Текст книги "Святополк Окаянный"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

Туровский заговор

На шумном обеде во дворце, как всегда затянувшемся допоздна, к великому князю подошел слуга, шепнул ему что-то. Владимир, только что веселившийся, посерьезнел, что-то ответил челядину. Тот ушел незаметно, словно истаял в полумраке.

Гости понимали, случилось что-то серьезное (возможно, печенеги прорвались к Киеву), и ждали слова княжьего. Об уходе никто и не помышлял, а надо б было догадаться, что великому князю не до веселья и следует уходить всем восвояси, не дожидаясь приглашения. Потому что князь Владимир никогда не объявлял об окончании обеда или пира. А просто уходил с него, чтобы никто не видел. И когда гости замечали, что князя уже нет за столом, тогда и расходились, рассовывая по карманам и пазухам вкусное почево или фрукты.

Но на этот раз Владимир Святославич, кажется, уходить не собирался, а, выждав немного, поднялся и сказал:

– Пусть останутся воеводы Волчий Хвост, Жидьберн, Путята и Анастас.

Застолье поняло: остальным надо уходить. Стали расходиться, прихватывая со столов гостинцы своим домочадцам.

Наконец из гостей остались лишь названные великим князем. Они подсели к нему поближе: слушаем, мол. Но он поднялся, сказал:

– Идемте в мою светелку.

Все отправились за князем. При входе в светелку перекрестились на образа. Расселись по лавкам вдоль стен. И только тут заметили в углу скрюченную человеческую фигурку. Анастас признал в нем инока-скопца Андреяна. Воеводы вообще не знали его. Князь сел на столец и, помедлив, заговорил негромко:

– Из Турова только что прибежал мой подсыл Андреян. Как мы с ним сговаривались, приедет он не по пустяковому делу, а по очень важному. Говори, Андреян, что стряслось в Турове?

Скопец взглянул вопросительно на князя, ничего не сказал, но Владимир догадался:

– Говори при них. Они мои верные советчики и должны все знать.

– Прости, великий князь, в Турове крамола на тебя куется, – хрипло произнес инок. – Твой сын Святополк пересылается с польским князем Болеславом.

– Ну и что? – нахмурился Владимир. – Болеслав – тесть его, разве ему заказано пересылаться с отцом жены?

– Смотря чем. Я сам слышал, как Святополк, разговаривая с епископом Рейнберном, похвалялся, что Болеслав зовет его под свою высокую руку.

– Этот Рейнберн еще там?

– Там. И он выучил Святополка польскому языку. На нем они только и говорят меж собой. Сдается мне, от епископа и идет крамола.

– Святополк тоже – не отрок уж, – оборвал инока великий князь. – А что княгиня Арлогия?

– Она более в молитвах пребывает, даже обедает отдельно. Или не ведает ничего, или знать не хочет.

– А как княгиня Ядвига?

– Молодая княгиня всегда пишет письма отцу под диктовку Святополка. И ответы ему вслух читает.

– А ты тоже польский знаешь?

– Ведаю, великий князь, но не говорю о том никому.

– Правильно делаешь, Андреян. А как ты думаешь, почему Святополк сам не пишет грамоты, ведь он же, как ты говоришь, по-польски может?

– У них буквы не наши. У нас кириллица, у них латиница. Наверное, поэтому он и не берется сам писать.

– Как часто они пересылаются с Болеславом?

– Да как получат от него грамоту, тут же и ответ строчат и с тем же польским чтецом отправляют. Прости, великий князь, но, как я понимаю, Болеслав хочет Туров к Польше присовокупить.

– Мало ли чего ему хочется, – заметил Владимир и обвел взглядом своих советников, молча сидевших по лавкам. – Ну, так что же скажете, господа бояре?

– То, что князь с тестем переписывается, еще ни о чем не говорит, – сказал воевода Жидьберн.

– Нет, говорит, говорит, – вздохнул Владимир. – Мне почему-то с самой его свадьбы ни одной грамотки не прислал. И потом, у меня нет оснований не верить Андреяну, он для этого и был там оставлен. Я сразу почуял неладное и инока на этот след и направил. Он, как добрый пес, хорошо взял след. Молодец, Андреян.

Но скопец на похвалу не отозвался, даже бровью не повел, сидел такой же безучастный, скукоженный и жалкий.

– Ну, так что же делать, господа бояре? Отчего рты позамкнули?

– Как тут говорить, Владимир Святославич, обвинение шибко серьезное, – сказал Путята. – Как ни крути, а ведь изменой пахнет. А ведь Святополк – князь, не мизинный, чай, человек.

– Ну и что? С князя и спрос больше должен быть.

– Что бы подсыл ни доносил, Владимир Святославич, а тебе надо самому со Святополком встретиться и поговорить.

– Этот разговор с ним не уйдет от меня. Я вас спрашиваю, что мне с ним-то делать?

– Ну там и решим, точнее, сам решишь, когда поговоришь, – сказал Волчий Хвост.

Так никто и не высказался, что делать со Святополком, и великий князь догадывался почему. Случись что с Владимиром, а он уж не молод, Святополк может занять киевский стол, а тогда уж непременно дознается до всего, и советчику нынешнему не сладко придется. Подозрения эти тут же подтвердились, едва зашел разговор: кому ехать за Святополком. Никто не хотел, все отговаривались занятостью. Воеводы дружины не могли оставить, Путята затеял перестройку хором, Анастасу нельзя училище бросать, отроков учить надо. У всех дела.

Великий князь никого неволить не стал, вполне понимая их опасения.

«Надо послать за Святополком того, кто не будет ничего знать о его крамоле», – решил Владимир.

На следующий день великий князь позвал к себе Блуда.

– Через две недели грядет великий праздник Святой Троицы, я уже заказал меды варить. Хочу сынов позвать на пир. Ты поедешь в Туров звать Святополка с женой, оттуда по пути заедешь в Овруч к Святославу, пусть и он приезжает. Ну, а к остальным я других гонцов пошлю.

– Хорошо, Владимир Святославич, ныне же выезжаю.

– Дороги туда небезопасны, возьми с собой кого из богатырей.

– Сейчас в Киеве Попович, Рагдай и Добрянкович.

– Вот их и возьми. Еще с тобой поедет инок Андреян, он по церковным делам приезжал.

Андреян возвращался в Туров с новым тайным поручением великого князя – раздобыть болеславские грамоты, если они уцелели.

– Привези хотя бы одну-две, – наказывал скопцу Владимир. – Иначе он, как налим, выскользнет, отопрется. А тебя послухом я не могу против него выставить.

– Я и сам не хочу супротив князя свидетельствовать, чай, у меня одна голова на плечах.

Скопец вполне понимал свое ничтожество перед князьями.

Блуд отправился в Туров, искренне убежденный, что великий князь и в самом деле хочет собрать на Троицу всех сыновей. Но Владимир никого больше никуда не посылал– ни за одним сыном. И Святослав ему не был нужен, но поскольку древлянская земля лежала на пути в Туров, пришлось поручить Блуду и его звать, чтобы у воеводы не возникло и тени сомнения в истинной роли его в этих приглашениях.

По дороге в Киев…

Приезд воеводы Блуда в Туров насторожил княгиню Арлогию, она помнила, кто выманивал ее мужа на мечи варяжские. Велела дворскому Никите и встречать, и привечать гостя незваного, а если спросит о ней, отвечать, болеет, мол.

Вечером пришел к матери Святополк.

– Ну, чего он явился? – нетерпеливо спросила сына княгиня.

– Великий князь к себе на праздник зовет, вот его и послал.

– Не нравится мне этот посыл, сынок.

– Отчего?

– Вот так и отца твоего звал этот изверг к Владимиру на беседу братскую.

– Но он всех нас зовет на праздник: и меня, и жену, и епископа даже. И выход велит привезти.

– А данщик воротился с полюдья?[91]91
  Полюдье – объезд земли для сбора дани.


[Закрыть]

– Воротился.

– Много ль собрал?

– Да изрядно. Кадолбей двадцать меду, скоры разной сороков тридцать да гривен за триста.

– Возьми с собой половину кунами, а мед и скору, скажешь, водой пришлем. Снаряжу после Еловита с отроками.

– Недоволен, поди, опять будет Владимир.

– Чем?

– Ну, кун, скажет, мало привезли.

– А ты скажи, мол, наша скотница во весь год скудна. Нам двор не на что содержать, не то что дружину. Он со всех уделов тянет, с одного Новгорода две тысячи в год гребет. А мы? С дреговичей едва ли вдесятеро от этого сбираем. Я уж не говорю, сколь Владимир с мытни[92]92
  Мытня – таможня.


[Закрыть] на Почайне имеет.

– Ну он, как обычно, скажет, я, мол, вас от поганых стерегу, дружину кормлю.

– Все равно попроси у него убавки. Коли по-доброму попросить, он уступит. Я его знаю.

Помолчав, Арлогия спросила:

– Как этот изверг сбирается на Киев бежать? Водой али сушей?

– Сушей побежим. Еще надо в Овруч заезжать за Святославом.

– Значит, и Святослава Владимир зовет?

– И Святослава.

– Ну тогда другое дело, – сказала с облегчением Арлогия. – Поди, своего-то на зло не станет звать.

– В Смоленск, говорит Блуд, за Станиславом послал.

– Ну и слава Богу, – перекрестилась Арлогия. – Святославу передай мое искреннее сочувствие: вот уж не ожидала, что Мальфрида прежде меня уйдет. Такая веселая. Кого из отроков с собой берешь?

– Да никого. Волчка хватит. У Блуда своих гридней хватает. Он говорит, зачем тебе лишние нахлебники?

– А как же назад?

– Как-нибудь доберемся.

– Как-нибудь не воздумай. Бродней в лесах больше, чем медведей. Или у Владимира отроков попросите, или с купцами водой идите до Погоста. А нет, так ждите Еловита с выходом, с ним и воротитесь.

– Ладно, мама, не беспокойся. – Святополк поцеловал мать в щеку.

– Если этот изверг спросит, почему, мол, я к нему не вышла, скажи, мол, болею.

– Хорошо, мама.

Однако Блуд за всю дорогу не вспомнил о княгине, – видимо, догадывался о ее неприязни к нему. Для такой догадки ума большого не требовалось.

В Овруч по мосту въезжали перед вечером. Святополк вспомнил, что рассказывал ему Варяжко про этот мост, и обратил внимание, что мост был обновлен, а по краям огражден крепкими дубовыми перилами, способными удержать не только человека или коня, а и не дать упасть с моста груженой телеге. Видимо, хозяин Овруча знал о несчастье, происшедшем здесь почти четверть века назад…

Князь Святослав вышел на высокое крыльцо, когда во двор стали въезжать прибывшие гости. Рядом с ним стоял белокурый мальчик лет девяти.

Святополк, улыбаясь, поднимался на крыльцо, пытаясь отыскать во взрослом муже те детские черты, которые помнились с того далекого времени.

– Неужто Святополк? – сказал полувопросительно Святослав, выискивая в госте то же самое.

– Он самый, князь, – отвечал Святополк. – Ну, здравствуй, брат.

Они обнялись дружелюбно, похлопали друг друга по спине.

– Где же нам узнать друг друга, чай, были вон такие тогда, как Ян теперь. Кстати, знакомься – мой сын Ян, – представил Святослав мальчика. – Вот, Ян, это твой стрый, князь Святослав.

– Это твой сын? – удивился гость.

– Да. А что? Не похож?

– Нет. Отчего. Похож, – смутился Святополк. – Завидую.

– А у тебя что, нет сына?

– Нет, брат, – вздохнул Святополк. – Ни сына, ни дочери.

Святослав понял, что задел самое больное место гостя, и утешил:

– Ничего, брат. Будет еще. Вы молодые. Вон наша прабабка Ольга, говорят, чуть ли не в пятьдесят родила. Это дело нехитрое.

Дворец княжеский в Овруче был невелик, и поэтому все спутники князя и воеводы после ужина расположились на ночлег во дворе: кто на телегах, кто на сеновале и даже на крышах клетей.

Ядвига сразу ушла на половину княгини, там и ужинала, и спать улеглась. Старого воеводу Блуда увели в отдельную клеть.

Святослав со Святополком долго сидели в трапезной под трехсвечным шандалом, делясь мыслями о положении княжеств своих.

– Отец мне горло перепилил с этим крещением, – жаловался Святослав. – Словно древлян не знает.

– У меня то же. Налетел. Нашумел. Привез иерея Фому. Взялся крестить, половина города в леса убежали. Я говорю ему, нельзя, мол, силой, а он мне: «Бог дурака поваля кормит». Вот и поспорь с ним.

– У тебя хоть поп есть, а у меня ведь нет. Обещает из училища прислать кого.

– Что мой поп? Его туровские язычники едва не утопили.

– И утопят, как пить дать. Мои древляне на Киев злобу в сердце таят – еще за Ольгины подвиги. Хорошо хоть дань платят. Да и то, гляди, опять взбунтуются. Ныне с них дань в две руки дерут. Приезжаешь в веску дымы или рала облагать, а данники плачут, уже, мол, выплатили. Кому– допытываешься. Выясняется, разбойники были. Те, брат, все до дна выскребают. И мне, князю, впору не с вески брать, а ей давать, чтоб не вымерли. А отцу что? Ему давай выход.

– Да, с великим князем трудно спорить, – вздохнул Святополк.

– Он говорит, я вас от поганых бороню, на рать не зову, так хоть выход шлите вовремя. Ему ведь и впрямь кун прорву надо. Он на южных рубежах городов с полдюжины наставил, заставил рубежи эти сторожить. Церквей сколь понастроил… Сейчас вроде успокоился, а то ведь, когда помоложе был, что ни лето, в поход идет – то на хорватов, то на поляков, то печенегам хвост крутит.

– Тебя не звал на рать?

– Да нет. Ни разу. Говорит, блюди землю, сбирай дань, а я как-нибудь без вас управлюсь.

– Оно, может, это и хорошо, но как поглядеть. К рати-то ведь тоже надо охоту иметь. Вон дед наш с пяти лет ратоборствовал, оттого, наверно, и удачлив был в бою. А мы? Уже за двадцать, а ни разу копья не преломили.

– А разве это плохо?

– Да вроде неплохо, если б до скончания живота так прожить. А то ведь не удастся, думаю, никак не удастся. Призовет Бог отца, что с нами будет?

– А что может быть?

– Да уж хорошего-то – ничего, Святослав. Помяни мое слово, будут распри, и рати не миновать.

– С кем?

– Да хошь с теми же печенегами. Отцова рука их ныне пугает. А не будет ее, чего им бояться. Меня? Тебя?

– Да, пожалуй, ты прав, у нас за спиной ни одной рати, лишь ловы на зверье.

– Мне тесть обещает, в случае чего, помочь, но ведь обещаньем не согреешься. Да и за помощь, я полагаю, расплачиваться надо будет. А чем? Нам от выхода остается только-только двор прокормить да невеликую дружину содержать.

– Вот-вот, и у меня та же беда. Дружины кот наплакал, а в лесах бродней табуны. Того гляди, на город нападут.

– А пошто, думаешь, их столько развелось? От того же, от крещения насильного. Кто не хочет креститься, в лес бежит, а там за кистень – и на дорогу.

– У тебя, на Туровщине, слышал, потише с разбоем-то?

– Да вроде бы. Я ведь язычников стараюсь не обижать. Ну, не хотят, Бог с ними. Отец вон взялся крестить, полгорода разбежались. Он уехал в Киев, все потихоньку воротились в избы свои, опять за труды взялись. Видят, я не упрекаю. Чего ж им в лесу-то сидеть? Пилят, рубят, куют, ткут, пекут, пашут – хлеб свой зарабатывают. К чему им кистень разбойный?

– Ты б это отцу сказал.

– Думаешь, не говорил?

– А он?

– А он свое: «Бог дурака поваля кормит». Смеется над моими советами. Ну а положа руку на сердце, если б не язычники, я б давно помер. Два раза меня бабка ведунья своим ведовством с того света ворочала. Как же мне после этого ее силком к кресту волочить? Дреговичи, слава Богу, народ тихий, смирный, не то что поляне или те же поляки.

– Или мои древляне, – усмехнулся Святослав. – Им тоже палец в рот не клади, откусят.

Свечи стали притухать, хозяин поднялся, стал снимать нагар и вдруг насторожился, спросил гостя тихо:

– Слышь?

– Что?

– Шаги за дверью.

– Да, вроде что-то скрипнуло. А что?

– Это мама ходит, – прошептал Святослав испуганно.

– Но она же это…

– Два года уж, а все равно душа ее тут, во дворце, обитает. Во сне ко мне сколько раз являлась, все беречься наказывает. Берегись, говорит, великого князя. К чему бы это? А?

– А кто его знает. Надо бы тебе о том старуху ведунью спросить.

– Великий князь мне – отец родной, чего мне его беречься?

– Не всегда ж он будет великим. Кто-то ж за ним придет.

– За ним Вышеслав должен стать великим. А я его не знаю. Ты знаешь его?

– Нет. Он же в Новгороде возрос, там и вокняжился.

– Вот, наверно, про него мама и предупреждает меня.

– Тиш-ше. – Святослав поднял руку.

Они умолкли, даже дыхание затаили, прислушиваясь к ночи. Где-то далеко лаяла собака. Дворец молчал, изредка поскрипывая, потрескивая старыми костями, и даже, казалось, вздыхал о чем-то неведомом, припугивая своего хозяина и гостя его высокого.

Высокие заточники

Сторож порубный весьма удавлен был, когда пришел к нему сам великий князь. Скинул сторож шапку с головы, поклонился в пояс.

– Здравствуй, князюшка дорогой!

– Здравствуй, Ермила. Кажи свое хозяйство.

– Счас, счас, – засуетился сторож, отодвигая засовы дубовые.

Отодвинул, открыл дверь. Из поруба дохнуло сыростью, плесенью. И темень ударила в глаза.

– Сбегай, Ермила, к ключнице, пусть пришлет шандал со свечами. У тебя тут глаза выколешь.

Ермила вскоре явился с бронзовым шандалом о двух свечах.

– Хочешь с печенегом побалакать? – робко поинтересовался сторож.

– Да, – отвечал сухо князь, вступая со свечками в темноту поруба.

Ермила шел сзади и, когда князь остановился около занятой клети, тут же отодвинул дверной засов и открыл дверь. Владимир не стал входить, стоял в проеме, держа высоко на отлете шандал, чтоб лучше видеть заточника. Из темного угла отсвечивали лишь глаза пленника.

– Что, князь, пришел выкуп? – спросил Родман.

– Еще нет, Родман. Жду со дня на день. Как придет выкуп, тотчас отпущу тебя. Не задержу ни часу. Мы же договорились. Слово за твоими родичами. Как тут тебе? Как корм?

– Да что корм, князь, неволя убивает.

– Да, – вздохнул сочувственно Владимир. – Неволя – не мамка, сопли не вытрет. А как рука? Зажила?

– Да вроде получше, но все едино поднимать высоко нe могу. Что за богатырь у тебя, руки – что железо, думал, удавит, дьявол.

– Ян это. Он смог бы и удавить, коли б захотел, – отвечал, улыбаясь, Владимир. – Да ты, наверно, слышал о нем от Темира, тому уж лет с десять назад он его богатыря задушил.

– Этот сможет. Славный муж, такого у сердца держать надо.

– Ты вот говоришь, неволя тебя убивает, Родман. А принял бы нашу веру, знаешь, как легко бы тебе стало. Ей-ей, Родман, с крестом да молитвой тебе бы уж никакие муки не были бы страшны. А? Не надумал еще?

– Да думал уж я, тут во тьме больше и делать нечего. Думай да думай.

– Ну и что решил?

– Присылай иерея, Владимир Святославич. Пусть крестит. Може, и вправду на душе полегчает.

– Полегчает, Родман, истинный Христос, полегчает, – обрадовался князь такому решению пленника, более того, подумал, что если окрестится Родман, то он ему и выкуп вполовину скостит. Но только подумал, вслух не сказал. – Я ныне ж пришлю тебе иерея Анастаса. А ты, Ермила, озаботься сюда купель приволочь и воды в нее наноси.

– Ладно, – промямлил сторож, плохо скрывая свое неудовольствие.

– А теперь веди меня, кажи другие клети, свободные.

Владимир входил в другие клети, прохаживался по ним, пинал слежалую солому, тянул носом.

– Ну и дух здесь. Доси погаными пахнет. Не чистишь, Ермила?

– Так продухов нет, Владимир Святославич, – оправдывался сторож, – вот дух и застаивается.

– Ныне ж скажи, чтоб в двух клетях прорубили продухи в верхних венцах вполдерева. Скажешь, я велел. И выбрось эту гниль. – Князь пнул ногой солому. – Вычисти клети, соломы свежей с конюшни принеси.

– Али полона ждешь? – поинтересовался Ермила.

– Жду, – холодно ответил князь.

– Видать, полон высокий будет, не мизинный.

– С чего ты взял?

– Ну, сам же велишь продухи рубить, солому менять.

– Это чтоб тебя занять. А то сидишь без дела, мохом и плесенью оброс.

Святополк приехал в Киев с женой и епископа Рейнберна с собой привез. Владимир наблюдал в окно, как они поднимались по высокому крыльцу, думал с удовлетворением: «Ага, и лиса этого приволок. На ловца и зверь бежит. Хорошо, очень хорошо».

Первыми вступили в светлицу князя Святополк с Ядвигой, за ними шел Блуд с Рейнберном.

– Ну вот, Владимир Святославич, довез я твоих деток в целости и сохранности.

– Спасибо, воевода, спасибо. Ступай, умойся с дороги и не забудь на обеде быть. Ну, здравствуйте, дети.

Великий князь обнялся поочередно с невесткой, с сыном, епископу кивнул вполне дружелюбно.

– Садитесь, рассказывайте, как доехали.

Держался он с гостями приветливо, всячески подчеркивая свое к ним благорасположение. И на обеде они сидели близко от него, и за здоровье их было выпито всеми.

Даже Анастас, Жидьберн и Путята, знавшие, зачем позван Святополк, были в недоумении от такого радушия великого князя.

Но Владимир не хотел приступать к делу, не имея на руках ничего, кроме устного доноса подсыла. Ему было необходимо хоть одно письмо от польского свата с умыслами против него, киевского князя. А Андреяна не было, и о нем спросить никого нельзя было, не возбудив подозрения: а к чему это князю вдруг какой-то скопец-калека понадобился?

Однако Андреян явился через три дня после Святополка и сразу был уведен в светлицу великого князя.

– Ну? – в нетерпении спросил Владимир. – Привез?

– А то. Знал бы, каково мне их доставать было, – заныл Андреян. – Каких грехов на душу взял.

– Ладно. Бог простит. Отмолишь. Давай грамоты.

Андреян вынул из-за пазухи свиток пергаментный, протянул князю.

– Сколько тут?

– Две.

– Пошто мало?

– Зато самые злые. Почитай-ка.

Владимир развернул грамоту, ткнулся в текст и споткнулся:

– Они же на польском.

– Ведомо. Король-то поляк.

– Хорошо. Не зубоскаль, читай.

– Все? Или самое интересное?

– Самое интересное.

Андреян поднес грамоту едва ли не к носу, пробежал глазами.

– Бу… Да… вот то самое: «…а еще скажу тебе, сын мой, идя к власти, никого щадить нельзя: ни брата, ни отца родного». Поди, не знаешь, князь, что сам Болеслав одного ослепил, а другого брата оскопил?

– Знаю. Ты читай, Андреян, не суй нос, куда тебе заказано.

– Ежели б я не совал носа, князь, ты б вовек ничего не узнал. И это заместо благодарности.

– Будет тебе благодарность. Читай.

Андреян опять, как пес, заводил носом по пергаменту.

– Вот. Слушай, Владимир Святославич: «…ты пишешь, что ненавидишь отчима, я это понимаю, не за что тебе его любить. Но не забывай, что по его смерти перво-наперво тебе принадлежит великокняженье, и вот тогда-то ты сможешь разделаться со всеми, кто встанет на твоем пути. И в том я буду главным твоим поспешителем, Святополк».

Скопец умолк, взглянул на князя: каково, мол, сказано? Но смолчал, хватило ума не дразнить высокого собеседника.

Владимир тоже молчал, подошел к окну и оттуда махнул рукой: продолжай, мол.

– А вот во втором письме Болеслав пишет, как ускорить твою смерть, князь.

Владимир резко повернулся от окна.

– Даже это?

– Даже это, князь. Он пишет, какой корень травы надо найти и как его готовить. И тут же сообщает, что это хорошо умеет делать Рейнберн.

– А ну-ка возьми писало, отчеркни все эти места на пергаменте.

Андреян приткнулся к столу, на княжеское место не посмел присесть, взял перо, обмакнул в чернила ореховые, отчеркнул на Болеславовых письмах нужные места.

– Вот. Все пометил. Тут еще, вот в этом месте, Болеслав предлагает Туров к Польше присовокупить. А что, мол? Родня ведь.

– Отчеркни и это.

– Подчеркнул.

– Тогда достаточно. Возьми за труды.

Князь кинул на стол пять гривен. Андреян, увидев столько серебра, оторопел.

– Что? Мало? – спросил Владимир.

– Нет, что ты, Владимир Святославич, столь я в жизни в руках не держал.

– Вот и ладно. Ступай на митрополичье подворье. Переночуй, а после заутрени зайди к Леону, может, ему что надо в туровский приход отправить. Захвати и езжай.

– Старой княгине ничего не надо передавать?

– Ничего. Даже лучше, если она не узнает о твоей поездке сюда.

– Спаси Бог тебя, великий князь, – поклонился Андреян, пятясь к двери.

– И тебе счастливого пути. – Князь осенил скопца крестом, и тот исчез за дверью.

За ужином великий князь был невесел, в сторону Святополка и жены его старался не смотреть. Первым поднялся из-за стола, ушел к себе.

Когда совсем стемнело и дворец вместе со службами стал готовиться ко сну, князь вызвал к себе пятерых своих телохранителей-гридней. Они вошли в горницу, тускло освещенную одним трехсвечным шандалом, стоявшим на столе. Князь знаком пригласил их рассаживаться. Они рядком сели на одну лавку, поворотив головы в сторону своего повелителя. Молчали, чувствуя важность момента.

– Я знаю вашу преданность мне, – заговорил негромко Владимир. – Поэтому именно вам поручаю сейчас взять князя Святополка вместе с женой и заточить в поруб. Пред тем проверьте, чтоб у него не было с собой оружия, даже засапожника. Разрешите им захватить с собой теплое, что захотят. К Святополку пойдут трое, а двое других доставят в поруб епископа Рейнберна, этот ночует в клети рядом с клетью кормильца Борисова Творимира.

– А Святополк?

– Святополк с женой во дворце, при входе с крыльца, налево вторая дверь. И чтоб никакого шума.

– Их вместе запереть?

– Святополка с женой вместе, а епископа отдельно, и не за стенкой соседней, а за клетью князя печенежского Родмана, чтоб не смогли переговариваться. Идите, выполняйте.

Гридни ушли, князь остался сидеть за столом. Он был доволен своими телохранителями, что ни один из них не спросил о вине Святополка, а ему говорить об этом со всеми не хотелось. Они сами должны разобраться.