление наместника – невеликая радость, скорее наоборот, может ведь и за скотницу спросить, но он вида не кажет, что огорчен этим:

– Наконец-то, наконец великий князь вспомнил и про нас, про наш дремучий угол. Осчастливил нас таким красавцем князем.

А Глеб и впрямь красив, молод и хотя пока лишен мужских достоинств – бороды и усов, но все равно приятен и ласков и разумен. Хотя где ему догадаться об истинных мыслях хозяина двора? Но Илья – старый воробей, его на мякине не проведешь, Горясера насквозь видит. Улучив минуту, где-то в переходе на лестнице поймал скотника, взял за грудки, тряхнул как грушу, предупредил:

– Ежели обидишь Глеба, убью.

– Что ты, что ты, Илья, – лепетал Горясер. – Да рази я посмею, да я всей душой.

– Вижу я твою змеиную душу, гад. Разворовал скотницу, поди, княжью, теперь юлишь. Но пока я жив, Глеба не позволю обижать.

– Родимый мой, да живи хошь сто лет. Кстати, в Карачаров уедешь али тут будешь? – спросил скотник, оправляя на груди смятый десницей богатыря кафтан.

– В Карачаров погожу, пока князя не утвержу на столе.

– Утверждай, родимый мой, утверждай. Рази я против?

Увы, не пришлось богатырю Илье Муромцу утверждать Глеба на столе муромском. Вскоре разболелся он, не молод уж был, то ли от ран старых, то ли от сглазу горясерского, пожелавшего языком змеиным до «ста лет жить», но помер богатырь в одночасье.

Горькими слезами оплакивал Глеб верную опору свою – богатыря Илью, на которого возлагал надежды в краю чужом и враждебном. Остался с кучкой отроков столь же молодых и неопытных.

И даже смерть Ильи волхвы по-своему толковали.

– То его Перун наказал за измену вере пращуров наших, – вопил Драч Ступа на Торге. – Не долог час и наместника безбородо-безусого. Всем им конец грядет.

Горясер дудел в уши Глебу:

– Ой, боюсь я за тебя, князь, кабы не стряслось беды какой.

– Что же делать, посоветуй? – спросил юноша, не догадываясь, у кого совета просил.

– Лучше было б воротиться тебе в Киев, – говорил Горясер, – под крыло отца родного.

Но тут же спохватывался, что, если вернется Глеб в Киев, великий князь может войско прислать для утешения муромцев. За этим у него дело не станет.

– А самое, пожалуй, лучшее, родимый мой Глеб Владимирович, съехать тебе из города, пожить в отдалении, пока страсти улягутся. Утихнут людишки, мы тебя и призовем. А насчет дани покоен будь, приспеет час, поеду в полюдье, соберу все до ногаты и половину тебе предоставлю, половину великому князю отошлю.

– А куда ж мне отъехать-то?

– Так у меня на речке Именю добрый терем есть, живи там, рыбачь, охотничай, нужды не знай. Я тебе лучшего повара своего отдам.

Колебался Глеб Владимирович: отъезжать – не отъезжать. С кем посоветуешься? Спрашивал ближнего гридня своего – Моисея Угрина:

– Что делать, Моисей?

– Не знаю, Глеб Владимирович, но от муромцев добра ждать не приходится. Волхвы народ мутят; подстрекают против нас, того гляди мизинные за дубье возьмутся. А нам против всего города не устоять.

– Может, послать к отцу за дружиной?

– Что ты, князь? Узнают, того более распалятся, пока дружина придет, утопят нас язычники.

А меж тем Горясер уже знал, что никуда не денется наместник, согласится отъехать. Призвал к себе тайком повара Торчина, наказал ему:

– Поедешь с князем на речку Именю. Будешь поварить и доглядывать, чем он там дышать станет. Не вздумай в чем перечить ему. Слышишь?

– Слышу. Не глухой.

– Во всем соглашайся, поддакивай. А задумает что против нас, немедля мне сообщи, на то тебе поваренком Спирьку отпускаю, шли с ним вестку.

– А что он там может задумать в дебрях тех?

– Ну мало ли. Может послать кого из отроков к отцу за помощью. Мы это упредить должны. Драч Ступа ему близкий конец пророчит, ну, как ошибется и боги не послушают его?

– Коли пророчит, послушают, – усмехнулся Торчин. – Не помню, чтоб Ступа ошибался.

– Почему тебя посылаю? Чтоб от него ни одна вестка не ушла с течцом в Киев. Ты понял?

– Понял. Чего ж не понять-то. Не выпущу.

– Да не выдай себя прежде времени. Слышь? Ножом-то попусту не играй.

– Ежели я им перестану играть, как ты говоришь, то навычку потеряю. Чтоб ножом попадать, каждый день надо натариваться.

– Натаривайся без видоков.

Колебания Глеба кончились, когда в один из дней приволокли с Торга одного из его отроков убитого. Мало того, что его, по всему видно, долго избивали, прежде чем убить, так ему еще в рот забили его крест нательный. Вот, мол, как мы с вами, переветчиками! Кто-то из дворни горясеровской пересказывал, захлебываясь: что, мол, избивая отрока, многие кричали: «Бей крещеных!» – и едва не пошли двор горясеровский громить.

И Глеб Владимирович решился, велел Моисею позвать Горясера и, когда тот пришел, сказал ему:

– Я решил отъехать.

– Правильно, Глеб Владимирович, упаси Бог, коли что с тобой случится, гнев великого князя падет только на меня.

– Но мне нужны оружные люди.

– Будут, князь, люди. Да я и сам поеду, провожу до места тебя. И припасы ведь надо завезти: муку там, крупу, соль. Можешь не беспокоиться, родимый мой, все створю лучшим образом.

Выезжали со двора горясеровского ранним утром, чтоб поменьше видоков было. Однако шила в мешке не утаишь. Едва князь Глеб со спутниками миновали околицу Мурома, а уж на Торге торжествующе возопил Ступа:

– Ага-а! Укатили крещеные несолоно хлебавши. Вздумали Муром извергнуть из веры отцовой. Не вышло у переметчиков, не вышло. Ага-а!

Радостно было муромчанам слушать вопли своего волхва-провидца. У него слезы на глаза навернулись от радости. Еще бы, устояли, не то что там киевляне али новгородцы сопливые. Устояли! И изгнали, выжили крестоносителей. Тьфу на них!

А Ступа рек, потрясая устрашающе перстом над кудлатой головой:

– Падет стрела Перуна на главу рушителя веры! Падет! Не минет его чаша полынная, горькая! Изопьет он ее до дна.

Об одном жалели муромчане, что не слышит сих прорицаний волхва сам наместник киевский, а то б еще шибче бежал от Мурома-то.

Дотечет ли течец?

Хваленый Горясером терем у речки оказался обычной избой, правда довольно просторной, и даже с печью. К избе примыкал навес, за ним шел сарай. Посреди двора была сбита летняя печь, и тоже под отдельным навесом. На отшибе стоял крепко срубленный амбар.

– Ну вот, Глеб Владимирович, видишь, какое прекрасное тихое место здесь, – хвалил Горясер становище. – Я здесь, когда на полюдье еду, бывает, по месяцу живу. Все под рукой. Река. Вон и лодийка еще не старая под ветлой зачалена. Недалеко просека с поводнем[102]102
  Поводень – сеть для ловли птиц.


[Закрыть], я тебе покажу. Иной раз в един миг двадцать уток накроешь.

Не нравилось Горясеру скучное лицо князя, не нравилось, не иначе что-то замышляет. Но что?

– Живи спокойно здесь, князь, пока в Муроме утрясется. Куда они денутся? Пошумят, пошумят да на то же место и сядут. И я позову тебя.

Перед отъездом Горясер, улучив час, сказал Торчину:

– Не нравится мне он. Что-то задумал. Гляди в оба. А ты, Спирька, слушай Торчина, как меня. Понял? Не вздумай перечить ему.

– Чего ж не понять, – шмыгнул носом Спирька.

– Вздумает отъехать, отговаривай, как только можешь. Не отговоришь, шли Спирьку, чтоб мне знать, куда его понесло.

Горясер уехал, забрав с собой всю дружину, оставив князя лишь с его отроками.

– Зачем тебе много народу, Глеб Владимирович, лишние рты только? Воевать тут не с кем, окромя медведей. Ну с ними-то, я надеюсь, твои богатыри справятся. Да и лето сейчас, медведи лесом сыты.

Горясер уехал, и у князя вроде полегче на душе стало. Тяготил его Горясер, тяготил отчего-то, хотя и не говорил ничего плохого. Тихо стало вокруг, птицы запели, к вечеру комары навалились, скучать не давали.

Отроки раскладывали огонь на дворе, набрасывая на него свежую полынь охапками, чтоб дымило как следует, отгоняло гнус.

Торчин колдовал у летней печи, ужин варил, подгонял Спирьку то за водой к реке, то в лес за дровами.

И потянулись нудные, скучные дни. Князь молчал больше, думал о чем-то. Отроки Моисей с Фролом отпросились как-то на перевес, звали князя, он отказался. Пошли без него, ночью воротились увешанные утками, восторженно рассказывая о лове.

– Зря не пошел с нами, Глеб Владимирович, – говорил Моисей, укладываясь спать. – Уловистый поводень, очень уловистый. Пойдем завтра.

– Посмотрим, – отвечал князь.

Однако утром, отеребливая со Спирькой уток, Торчин сказал:

– Ныне больше не ходите на перевес. Нам этого достанет. Лишних притащите, протухнут, выбрасывать придется.

Все согласились, разумно рассудил Торчин, что значит – повар.

– Вон в сарае морды[103]103
  Морда – верша, плетенная из лозы, для ловли рыбы.


[Закрыть], лучше ставьте их, глядишь, завтра с рыбкой будем.

Увидев, что отроки, уже натащив к реке морды, собрались кидать их в лодийку, повар опять вмешался:

– А приваду что ж не берете?

– А какую?

– А вот потроха, кишки утиные в самый раз будут. А несколько морд с хлебом поставьте.

Все разобъяснил Торчин отрокам: где морды ставить, куда устьем, как утопить, чтоб не всплывали они. Все-то знает муж. Хороший парень повар, с ним не пропадешь.

Недели через две, когда уж привыкли и к месту, и друг к другу вроде приноровились, Глеб подошел как-то к повару, засыпавшему в котел крупу на кашу, и спросил:

– Послушай, Торчин, ты мог бы чернила изготовить?

– Это которыми пишут?

– Ну да.

– А из чего вам лучше, князь, изготовить?

– А из чего можешь.

– Можно вот из сажи, а можно из дубовых орешков.

– Из чего лучше, из того и сделай.

– Конечно, из орешков. – Повар повернулся к навесу, где сидел и чистил рыбу его помощник. – Спирька, подь сюда.

Тот подошел.

– Ну что?

– Ты помнишь дуб, который там за березняком, на отлете, стоит?

– Помню.

– Сбегай к нему, нарви побольше листьев с него, которые вот с такими орешками.

– Это уродованные, што ли?

– Во-во. Эти самые.

Спирька убежал, повар спросил Глеба:

– Поди, и перо понадобится, князь? Писать-то чем будешь?

– Да, да, и перо.

– У меня есть несколько крыл гусиных в запечье, я имя золу подметаю. Эти в самый раз будут.

– Хорошо. Приготовь.

– Завтра все будет, князь, и чернила и перо.

Долго раздумывал Глеб над своим положением. Послан княжить, а оказался едва ли не заточником в собственном уделе, только что не в поруб заперт, а у речки сидит. И Неведомо, сколько так пробудет здесь? Посоветоваться не с кем. С отроками? Так они радехоньки, что дорвались до рыбалки и охоты. Уже и вепря завалили, уток таскают, рыбу приносят ведрами. Ягоды собирают, грибы. Иногда и песни поют. Веселятся. Но Глебу что-то не весело. Думает, думает иной раз до ломоты в косицах[104]104
  Косица – здесь: висок.


[Закрыть]: что делать? Как быть?

Посоветовался с Моисеем и Фролом, как наиболее близкими и неглупыми гриднями.

– Напиши, Глеб Владимирович, грамоту отцу, – подсказал Фрол. – Обскажи как и что. Спроси, что делать? Великий князь может на Муром и рать наслать, примучить муромчан.

– Не хотелось бы примучивать, чай, мои данники. Миром бы хотелось.

– Ну раз не получается миром, раз не хотят они…

– А как ты думаешь, Моисей?

– Думаю, князь, Фрол дело говорит. Надо, чтоб великий князь узнал об этом.

Так решился Глеб писать грамоту отцу. Но вот на чем писать? Чем писать? Чем писать, слава Богу, решилось. Повар-умница чернила и перо спроворил, дай Бог ему здоровья. Но как назло нет ни кусочка пергамента. Вспомнил, где-то же у него тетрадь была с молитвами, которые в училище писал под диктовку Анастаса. Отыскал ее, перелистал. Вспомнил, как писал, старался, жалко вырывать. Позвал опять повара.

– Торчин, ты сможешь стереть написанное, чтоб лист чистым был?

– Смогу, князь. Это пустяк.

– Эх, была не была, – вздохнул Глеб и вырвал лист с молитвой ангелу-хранителю. – Прости меня, Господи. А ты, Торчин, ведаешь грамоту?

– Нет, князь.

– Ну, вот возьми этот лист и сотри написанное.

Торчин ушел под навес, расстелил лист на столе, вынул нож из-за голенища и стал счищать им буквы, гадая, что ж тут написано.

Принес чистый лист Торчин, подал Глебу. Тот глянул, удивился:

– Ты глянь, как чисто. Чем это ты?

– Ножом, князь, соскреб, и все. А что там было написано, Глеб Владимирович?

– Ой, не спрашивай, Торчин. Не спрашивай, – отмахнулся князь и, перекрестившись, опять пробормотал: – Прости меня, Господи. Ступай, Торчин. Спасибо.

Писать Глеб сел под навесом, тут и светло, и удобно за столом-то. Умакнул перо, начал:

«Дорогой отец! Пишу тебе не чернилами, но кровью сердца. Муром не принял меня, весь город волхвами обуян и на крещеных зрят аки на волков бешеных. Что делать? Не знаю. Посоветуй, сделай милость. Пришли на них хоть Волчьего Хвоста с дружиной. А нет, так дай мне какой другой город, не столь зол чтобы и ближе к тебе был. Подробно тебе обо всем расскажет течец, который эту грамоту тебе повезет, он же после путь и ко мне укажет. Обнимаю тебя, батюшка, и плачу и взываю: помоги. Глеб».

Несколько раз перечитал Глеб грамоту, остался доволен. Жалобная получилась, должна отца растрогать. У Глеба у самого, пока читал, слезы горло перехватывали.

Стал сворачивать грамоту в трубочку, придумывая, чем бы завязать. А тут как тут Торчин – вот он, с ниткой крепкой льняной:

– Вот этим лучше, Глеб Владимирович.

«Хороший повар у меня. Догадливый. Услужливый».

– Может, мне отвезти грамоту-то? – с готовностью предложил повар.

– Нет, Торчин, это не в Муром грамота. В Киев к великому князю. Повезет Фрол.

– A-а. Это другое дело. Я могу проводить его, чтобы он на Муромскую дорогу не угодил. А то заплутает, явится туда, а там… Сам знаешь…

– Хорошо, Торчин.

– Я ему напеку лепешок, а то ведь ехать-то далеко.

– Напеки, напеки.

И когда явились с рыбалки отроки и с ними Фрол, Торчин набил уже ему переметную суму лепешками и вяленой рыбой. Сказал весело:

– Во, брат, поди, до самого Киева тебе хватит.

Но князь счел, что и этого может недостать, дорога-то до Киева долгая, ох долгая. Дал Фролу еще сорок ногат:

– Надеюсь, теперь хватит.

– Что ты, Глеб Владимирович, это же две гривны, еще и останется.

– Останется, пропьешь в Киеве. Расскажешь великому князю обо всем. И о том, как нас встретил Муром, как Тимшу убили. Все, все. И расскажешь, где мы, и дорогу к нам покажешь. Так что, едучи, примечай путь обратный. Понял? Торчин проводит тебя до свертка, чтоб ты на Муром не упорол, а там сам держись все время по солнцу. А ночью чтоб Ковш за спиной был, поближе к правой косице. Понял?

– Понял, Глеб Владимирович. Соображу.

– Доберешься до Днепра, там уж легче пойдет.

Выезжать решили рано утром. Торчин наготовил Спирьке все к варке, даже с вечера в котел воду залил и мясо туда кинул.

– Начнешь. Сваришь, а я уж к обеду ворочусь. Да пену-то не забывай скидывать, дурило. Потом намой пшена с чашку и всыпь.

– Ладно.

Встали еще до солнца, отроки спали, и Спирька еще дрых в сарае на сене. Вышли провожать отъезжавших князь с Моисеем. Те сами седлали коней. Торчин помог Фролу привязать переметную суму к луке седла, похлопал по ней ладонью.

– Будешь жевать, вспоминай меня.

– Вспомню, вспомню, – отвечал, усмехаясь, Фрол. – Коли хорошо напек, отчего не вспомнить.

Моисей принес Фролу пояс с мечом, лук и колчан со стрелами. Дорога предстояла долгая, и без оружия ехать было опасно: и звери, и лихие люди. На всякий случай сунул Фрол за голенище нож. В седла взлетели почти одновременно.

– Ну с Богом, – сказал Глеб и перекрестил Фрола. – Не забудь, что я наказывал.

– Не забуду, князь.

– Я к обеду ворочусь, – сказал Торчин. – Спирька сварит мясо, а я уж доварю потом. Его уж, пожалуй, пора будить.

Со двора выехали стремя в стремя, но потом Торчин, как ведающий путь, поехал впереди, за ним Фрол. Долго ехали грунью, пересекая ручейки, болотца, увалы. Уж солнце взошло, припекать начало. Наконец Торчин остановил коня, дождался Фрола, сказал:

– У меня тут в двух шагах пасть[105]105
  Пасть – ловушка на зверя.


[Закрыть] насторожена. Погоди чуток, я взгляну. Это скоро.

Он привязал повод за куст. И скрылся в кустах. Фрол слез с коня, чтоб ноги поразмять, и вдруг услышал крик Торчина:

– Фрол, Фрол, скорей. Помоги!

«Никак, сам угодил в пасть-то», – подумал Фрол и бросился в кусты, пробежал несколько в ту сторону, остановился у толстой сосны, крикнул встревоженно:

– Где ты, Торчин? Отзовись!

Из-за сосны вышел Торчин и сзади ударил Фрола ножом в шею. Фрол повалился, хрипя. Уже когда он лежал на земле, Торчин вонзил ему нож в сердце. Фрол затих, вытянулся.

Повар залез за пазуху убитому, вытащил грамоту, отер о землю кровь с нее. Спрятал в карман. Затем, расстегнув пояс, снял с Фрола меч, колчан со стрелами, вытащил куны, пересчитал.

– Сорок ногат, целые две гривны. Спасибо, Фрол, выручил, – хмыкнул удовлетворенно.

Тщательно вытер нож о кафтан убитого, сунул за голенище и, видимо вспомнив о ноже Фрола, вытащил у него и сунул себе за голенище:

– Сгодится.

Потом пошел в кусты, срубил мечом убитого несколько пушистых веток тальника, принес, забросал Фрола этой зеленью.

– Ну и довольно. Зверью тоже чего-то есть надо, – пробормотал под нос и пошел к дороге, неся в одной руке меч с поясом убитого, в другой колчан со стрелами.

Глеб услышал разговор во дворе, узнал голос повара, вышел из избы.

– Ну как, Торчин, проводил?

– Проводил, Глеб Владимирович, теперь не заблудится, – отвечал повар, расседлывая коня. – Сейчас уж он далеко-о скачет. Спирька, ты сымал пену?

– Сымал. Два раза уж.

– Крупу засыпал?

– Давно уж.

Привязав коня у сарая, Торчин прошел к котлу, взял ложку, попробовал варева, сплюнул. Посолил, помешал, снова попробовал.

– Спирька, – позвал помощника.

– Ну чего?

– Надо черемши добавить.

– Где ее сейчас возьмешь?

– Как где? В лесу, дурак. Пойдем, я тебе расскажу, покажу где.

Торчин не спеша пошел за сарай, за ним поплелся Спирька. Едва зашли туда, как повар тихо заговорил:

– Дуб помнишь, куда тебя посылал?

– Помню.

– Там в березняке конь Фрола привязан. Ступай немедля туда и скачи в Муром к Горясеру, передашь вот эту грамоту. Скажешь, Глеб отцу написал. Понял?

– Понял, а как…

– Молчи. Сюда не ворочайся ни под каким видом, пусть даже будет Горясер посылать. Скажи, мол, Торчин не велел. Там на коне все есть, и еда тебе, и оружие. Возьми еще вот нож. Ступай быстро.

И сразу закричал Торчин громко для ушей князя:

– Ты понял, где брать? – И, ткнув Спирьку под бок, прошипел: – Отвечай же, скотина. Ну!

– Понял, – крикнул Спирька.

– И чтоб одна нога там, другая здесь. Мне суп нечем заправлять. – Это уже повар кричал, появляясь из-за сарая.

Но князя не было видно. «Наверное, ушел в избу», – решил Торчин и стал подбрасывать в печь дрова, приготовленные Спирькой. Потом выловил большой кусок мяса, уложил на деревянную тарель, отрезал кусок, попробовал.

– В самый раз.

Нарезал кусочками, положил на тарель, понес в избу. Глеб лежал.

– Вот, князь, попробуй дичинки.

Глеб взял кусочек, пожевал.

– Ну как? – спросил Торчин.

– По-моему, неплохо.

– Вот Спирька черемшу принесет. Сделаю с ней, язык проглотишь.

Отроки вернулись с рыбалки, кто-то из них принес по охапке зеленки для коней, а Спирьки все не было. Повар злился:

– И куда он запропастился, гад! Тут всего два шага.

– Ладно. Давай без черемши, – сказал Моисей. – Твоего Спирьку за смертью посылать.

Под навесом за столом гридни ели мясо, хлебали жирную сурпу с пшенной крупой. Повар грустно вздыхал:

– Эх, сюда бы черемши.

– Ничего, Торчин, не унывай. Оно и так нежевано летит, – шутили отроки.

После обеда все разбрелись по лагерю, позавалились спать. Только повар не спал, выходил за сарай, посматривал на лес.

– Переживает Торчин, Спирьки-то все нет, – говорил Моисей, укладываясь в избе на широкую лавку, застланную сеном.

– Что с ним могло случиться? – дивился Глеб. – Может, заблудился?

– Что он, маленький? Тут все тропки к реке ведут.

– Ну, а что ж тогда?

– Кто его знает. Может, на зверя налетел, а может, где в мочажину ухнул.

– Тогда надо идти искать, – сказал Глеб.

– Подождем еще, – отвечал, позевывая, Моисей. – Може, он на малину или на чернику натакался и обжирается. К вечеру явится. Узнаем.

Однако Спирька не явился и к вечеру. Торчин ходил сам не свой, ни с кем не разговаривал.

– Повар-то наш совсем извелся, – переговаривались гридни.

– Небось изведешься, помощника, никак, медведь слопал.

Укладываясь на ночь в избе и укрываясь корзном, князь вздыхал:

– Вот так и мой течец где-то налетит на зверя.

– Ну, Фрол-то вооружен, отобьется, – успокаивал Моисей. – Вот Спирька с голыми руками. А за течца не беспокойся, Глеб Владимирович, дотечет до места. Ничего с ним не случится.

– Ох, дай Бог, чтоб дотек. Дай Бог.