Текст книги "Святополк Окаянный"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

Надо утвердиться…

Ярослав щедро заплатил новгородской дружине и отпустил ее восвояси, каждый новгородец получил по десять гривен, смерды по одной. Отпуская их, скрепя сердце подтвердил свое обещание не брать с Новгорода выход, хотя именно сейчас ему позарез были нужны куны. И не только на содержание варягов. Надо было отстраивать сгоревшие в пожаре церкви и быть готовым к новому нападению братьев-соперников.

Ярослав еще не чувствовал себя твердо в Киеве, хотя первым же шагом своим – прощение пленных – привлек на свою сторону большинство киевлян. Хитрец знал, завтра эти пленные могут его ратниками стать. Еще неизвестно, кому было выгоднее это «прощение» – киевлянам или самому князю. Может, ему-то оно и было нужнее.

Пока братья живы – будет шататься под ним киевский столец, именно поэтому он не хочет забирать из Новгорода жену Ингигерду, окрещенную Анной. Да и к тому же она беременна, а в таком положении княгине волнения и переполохи вроде киевского пожара ни к чему. Перед самым отъездом новгородцев Ярослав призвал к себе Вышату.

– Знаешь что? Увези-ка ты в Новгород эту драгоценность, жену Святополкову.

– Почему? – удивился тысяцкий.

– От греха подальше. Вон видишь, из-за Борисовой бабы пол-Киева выгорело.

– Думаешь, Святополк напасть решится?

– Ежели б только Святополк, она же дочь Болеслава. А этот поляк посерьезней, однако, будет. Этот драться умеет. Поручи ее заботам посадника, да предупреди, что заложница она, пусть не прозевает, как мы прозевали Борисову. Только этак я пока и смогу Болеслава за горло держать.

Ушли новгородцы, увезли с собой полонянку княгиню Ядвигу.

Киев зализывал раны. С утра до вечера стучали топоры на бывшем пожарище, отстраивались церкви, сгоревшие при набеге печенежском. Рубились новые клети, амбары, терема. Целая свора данщиков разъехалась по княжеству сбирать ежегодную дань для великого князя. Самому Ярославу Владимировичу уезжать из Киева было нельзя, потому что город все время жил под страхом нового нападения и не спешил меч на стену вешать.

Вначале зимы наконец выяснилось, что Святополк в Польше готовит поход на Киев. Ярослав собрал вятших людей для совета, сообщил о нависшей над ним опасности, спросил:

– Ну так что ж делать будем?

– Надо бы упредить его – по весне выступить к Берестью, – посоветовал Будый.

– Но с ним наверняка в союзе будет Болеслав, – заметил Блуд.

– Не то что в союзе, а Болеслав будет во главе, а это вам не Святополк, – сказал Анастас. – Чехию вон заглатывал, не давился. Кабы не германский император, ее бы уж и в помине не было.

– А может, и нам того императора в союзники призвать? – предложил Будый.

Эта мысль воеводы понравилась Ярославу. Надо было снарядить посольство. Но кого послать? Киевлянам он не доверял. Они еще вчера служили Святополку и по пути к императору могли вполне заехать в Гнезно к Болеславу и рассказать обо всем. Нет, киевлянина посылать нельзя. Надо снаряжать новгородца. И Ярослав послал гонца в Новгород за Вячкой, вполне понимая, что казначей явится не с пустыми руками. В письме к Вячке он так и написал открыто: «…прихвати с собой кун довольно, дабы ты, как мой посол, не ударил лицом в грязь перед императором».

Вячко не ударил лицом в грязь и перед Ярославом Владимировичем, привезя ему пятьсот гривен, которых хватило бы и на три посольства. Вот что значит преданный человек.

– Как, бояре-то не топырились? – спросил его Ярослав.

– Топырились, конечно. Где, мол, его слово? Выход простил, а сам опять кун просит.

– А ты?

– А я говорю, разве он куны просит? Ему надежный посол нужен к императору. Он лишь на нас положиться может, дурни. Вот и просит снарядить посольство.

– А что посадник?

– Константин Добрынич тоже меня поддержал, сказал: пятьсот гривен – это не две тысячи.

Но особенно порадовал Ярослава Вячко тем, что, помимо кун, привез с собой шубу соболью в подарок императору.

– Ай, молодец! Ай, умница! – радовался князь, готовый расцеловать казначея за догадливость.

И даже в сопровождение Вячке князь не дал ни одного киевлянина, выделив ему для этого тридцать варягов, вооруженных до зубов и готовых всегда вступить в драку.

Уехал Вячко по снегу, а воротился в весеннюю распутицу, похудевший, загорелый, и привез хорошие новости.

– Германский император Генрих Второй обещал тебе, князь, помощь против Болеслава.

– Как он принял тебя?

– Принял хорошо. Шубу взял, она ему очень понравилась, велел передать тебе за нее благодарность, а главное – поздравления с вокняженьем в Киеве. И сказал, что в его лице русский князь всегда найдет поспешителя в борьбе с этим польским толстяком. Он так Болеслава назвал…

– Хорошо. – Ярослав потер руки и взглянул на своих советников. – Император признал законность моих прав на великое княженье. Это очень хорошо, Вячко. Как он обещал помочь мне?

– Он сказал, чтоб ты ныне, князь, в червень[117]117
  Червень – июнь.


[Закрыть] выступил к Бугу, туда подойдет император, и вы вдвоем выпустите из толстяка дух.

– Он еще и шутник, – засмеялся Ярослав.

– Он сказал, что Болеслав этот у него уже в печенках сидит и он даже рад, что нашел себе союзника в лице киевского князя. И он послал тебе подарок.

– Какой?

– Вот этот кинжал. И сказал, что именно им ты выпустишь толстяку кишки.

Ярослав принял кинжал. Он был в ножнах, обтянутых тисненой кожей. Несколько раз князь полуобнажил его, пощупал остроту лезвия.

– Что ж, подарок с намеком. Спасибо императору, так мы и поступим. Ну что, Будый? Эймунд? Идем выпускать кишки Болеславу и еще кое-кому? А?

Согласие германского императора помочь в борьбе против Болеслава окрылило великого князя Ярослава Владимировича. Он стал лихорадочно готовиться к выступлению, набирать из полян ратников, вооружать их, ковать копья, стрелы, изготовлять луки.

Блуд был отправлен в другие города звать охотников на рать с поляками. Таких находилось немало. Кому ж не хочется пожить за счет князя, а коли повезет, обзавестись собственными рабами, на законных основаниях пограбить в чужих землях и вообще воротиться богатым и уважаемым человеком?

Конечно, в другое время Ярослав вряд ли решился бы идти на Болеслава Храброго. Но ныне стечение благоприятных обстоятельств подтолкнуло его на этот шаг. Во-первых, Святополк, зовущий своего тестя в поход на Киев.

Это была главная причина для подготовки. И потом, для чего ж были наняты варяги, на которых уходит более половины всех собираемых кун? Ну и конечно, сильный союзник, неожиданно свалившийся едва ли не с неба. Уж вкупе с императором они в два счета разделаются и с тестем, и с зятем его.

После любечской победы Ярослав поверил в свои силы и возможности. Блуд, воротившийся из поездки по городам, пожаловался Ярославу:

– В Овруче князь Святослав не разрешил набирать охотников.

– Почему?

– Говорит, у меня и так людей не густо, некому землю орать.

– А ты сказал ему, что это я послал тебя?

– Сказал.

– А он?

– Говорит, в Киеве людей раз в десять более, чем у меня, из них и набирайте желающих.

– Ты слышал, Эймунд, как яйца стали курицу учить?

– Слышал, князь. Но ты не расстраивайся, яйца и разбиться могут.

Ну, как тут не порадоваться за варяга-хозяина, с полуслова все понимает. И ведь «побьет яйца-то, побьет» и вину на себя возьмет, мол, я так понял, виноват. Хороший Эймунд воин, догадливый.

Лето – лучшая пора для выступления в поход, о корме для коней заботиться не надо.

Во второй половине червеня, как условились с императором, Ярослав выступил с полком на заход, оставив воеводой в Киеве Блуда и Яна Усмошвеца с невеликой дружиной.

– Придут печенеги, затворитесь, отсидитесь. К стенам только не подпускайте, – наказывал Ярослав воеводе.

– Я могу на вылазку пойти, отогнать, – сказал Ян. – Когда Владимир Святославич в болгарах был, они тоже являлись. Мы с Поповичем прогнали.

– Ну то было тогда. А сейчас лучше отсиживайтесь, – приказал князь. – В те времена ты молод был и силен.

Он не доверял Яну. Пойдет на вылазку да еще и перекинется к Борису. Все они, служившие Святополку, не вызывали у Ярослава доверия. В глубине души он и Блуду не верил до конца, памятуя, скольким господам тот служил на своем веку.

Когда Ярослав прибыл с войском в Овруч, князя Святослава во дворце не оказалось.

– Где Святослав? – спросил дворского.

– Князь вместе с сыном на ловах.

– Т-так, – нахмурился Ярослав и отчего-то выразительно взглянул на Эймунда. – Земле поляки угрожают, а князь на ловах бавится. Вот тебе и яйца.

Дворский не понял: при чем тут яйца? Но кому говорилось, тот понял.

– А где он на ловах? – спросил Эймунд.

– За кривой березой.

– Где эта твоя кривая береза?

– Поедешь прямо на юг, минешь болото о правую руку, на южном краю толстая береза стоит: вот так искривлена. Ежели пойдешь, куда кривуля кажет, как раз на них и натыкаешься.

– Людей много с ним?

– Нет, один ловчий, там перевесы у него.

Эймунд, прищурясь, взглянул в глаза князю: ну, мол, приказывай.

– Съезди-ка, Эймунд, – сказал Ярослав. – Позови брата, поговорить надо.

– А ежели не схочет?

– Уговори. Да один-то не езди, возьми с собой Рагнара, не ровен час, наткнетесь на зверя или бродней.

Эймунд с Рагнаром уехали. Воротились лишь под утро. Дворскому Эймунд выговорил:

– Ежели не знаешь, где князь, нечего было городить про кривую березу.

– Он мне так сам сказал, будем, мол, на перевесах за кривой березой.

– Сказал, сказал. Нет его там, не нашли. Вместо отдыха всю ночь в дебрях проплутали.

После обеда, когда выехал полк из Овруча, Ярослав, присматриваясь к Эймунду, ехавшему рядом, спросил:

– Что вы, и впрямь не нашли Святослава?

– Обижаешь, Ярослав Владимирович, обижаешь, – скривил рот в усмешке варяг.

«Что же он с ним сделал, сукин сын?» – подумал Ярослав, догадываясь о содеянном, но не желая слышать подробностей. Хотя, конечно, было б любопытно узнать. Но варяг словно подслушал мысля князя:

– О том ведает лишь трясина, князь. А боле никто и никогда.

Больше об этом Ярослав разговора не затевал. Он ничего не слышал, он ничего не знает. Главное, одной заботой меньше стало. Надо о грядущих думать.

У тестя

Появление Святополка в Гнезно в сопровождении нескольких милостников удивило Болеслава:

– Сынок, каким ветром?

– Горьким, отец, очень горьким, – отвечал Святополк, пряча глаза.

– Ярослав? – догадался тесть.

– Он самый. Привел варягов, новгородцев, ладожан… Напал внезапно, мы и исполчиться не успели, в сорочках дрались.

– А где Ядвига?

– Ядвига, – вздохнул Святополк, – в Киеве, в плену.

– Да. Неладно вышло, неладно, сынок. Ну да что делать? Будем выручать и стол твой, и жену, чай, не чужие.

Нет, Болеслав не стал корить зятя за потерю престола и жены. Где-то в глубине его сознания мгновенно случившаяся беда уравновесилась потаенным: «Значит, червенские города моими будут».

С некоторых пор князь Болеслав Мечиславич Храбрый вбил себе в голову мысль объявить себя королем. Возможно, с того времени, когда удалось добиться утверждения в Гнезно архиепископии. Дело было за малым, надо было увеличить владения Польши до приличествовавших королевству размеров. И червенские города с прилегающими землями очень были бы кстати. И тогда б можно было короноваться без оглядки на папу да и на императора, чай, своих епископов умаслить Болеславу ничего не стоило. Коронуют как миленькие, провозгласят. Куда денутся, небось с его копья кормятся.

Правда, старая вещунья Зика нагородила Бог весть что.

– Не гонись, голубь, за венцом златым, – говорила, глядя на ладонь князя.

– А отчего не гнаться-то, карга?

– Так ить придавит он тебя.

– Меня-а, – смеялся Болеслав, охлопывая свой пышный торс. – Что мелешь, дура?

– Так то не я, голубь, не я, а длань твоя молвит. Я лишь читаю, что в ней написано.

– Что там написано?

– Тут написано, что алкаешь ты венца златого, королевского.

«Угадала карга. Ишь ты».

Но вслух подстегнул:

– Ну и что?

– А то, как обвенчаешься, тут к тебе и смерть явится.

– Не каркай, дура!

– Сам же просил поворожить, сказать всю правду. А ругаешься. Нехорошо такому соколу старую ворону клевать. Не к чести.

Оно и правда, будь эта Зика помоложе, пришиб бы, а о старуху не хотелось князю рук марать, но пообещал:

– Ежели врешь, карга, как вошь раздавлю.

– А зачем мне врать-то, голубь? Кака корысть? Я и так поперед тебя на небо вскочу.

И верно, через год умерла вещунья. А Болеслав на семь лет ее пережил, но умер, как и предсказала Зика, сразу, как королем провозгласился.

Слушать надо старших, слушать, не с куста ведь слово-то берут – с неба.

Чтоб пойти на Киев, надо не только ратников собрать, но и со спины обезопасить себя, с императором Генрихом II уладить дела.

Собрав ближних бояр на совет, Болеслав говорил:

– Генрих на меня сердце держит, дескать, я когда-то сторону его брата Бруно взял в его претензиях на Богемию. Коли б знал я, что Бруно с его союзником Генрихом Швенфуртским слабаками окажутся, разве б я вступился за них? И теперь вот мне мир с императором хотя бы на год-два нужен, как к нему подъехать?

– Надо через императрицу попробовать, – посоветовал Горт.

– Через Кунигунду?

– Ну да. Генрих от нее без ума, на других баб и смотреть не хочет. Ежели Кунигунду удастся уговорить, он ее послушает.

– Пожалуй, так и придется. Надо ей какой-то подарок приготовить. Но какой?

– Женщины, они до украшений падки. Какое-нибудь ожерелье, браслет.

– Этого добра у нее, поди, хватает. Надо, чтоб такого у нее не было.

– А что, ежели, знаешь… – Горт несколько задумался, – …знаешь, золотую ладанку с волосами святого Войтеха. А?

– Пожалуй, это знатный подарок. Они оба чтут святого Войтеха, из-за его мощей император и согласился на архиепископию у нас. Тут ты, Горт, прав. А самому Генриху хорошего жеребца, под арабским седлом с серебряными стременами.

Слушая разговор тестя с его милостниками, Святополк молчал, сумно у него было на душе. Думал о жене, матери. Как-то они там сейчас? Ну, мать-то с Ядвигой что-нибудь придумает. Или выкуп заломит тысячи в две-три или отречение от престола будет вымазживать. Так просто не выпустит. Хорошо, что Болеслав в помощи не отказывает, так и сказал: «Дождемся лета, пойдем Ярослава из Киева выгонять. Расчихвостим твоего брата в два счета».

Болеслав на рати удачлив, должен Ярослава победить. Должен. В конце концов, Ядвига ему дочь родная. Из-за нее постарается тесть.

Святополк догадывается, что не только из-за Ядвиги будет стараться Болеслав, как пить дать, червенские города запросит за помощь. И ничего не поделаешь, придется отдать. Вон Ярослав посадил же варяга в Ладоге.

Охо-хо, за все-то надо расплачиваться. За все. Ничего-то за так не достается.

Когда остались князья одни, Болеслав ободрил Святополка:

– Не вешай носа, сынок. Отберем тебе Киев у Ярослава и Ядвигу воротим. Не станет же он с бабами воевать.

Цела она будет, не боись. А пока можешь вон кого из девок дворовых прилабунить. Они иные-то помягче княжон будут, послаще. Ха-ха-ха.

Посольство к германскому императору во главе с Гортом отправилось в средине цветеня, а воротилось в конце месяца.

– Ну как? – еще не поздоровавшись, спросил Болеслав в нетерпении.

– На коне, князь, – отвечал, улыбаясь, Горт. – Мы на коне.

– Ну, слава Богу, – перекрестился Болеслав. – Как действовали-то?

– Через Кунигунду. Она от ладанки была в восторге, даже поцеловала ее. И обещала помочь, и помогла.

– На сколько лет?

– На три года. И не просто слово дал Генрих, а письменный договор о мире составили. Первый министр и подписал его.

– Ну молодец, Горт, молодец, – хвалил милостника князь, разворачивая драгоценный пергамент. – Теперь у нас руки развязаны, поворотимся на восток, ухватим Ярослава за яйца. Ха-ха-ха.

– И еще, князь, Генрих разрешил тебе нанимать в твою рать и немцев.

– Ай да Кунигунда, ай да молодец баба!

После заключения мира с императором Болеслав развил бешеную деятельность по собиранию рати. Помимо природных поляков, составивших основной костяк его полка, ему удалось нанять триста немцев, около полутысячи венгров и призвать под свои стяги около тысячи конных печенегов.

Уже в липень[118]118
  Липень – июль.


[Закрыть], узнав о приближении киевлян к границам Польши, Болеслав выступил им навстречу.

Ярослав, придя к Бугу, не стал переходить его, а ждал прихода обещанного императором отряда. А когда с другой стороны Буга явился Болеслав, киевский князь послал к нему в сопровождении трубача-бирюча переговорщика.

– Князь, – обратился бирюч к Болеславу. – Великий князь Ярослав Владимирович не хочет напрасной крови, он предлагает разойтись с миром.

– Условия? – спросил Болеслав, заранее зная, что не согласится ни на какие, раз уж настроился драться.

– Ярослав Владимирович просит выдать ему брата его Святополка.

– А что в обмен?

– В обмен мир.

Болеслав взглянул на бледного Святополка, стоявшего рядом, незаметно подмигнул ему и, оборотившись к бирючу, сказал:

– Хорошо. Я согласен. Но только голову на голову. На равноценную голову.

– Как? – не понял бирюч.

– Я вам отдаю князя Святополка, а вы мне князя Ярослава. А? И разойдемся миром. Ну?

Бирюч нахмурился:

– Но я послан с серьезным предложением, князь Болеслав.

– А я тоже серьезно тебе говорю. Обмен должен быть равным. А то вам и мир и Святополк, а мне только мир. Несправедливо. Давай в придачу Ярослава – и по рукам. А?

Отъезжая, бирюч слышал, как сзади смеялись князья с милостниками, и думал: «Смейтесь, смейтесь, скоро заплачете». Он был уверен в победе Ярослава.

А срам живые имут…

Ярослав ждал обещанной дружины императора и даже послал навстречу ей лазутчиков с наказом: «Пусть скрытно подойдут к полякам сзади и ударят, а я уже отсюда нападу».

Все складывалось почти как у Любеча – неприятелей разделяла река, и дело было лишь за немцами.

О том, что император и не собирается идти к нему на помощь, он и мысли не допускал. Раз принял подарок, раз назначил срок, значит, должен прийти, если не сам, то прислать с воеводой.

Но проходил день, другой, а о немцах ничего не было слышно. Мало того, одного из лазутчиков поляки поймали и, выведя к реке, на глазах у киевлян засунули в мешок и кинули в воду.

– Эй! – кричали весело. – Ловите своего!

– Скоро вам всем то ж будет.

Срамословили друг друга противники самыми непотребными словами, как только у них языки не отсыхали от этого словоблудия. Но нападать первым никто не решался, хотя на словах друг дружке обещали и «издохнуть», и «лопнуть», «разорваться», «утонуть в дерьме», ну, конечно, и родимого бога не забывали: «Каб Пярун вас треснув!»

Дернула однажды нелегкая самого Болеслава подъехать на своем Велесе к самой реке. И оказавшийся в это время на другом берегу Будый закричал:

– Эй, пшек пузатый, давай сюды, мы те брюхо-то палкой проткнем.

Ежели кто из мизинных мог бы стерпеть такое, а то и более срамное, но не князь Болеслав с его честолюбием и самомнением. А Будый не унимался:

– Что, брюхатый, в порты наложил? А? Так спустись, спустись к речке, отмой, а то провоняешься.

– Нет, – молвил Болеслав, обернувшись к своим милостникам. – Может, вам все равно, как меня позорят. Но я терпеть не намерен.

– Ну, давай, давай, трусло несчастное, – подзадоривал Будый.

– Вперед, Велес, – сказал Болеслав и направил коня в воду.

Будый смолк, а потом, увидев, как следом за князем ринулись в воду и другие воины, побежал в лагерь, вопя:

– Поля-я-я-ки-и-и!

Из такого его крика вполне можно было заключить, что у самого Будыя в портках нехороший дух появился.

Тревога, поднятая воеводой, застала киевлян врасплох, они как раз только разложились у костров, сняв с них котлы и собираясь кашу со шкварками есть. И вот тебе сполох! Вместо ложек надо за копья и мечи хвататься.

А поляки уже вот они – выскакивают из реки вершними с саблями наголо. Болеслав, выскочив на берег, старался не упускать из виду срамослова, оскорбившего его. Beлес мчался по разворошенному, словно муравейник, лагерю. Болеслав длинным своим мечом успевал доставать по обе стороны. Кем-то пущенная ему встречь сулица угодила в наплечье и застряла там меж пластин, но тела не достала. Несколько стрел отскочили со звоном от нагрудных пластин бахтерца.

У киевлян кони оказались в поле, и им пришлось вступить в бой пешими. Лишь у коновязи рядом с княжеским шатром было несколько коней под седлами.

И для Ярослава Владимировича нападение врага посреди дня оказалось неожиданным. Заслыша шум и крики, он вместе с Эймундом выбежал из шатра: на них летел с выпученными глазами Будый.

– Напали поляки! – орал он.

– Подымай своих, дурак, – приказал Ярослав и обернулся к варягу: – Эймунд, где твои головорезы?

– В лес унесло по малину.

– Гони за ними! Да живо же!

Эймунд вскочил на коня, помчался к лесу. Ярослав сел на своего, гридни-телохранители тоже прыгали в седло.

Сеча шла почти по всему лагерю, киевляне отходили, и Ярослав понял, что и с ним происходит то же, что случилось под Любечем со Святополком. Он не знал, кому отдавать приказания, потому как возле не было ни воеводы, ни тысяцкого. Будый исчез столь же внезапно, как и появился. Но если Ярослав потерял его из виду, то Болеслав почти ни на мгновение не упускал из поля зрения остроконечный шишак срамослова и упорно пробивался к нему.

Шипела опрокинутая из котлов каша, звенело, скрежетало оружие в руках дерущихся, где-то истошно кричал раненный в живот, храпели озверевшие, испуганные кони, матерились, хрипели, сцепившись в рукопашной, бойцы.

Увидев недалеко от себя Святополка, Болеслав крикнул ему:

– Вели печегенам отогнать их коней. Скорей! Не давать им садиться в седла!

Для Святополка это было лучшее, что можно было придумать в его положении. У него никак не поднимался меч на киевлян, ему казалось, что он всех их знает, что в прошлом году под Любечем они, именно они, защищали его от новгородцев, наседавших со всех сторон. Как же рубить своих?

И если кто-то наскакивал на него, он старался лишь отбиться от наскока, крича при этом:

– Ты что, дурень, не узнаешь?

Некоторые узнавали: «О, князь!» – и отскакивали, убегали прочь. И он не гнался за ними. А получив приказ от Болеслава скакать к печенегам, даже обрадовался.

Болеслав же, словно коршун, наметивший жертву, пробивался к Будыю: «Нет, милый, от меня уж не уйдешь. Я те покажу, поганец, шпека пузатого, ты у меня повертишься на вертеле».

Бедный Будый уже понял, за кем гонится эта пузатая туша, он, словно заяц, метался по полю, стараясь исчезнуть, раствориться среди дерущихся. Даже сбросил с себя свое желтое корзно, полагая, что именно оно выделяет его среди других. Однако преследователь не потерял из виду его блестящий шлем с шишаком. Но если б Будый даже догадался, что именно шлем выдает его, он бы вряд ли осмелился его скинуть, так как он вполне защищал его непутевую голову и уже трижды выдержал удары, свалившиеся на воеводу.

Ярослав в сопровождении своих гридней носился из края в край поля, пытаясь хоть как-то ободрить свое расстроенное войско. Увы. это ему плохо удавалось. В одном месте его едва не захватили в плен поляки, и гридни с большим трудом отбили великого князя.

– Надо уходить, князь, – посоветовал один из них.

– Ты что? С ума сошел?! – закричал Ярослав, чувствуя, что сам начинает сходить с ума.

«Сволочь император, чтоб ему подавиться той шубой. Лучше б не обещал, я б не надеялся», – думал князь, чувствуя, как к горлу подкатывает горечь слез и рвущиеся наружу рыдания сотрясают грудь.

– Гад. Сволочь. Гад, – бормотал он и только сам же и понимал, к кому это относится.

Будый, поняв наконец, что нигде на поле укрыться не сможет от преследователя, решил спрятаться в кустах, оставив поле брани. Но тут-то, на открытом пространстве, его и настиг неумолимый Болеслав. Первым ударом Болеслав сбил с Будыя шлем, едва не оторвав ему вместе с ним голову. Хорошо, что подопревшая кожаная застежка оборвалась, и шлем со звоном покатился на землю. Будь застежка покрепче, вместе со шлемом могла бы и голова оторваться, настолько сильным был удар.

Увидев меж обнажившихся лохматых седин лысину, Болеслав не стал наносить последний, смертельный удар. Нет, не жалость остановила его и не великодушие к поверженному врагу, а гордость, не позволявшая в единоборстве воспользоваться своим преимуществом. И кроме того, ему захотелось увидеть лицо оскорбителя.

– Стой, срамец, – крикнул Болеслав, соскакивая с коня. – Я хочу видеть, как проткнешь ты мне брюхо. Ну!

– Прости, князь, – залепетал было Будый, но Болеслав оборвал его:

– Обнажай меч, засранец!

И чтоб уж быть во всем на равных, князь снял шлем и водрузил его на высокую луку седла. Выдернул сулицу из наплечья, отбросил.

– Деремся! Ну! – рявкнул так, что Будый вздрогнул.

Будый вынул меч. Взвизгнула сталь сошедшихся клинков. С первых же ударов воевода понял, что князь намного искуснее его и если не убил сразу, то лишь потому, что захотел поиздеваться над ним.

– Убивай, что ли, – просипел Будый осевшим голосом.

– Успеешь, срамец, успеешь на небо. Дерись же, гад, дерись, не распускай слюни.

Чтобы хоть как-то ободрить уже смирившегося с концом противника, Болеслав позволил ему раза два-три достать его.

Но пора было и кончать. Улучив момент, Болеслав вонзил меч промеж блях бахтерца прямо в живот. Будый охнул и, выпустив меч, повалился. Он был жив, но Болеслав не стал добивать его. Вложив меч в ножны, снял с луки седла шлем, надел его и, сунув ногу в стремя, взлетел в седло. И поехал прочь, оставя умирать несчастного. Уже никакое чудо не могло спасти воеводу.

Киевляне меж тем разбегались. И варяги, явившиеся наконец на поле брани, убедившись, что битва проиграна, сочли за лучшее повернуть обратно в лес. Однако поляки все верхами догоняли многих и рубили без всякой пощады, очевидно, как и князь их, мстя за срамословие.

Великий князь Ярослав Владимирович в сопровождении нескольких гридней скакал до самой ночи все дальше от поля позорища. И на ночлеге, где остановились, они не чувствовали себя в безопасности, но надо было дать передых коням. Им слышались какие-то крики, топот коней – и они даже огня не разводили.

Лишь на следующий день догнал их Эймунд с двумя варягами.

– Что там? – спросил его Ярослав.

– А-а, – отмахнулся варяг выразительным жестом, означавшим одно: плохо, очень плохо, лучше не спрашивай.