Текст книги "Степь. Кровь первая. Арии (СИ)"

Автор книги: Саша Бер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 46 страниц)

Он не просто обратился к ним именно так. Ещё проснувшись утром в траве за чьей-то баней, весь мокрый, не то от росы, не то от ночного дождя, трясясь от холода и с дикой головой болью, первое, о чём он подумал это о том, что пришло время действовать. Смерть матери натолкнула его на мысль, что это не просто очередная пакость арийских жрецов, это знак. Знак свыше, толкающий, подстёгивающий его к решительным действиям, заканчивающий всякие подготовки и развеивая нерешительность в ожидании будущего. Он вдруг понял, что пора и он был готов. Судьба оставляла его в одиночестве и лютой злости, только для того, чтоб он выполнил своё предназначение. Сидя в задумчивости у костра, он неожиданно вошёл в ледяное состояние бога и пришёл к пониманию того, что готов. Наконец-то ему удалось заглянуть в будущее своё и своих ближников и понять, что и как ему надлежит делать. Оставалось привести в готовность свою главную, в этом деле силу – его окружение. Ближники должны были не только поверить в него, но в большей степени в самих себя, своё предназначение. Индра долго думал о том, что и как скажет, понимая, что от этого будет зависеть очень многое, если не всё. Сейчас он уже не сомневался ни в своей избранности, не в судьбе будущего мира людей, ни в том, что рано или поздно, но он станет богом! Он знал теперь это абсолютно точно, и знал, как это нужно сделать. Перестав верить в богов вообще, он уверовал в самого себя. Осталось поднять за собой своих людей, не веривших во всё это. Но сейчас сидя у костра он нашёл простое и удобное, и вместе с тем неожиданное решение, которое он и решил воплотить в жизнь немедленно.

Ближники поначалу никак не отреагировали на это необычное обращение. Они вообще с опаской и исключительно искоса смотрели на атамана, прекрасно помня его вчерашнее буйство и сейчас, впрочем, ничего хорошего от него не ждали. Тем не менее, Индра продолжал:

– С вами говорит не обезумевший от горя атаман. С вами говорит разум бога.

И на это реакции от плотно сидевших у костра, опять не последовало. Как обычно, несмотря на красноречивые увещевания атамана о будущем их божественном предназначении, конечно, грели самолюбие, но все вполне трезво отдавали себе отчёт, что это не соответствует действительности. Попросту говоря, слушали охотно, с воодушевлением, но не верили не единому его слову. Было такое ощущение, что в этот момент все как один думали именно об этом, ибо от того, что сказал атаман дальше, все одновременно встрепенулись, как по команде.

– Мне плевать на то верите вы мне или нет, – так же грустно и устало продолжил Индра, – для меня куда важнее, чтобы вы поверили в самих себя. Чтобы каждый из вас поверил в то, что он сможет быть будущим богом. Я не призываю вас становиться богами в прямом смысле этого слова и перебираться жить на небо. Мы должны стать богами для арья, как когда-то стали чёрной нежитью для Дасу.

Индра оторвал взгляд от трепещущегося пламени костра и плавно обвёл им всех присутствующих. Все, как один, с каким-то недоумением смотрели на него. Индра поменял тон на привычно холодно-повелительный и продолжил уже резче и чётче:

– Смерть моей матери – это знак свыше. Это говорит о том, что нам пора снимать чёрные шкуры и одевать золотые одежды. Мы выросли из мальчиков, прячущихся по лесам. Нам пора прекращать быть пуганными. Пора заставить всех бояться нас по-настоящему, как принято боятся богов, всемогущих, но милостивых.

Дальше атаман подробно, в мелочах, как только он один, пожалуй, и мог, начал объяснять конкретный план действий. И только тогда, когда все эти высокопарные слова стали обрастать "мясом" конкретных планируемых действий, ближники у костра ожили. В их глазах заблестел азарт. Со всех сторон посыпались предложения, дополнения, идеи. Они поняли, что им предлагается не становиться богами в прямом смысле, а разыграть спектакль, сыграть роль богов, а это совсем другое дело и как раз по ним. Они с детства все вместе только этим и занимались – дурили другим головы своими маскарадами и розыгрышами. Все последние годы они планомерно выстраивали у жителей Страны Рек свои образы нежитей, а теперь предлагается создать из себя нечто крупнее планом – богов, только и всего. Они вдруг поняли, осознали и поверили в то, что идея властвовать над миром аров, не такая уж невыполнимая, наоборот, вполне досягаемая. После этого круга, который с небольшими перерывами длился почти весь день, каждый из ближников уходил к своему жилищу с гордым осознанием того, то он действительно кто-то такой, кто может быть выше всех остальных. Каждый в душе уносил с собой такие сладкие фантазии беспредельной власти над всеми теми, к кому он так тянулся с беспросветных низов своего детства.

Следующий день, третий и последний день праздника Трикадрук, выдался на удивление солнечным и тёплым, что было расценено, как ещё один доброй знак в общую копилку. Тридцать колесниц, украшенные тонким листовым золотом, кони, на которых были наброшены белые накидки, так же сплошь усеянные золотыми бляхами и наездники – Маруты с ног до головы блиставшие золотом, вылетели из лесного прохода, и выстроившись в боевой клин, быстро унеслись в степь на встречу будущей славе и могуществу.

Отряд колесниц, обойдя праздничное поле глубоко по тылам, зайдя на шатровый городок со стороны противоположной от солнца, сгруппировался, перестроился и начал атаку оцепления по привычной уже для них тактике драконьих крыльев, так, как они обычно окружали баймаки речников, прижимая их "крыльями" развернувшегося клина к реке. Сейчас надо было сделать то же самое, но замкнуть оцепление полностью в кольцо. Стражники, стоящие в оцеплении со стороны нападения, первыми увидели зарево на горизонте. Поначалу они приняли увиденное лишь, как нечто необычное и любопытное. К ним на восторженные крики подошли войны из отдыхающей смены. Прибежали слуги от ближайших шатров и даже несколько высокородных поднялись на холм, чтобы посмотреть на то, что вызвало столь оживлённые толки на верху, но как только поднялись, спешно побежали обратно, так как к тому времени уже стало ясно, что это было за зарево. В воздухе в несколько глоток заголосили один и тот же вопль.

– Маруты!

Золотые колесницы быстро и умело охватили кольцом весь шатровый городок, согнав всех его обитателей вместе с прислугой и деморализованными стражниками на борцовский круг, снося и давя на своём пути дорогие шатры, опрокидывая котлы с варевом. Колесница Индры въехала внутрь окружения, где перед очумевшей толпой остановилась, развернулась боком, и из неё вышел "золотой" атаман в полном боевом облачении. В правой руке на ремешке через запястье болталась массивная дубина, за плечом лук с колчаном стрел. Броневой кожаный нагрудник, сплошь покрытый тонкой золотой пластиной так, что грубой кожи под ним и видно не было. Со стороны складывалось впечатление, что весь доспех из чистого золота и это производило неизгладимое впечатление на окружающих. Обе руки увешаны золотыми браслетами, на голове остроконечная золотая шапка-колпак. Его колесница сознательно заехала с противоположной стороны от солнца, чтоб ары, смотревшие на него, слепились отблесками одеяния. Индра стоял в нескольких шагах от толпы, по краям которой топтались воины с копьями, задранными вверх и люди из прислуги.

Атаман, немного постояв, рассматривая бурлящую и перепуганную толпу, издающую гул и ропот, затем громким выкриком, стараясь перекрыть мерно гудящий людской ком, спросил:

– Кто тут главный?

Толпа продолжала хаотичное броуновское движение, никак не отреагировав на его вопрос. Тогда атаман указал на ближайшего стража с копьём, яростно взревел:

– Ты?

– Неее, – заблеял тот, неистово замотав головой и стараясь вжаться в гущу стоящих за ним людей, что ему не очень-то удалось.

Через некоторое время толпа внутри заколыхалась, край её разорвался из неё вышли трое, которых Индра узнал сразу.

– А вот и папаша со своими высокородным щенками, – нарочито по-шутовски приветствовал вышедших атаман, раскидывая руки в сторону.

– Ты что себе позволяешь? – буквально взревел отец.

Толпа моментально стихла. Он был под Сомой, что сразу бросалось в глаза, и лицо его было непросто злым, а свирепым, но психологическая контратака папаши не имела успеха. Индра не испугался. Напротив, он вальяжно подошёл к нему на расстояние вытянутой руки и незаметно, левой рукой скинул петлю аркана с пояса ему под ноги. Медленно ухмыляясь он посмотрел на упавшую у ног верёвочную петлю, которая улеглась у самых ног отца почти идеальным кругом, как бы рассматривая его ноги и не меняя выражения на лице, так же медленно перевёл его на взбешённое лицо высокопоставленного жреца, который лихорадочно сжимал свой длинный посох, то и дело дёргая его, порываясь применить в действии. Индра отпустил дубинку, и та повисла ремешком на запястье и, ухватив отца за грудки освободившейся рукой, резко подтянул его к себе в плотную, заставляя его ноги вступить в расстеленную петлю, которую тот в порыве негодования так и не заметил.

– Не надо было тебе убивать мать, – буквально прошипел Индра, и выражение его лица стало мгновенно зверским, – это была твоя ошибка, за которую ты будешь платить.

Старшие сыновья, поначалу рванулись на помощь отцу, но при этих словах и выражении лица младшего, хоть и от коровы, но брата, осеклись и замерли в нерешительности. Тем временем Индра, не глядя, левой рукой, снял с пояса верёвку и бросил её назад в сторону возничего. Со стороны это выглядело так, как будто она ему чем-то помешала, и он просто избавился от неё, при этом продолжая удерживать правой рукой отца, который вцепился в железный захват обеими руками, не выпуская посох и старался оторвать его от себя. Но самый главный поединок в этот момент был глазами, сверкающими звериной яростью, налитыми кровью, который хоть и был напряжённым, но не долгим. Бросок верёвки, который все восприняли, как избавление от лишнего балласта, получился на редкость удачным и возничий, поймав её, быстро надел конец на специальный выступ, натянул поводья, развернулся и стегнув коней, помчался прочь.

– Докажи, – прошипел точно так же озверевший папаша, – щенок, сучье отродье, в говне рождённое. Ты на кого руку поднял.

С этими словами он попытался ударить своего коровьего сына посохом в лицо, но тот был готов к этому и перехватил удар левой рукой, жёстко зафиксировав эту расписную палку. Вторая рука отца скользнула в складки одеяния, что-то нашаривая в суматохе. Там наверняка был спрятан нож, но он не успел. Колесница уже набрала ход, верёвка натянулась и дёрнула его за ноги так, что Индра даже не успел сообразить, как стоящий перед ним враг буквально исчез из его рук, громко звякнув, притом в прямом смысле этого слова, головой об землю, что наверняка уже само по себе было смертельно. Обмякшее тело безвольной куклой, вышибая из земли пыль и мелкие камешки, подпрыгивая на кочках, понеслось прочь от сборища на вершину холма. Индра даже не оглянулся. Посох вырванный из рук отца, остался в его руке. Он оттолкнул от себя эту палку, выказывая к этому предмету презрение и брезгливость, отряхивая ладони, как от грязи. Посох с бряканьем упал, как раз между двумя высокородными братьями, за которыми Индра внимательно наблюдал, лихорадочно соображая, что с ними делать. Те, как заворожённые, ничего непонимающе следили за удаляющимся трупом отца. Они прибывали в состоянии шока от увиденного. Всё произошло на столько быстро и на столько обескураживающе не предсказуемо, нагло, что их состояние несколько ударов сердца нельзя никак больше назвать, иначе как оторопь. Индра спокойно, не совершая резких движений, стараясь не спугнуть этих двоих ошарашенных, снял с плеча лук, вложил стрелу и буквально в упор вогнал её в глаз старшего. Стрела гулко стукнулась о череп изнутри, а тело, задрав руки вверх, опрокинулось и с грохотом рухнуло на спину. Следующая стрела прошила второго брата между лопаток, когда тот, завыв, упал на колени, припав головой к земле и закрывая её руками. Только сейчас Индра понял, почему был слышан лязг папашиной головы о землю и гулкий "бум" стрелы о череп. Вокруг стояла мертвецкая тишина. Народ, похоже, даже не дышал. За спиной послышался грохот возвращающейся колесницы. Она подъехала, так же развернулась за спиной атамана и замерла, пофыркивая разгорячёнными лошадьми. Индра обернулся, подошёл к ней, вылавливая привязанную верёвку и подтягивая остатки папаши. В петле было только два огрызка ног, притом одна нога оторвалась в районе тазобедренного сустава, а вторая, почему-то по коленному. Он приподнял обрывки за верёвку и с силой зашвырнул их в толпу. Передние аж завизжали в ужасе и кинулись в стороны. Отчётливо пахнуло фекалиями. Индра опять сделал несколько вальяжных шагов в направлении стада людей и ещё раз спросил тихим, ледяным тоном:

– Я повторяю свой вопрос. Кто здесь главный? – и тут же переходя в буквальном смысле на рёв, проорал, – а я не люблю повторять дважды!

Он махнул рукой, и дождь стрел впился в плоти крайних по всему кругу. По предварительной договорённости били только слуг, но из леса стоящих пик, несколько упало на землю. Как выяснилось позже, воинов не били, они просто со страху побросали своё оружие. Подобный метод вопрошания возымел действие. Толпа вновь забурлила, панически заголосила, расступилась, и к Индре вышел Накрутху – верховный жрец города. Он был преклонного возраста, почти совсем седой, лишь бледно рыжая борода сохраняла свою окраску, хотя тоже была с изрядной проседью.

– Я верховный жрец Накрутху, отец этого народа и города, – начал старик обречённо, спокойно, хотя волнение его выдавалось во всём, но атаман заметил и то, что жрец прилагает не дюжие усилия, чтобы с этим волнением справиться. Он опёрся на свой посох обеими руками и посмотрев Индру прямо в глаза, спросил, – чего ты хочешь?

Индра специально выдержал паузу, рассматривая жреца, как будто видел его впервые, хотя так близко, действительно впервые, и своим фирменным, тихим, холодным, повелительным голосом, ответил:

– Я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. На этот раз повторять я не буду уже точно, – и он указал на лежавшие за спиной жреца трупы.

Жрец смотрел себе под ноги и не стал оборачиваться.

– Никто не имеет права безнаказанно убивать людей, – напряжённо тихо начал Накрутху, – ты покрыл себя не смываемой нечистотой. Боги покарают тебя.

На что Индра ответил сразу, низким вибрирующим голосом, от которого у него самого, что-то внутри заколыхалось и защекотало, входя в резонанс.

– Я и есть бог!

Жрец встрепенулся, вскинув взгляд на Индру и обмер. Рот и глаза его распахнулись, ноги подкосились, и он буквально сполз по посоху, встав перед атаманом на колени. Индра в этот момент буквально упивался своей силой и могуществом, он физически чувствовал, как ледяным взглядом выжигает или вернее вымораживает мозг этого старика. Внутри головы растекался холод, вязкий и липкий. Сверкая золотом на солнце, вокруг него образовался светящийся ореол, который в купе с ледяным вымораживающим взглядом сыграли с верховным жрецом дурную шутку. Он чуть было не лишился чувств, а может быть и жизни. Сила, с которой давил на него Индра была действительно божественная по людским меркам и смертельно опасна для простого человека. Накрутху выпустил посох, брякнувший рядом с Индрой на землю, и обеими руками закрыл лицо, мокрое от выступившего холодного пота и вместе с тем пылающее жаром. Ему вдруг стало тяжело дышать, и резко навалилась усталость, делая всё тело вялым и не послушным. Индра продолжал говорить, но этот жрец, похоже, уже ничего не слышал и тем более ничего не понимал. Тем не менее, атаман продолжал уже для всех, испепеляя силой взгляда сначала передние ряды, затем следующие, а, в конце концов, всё сбившееся стадо встало перед ним на колени.

– Я верховный атаман богов – Индра, сошедший на землю, чтобы править вами по праву сильного и справедливого. Я верховный атаман всех народов арья поведу вас в светлое будущее, но поведу не всех, а только тех, кто пойдёт со мной. У тех же, кто усомнится во мне не только будущего, но завтрашнего дня не будет. Завтра, когда Сурья взойдёт в свою наивысшую точку неба, я войду в город со своей божественной свитой и начну править, судом судить и награждать. Завтра в полдень я посмотрю, кто и как встретит своего нового бога.

Здесь он остановился и посмотрел куда-то вглубь стоящей на коленях толпы.

– Это касается и жителей Страны Рек, – продолжил он, отыскав в толпе речников, – те, кто присягнёт мне, богу Индре, как воплощению Отца Неба на земле, я дарую долгую и счастливую жизнь, тот, кто не захочет в это уверовать, будет уничтожен.

Оглядывая речников издали, он вдруг остановил свой взгляд на здоровом, мохнатом мужике, явно из артельных атаманов и в его мозгу отчётливо прозвучало имя "Пани".

– Пани! – громко окрикнул его Индра.

Тот никак не отреагировал, но вот окружение своим поведением выдало его с головой.

– С тобой разговор отдельный. Ты, – он сделал паузу и буквально впился в него глазами, – чтоб заслужить моё покровительство, выдашь мне все три беспризорных бабняка. Это моя добыча! Если нет, то я пресеку корни всех шести родов, что ты прячешь, вырезав яйца, начиная с новорождённых, и заберу в коровы все шесть бабняков. Я всё сказал.

С этими словами он величаво медленно вернулся к колеснице, вскочил и все Маруты, как один, пришли в движение. Они так же быстро исчезли с праздничной поляны, как и появились.

На следующее утро, после очередного разгула, протрезвев, он получил от Шумного ещё одну неприятнейшую новость: в порыве ярости он убил свою жену, которую позже нашли в реке, среди камыша. Высушенный и истощённый морально и физически событиями последних дней, эту новость воспринял абсолютно никак на неё не реагируя. Он просто съездил с Шумным к реке, опознал труп. После чего тупо посидел какое-то время неподвижно, смотря на огонь священного костра и по логову пополз слух, что атаман свихнулся, но на удивление всех, через некоторое время, он уже руководил приготовлением к походу в город, прежним атаманом.

Она.

Клип двадцать девятый.

Бабья Слава.

Идея поездки на праздник Трикадрук к арам, не понравился Зорьке изначально. Всё в её душе упиралось ногами и руками против. Но лишь заикнувшись о том, чтоб остаться с ребёнком и получив однозначный отказ, после чего Зорька впервые пожалела, что взяла мамку для Звёздочки, смирилась с неизбежностью и стала собираться. Тем более муж пожелал, чтоб она выглядела лучше, чем на свадьбе и Зорька поняла, что должна каким-то образом ослепить, оглушить и парализовать весь тот сброд, что там соберётся. Раз атаману это было зачем-то нужно, значит она должна это сделать. Хотя страх первого публичного выхода за пределы охраняемого леса её серьёзно напрягал до мандража во всех конечностях. Она наряжалась, прихорашивалась и вместе с тем упорно загоняла себя в состояние ведьмы, но на этот раз ей была нужна не только сила гнуть баб чужеродных, но и согнуть мужиков, а она знала лишь одну силу на которую это зверьё поддавалось бы – это сила бабьей Славы, но Зорька не знала, как её со своими способностями достать и применить. Эта неуверенность в себе была похуже страха выхода на беззащитное пространство, где дичь, в виде её, будет разгуливать меж толпы охотников. Обдумывая и проигрывая в голове все возможные варианты, она пришла лишь к одному: ослепительная Слава была нужна позарез. Только с помощью её можно будет обворожить убийц, а то что они непременно будут, она даже не сомневалась и это для неё было, как само собой разумеющееся. Только этим она могла защитить себя. Зорька никак не могла взять в толк того, зачем они туда едут, на кой ляд атаману сдался этот выезд, считая эту затею крайне опасной и попросту ребячеством. У неё даже мелькнула мысль о том, что он решил использовать её, как жертву или приманку, мол её убьёт, а он такой весь убитый горем устроит там конец света.

К её кибитке, стоявшей на колёсах, пристегнули лошадей и она, усевшись на лежак, потряслась в полную неизвестность. Эта изначально прилипшая идея с активацией, огромной, всех поглощающей Славы, не давала ей покоя всю дрогу. К кому она только мысленно не обращалась за помощью и в первую очередь просила подсказку у Хавки. Ну не могла она поверить в то, что все её бросят, когда помощь так нужна. Хоть маленькую под сказочку, хоть намёк.

Вскоре она измотала себя самоистязаниями так, что устала и обессилила, уже смерившись с тем, что всё пропало. Её убьют, его убьют, всех ульют. Зорька заплакала, а потом упала на лежак и заревела навзрыд. Так и уснула, несмотря на покачивание и потряхивание.

Разбудил её Индра, залезший в стоящую и никуда уже не ехавшую кибитку.

– Ты что, спишь? – прорычал он с порога.

Она села, протирая опухшие глаза и смотря на него прищуриваясь.

– Просыпайся, приехали уже. Быстро приводи себя в порядок. Утренняя Заря, тфу, корова сонная, – выдал он, произнося её кличку наигранно издеваясь, поднимая одну руку и глаза к небу.

Он тут же выскочил наружу, а Зорьку как дубиной по башке огрели, аж искры из глаз. "Вот оно!" – ликуя буквально прокричала она про себя, "Утренняя Заря. Я Утренняя Заря". Она быстро встрепенулась, похлопала себя по щекам, глядя в зеркальце и ровно сев, счастливо улыбаясь тому, что теперь она совершенно точно знает, что делать. Она закрыла глаза, расслабилась и представила бескрайний горизонт, на котором начинала только-только разгораться богиня, её полная тёска. Заря разгоралась в девичьем воображении и в один прекрасный момент Зорька почувствовала этот пылающий горизонт в себе. Такое странное, тёплое и сладостное ощущение силы света. Не объяснимое словами, но ощущаемое всем телом, будто от неё исходит свет. Она не видела, так как продолжала сидеть с закрытыми глазами, она именно чувствовала его каждой частичкой своего тела. Зорька не замечала ничего вокруг, ни шума снаружи, ни окриков, но, когда утренняя заря разгорелась в полную силу, она мысленно заставила её замереть в этом положении и открыв глаза, в которых мелькала пелена слёз счастья, осознала, что у неё всё получилось. Она встала и пошла. Нет, она поплыла, от того, что всё было так легко, воздушно, сказочно. Она не совсем помнила, как она вышла из кибитки, но то что не выпрыгивала, это точно. Она смутно помнила только то, что, когда стояла в проходе и переполненная счастьем оглядывала огромное, радужное поле с разноцветными шатрами, к ней бежали какие-то люди и кажется именно они спустили её на землю на руках. Но кто это был конкретно, не помнила. Просто не обратила внимания. Она величаво прошла по поляне, упиваясь собственным светом, который струился из неё нескончаемым потоком. Ещё из далека увидев Индру, мягко и грациозно подплыла к нему. Тот стоял почему-то с дубиной в руках, вытаращив на Зорьку удивлённые глаза и даже рот открыл, как будто в первый раз увидел и от того обалдел.

– Что это с тобой? – запинаясь спросил он восхищённо, – Как ты это делаешь?

– Муж, мой, – ответила она продолжая цвести обворожительной улыбкой, – ты же мне сам велел всех очаровать, ослепить, оглушить и обездвижить. Я лишь выполняю твоё повеление. Покажи мне мой господин, кого там нужно порвать?

Она звонко засмеялась от этого смеха, атаман с силой сжал челюсти, как будто их свело судорогой. Он обнял её, исключительно для того, чтоб не смотреть этой ведьме в колдовские глаза. Тяжело вздохнул и прошептал на ушко:

– Походи по торговым рядам. Делай что хочешь, покупай не жалея золота. Хоть весь базар с потрохами.

– Хорошо. Я тебя поняла.

Он её отпустил, и она поплыла выполнять поставленную задачу. Тут же к ней пристроились какие-то бабёнки, она не особо их запомнила. Зачем-то увязалось несколько отрядных, в полном вооружении, при луках и весь этот небольшой отряд во главе с Зорькой, двинулся в стан врага, укладывать трупы поверженных в штабеля.

Зорька величаво плыла вдоль рядов повозок, кибиток, шатров, задерживаясь лишь на миг у каждой, бросая мельком взгляд на товары, выложенные для торгов, отмечая в голове, что это перед ней, но не выражая ни малейшего интереса, как покупатель. Только чуть-чуть задерживала взгляд на ошарашенных и глуповато улыбающихся продавцах, потерявших, как один ни только дар красноречия, но похоже вообще возможность говорить. Бабы при встрече с ней глазами, прикрывали открытые рты и быстро опускали глаза в землю, почему-то все, как одна, краснея при этом. Тут на глаза Зорьке попалась арийская девочка, по возрасту кутырка на подросте. Она в отличии от рядом стоявшей с ней бабы, мамы, наверное, ни только не опустила глаз, а наоборот распахнула их ещё больше в каком-то диком восторге. Вокруг стояла такая тишина, что Зорька даже услышала её шёпот:

– Богиня.

И тут Утренней Заре пришла в голову взбалмошная мысль. Она сунула руку в кожаный мешочек на поясе, в котором были насыпаны мелкие золотые безделушки, приготовленные Индрой для того, чтоб она их выменивала на то, что понравится в торговых рядах. Выловила там на ощупь небольшую цепочку и не прекращая обворожительно улыбаться, протянула её девочке, спросив нежным, мягким, как журчание ручейка, голосом:

– Как твоё имя?

Девочка протянула обе руки, принимая золотую, как оказалось височную подвеску, при этом продолжая как заворожённая смотреть прямо в глаза Зорьке.

– Та что Радуга, – почти шёпотом ответила она, зажимая подарок в кулачках.

– А я Утренняя Заря, – величаво произнесла Зорька и пошла дальше.

За спиной сначала раздался короткий пронзительно ликующий визг девочки, а за ним приглушённый многоголосый гомон, в котором Зорька разобрала лишь "бу, бу, бу" и "ах, ах, ах". Этот гул покатился по рядам как лавина и вот уже из всех дыр и щелей начал вылезать поначалу попрятавшийся народ.

Зорька с командой не прошла и двух десятков шагов, как вокруг них образовалось плотное кольцо разношёрстного народа. Ближе десяти шагов народ не подходил, а при приближении Зорьки, пятился и расступался.

Вдруг откуда-то с боку из-за повозки, вывалился пьяный речник. Здоровый, рослый бугай в огромной мохнатой шкуре, не смотря на лето и жару. Он широко расставил неустойчивые ноги и раскинул руки, как бы ловя Зорьку, издавая пьяное "гы-гы-гы". Зорька за спиной услышала звук натянутой тетивы, а у левого уха появился наконечник стрелы. Она подняла руку, отводя стрелу в сторону, как бы говоря "не надо" и подойдя к верзиле, пристально посмотрела в его пьяные глаза. Его лицо плавно из ехидной улыбочки стало стекать вниз, удлиняясь и закончилось это мордо-формирование округлёнными глазами и отвисшей челюстью. Зорька тихонечко коснулась рукой его заросшей бородой щеки и от этого прикосновения пьянь в миг протрезвев, упал на колени, так и замерев всё с тем же идиотским выражением на лице, лишь прижал свою огромную, грязную ладонь к тому месту, которого коснулась Зорька. Она, плавно огибая стоящего на коленях речника, величаво продолжила свой путь дальше. Народ вокруг, стоявший в абсолютном молчании всю эту сцену, сначала зашумел шелестящим шёпотом, тут же переходя на невнятное бурчание и тут же переходя в самое настоящее ликование. Это оказалось так неожиданно и громко, что Зорька даже оступилась и прикрыла глаза. Хотелось закрыть руками уши, но она не стала этого делать, а просто остановилась, постояв немного с закрытыми глазами, восстановив встрепенувшуюся внутреннюю зарю и достигнул нужного состояния, опять расцвела в лучезарной улыбке, озаряя счастливым взглядом окружающих.

Через некоторое время, Зорьке показалось, что все торговцы и покупатели побросали товары и собрались вокруг неё, как пчёлы вокруг матки, и в этом людском шаре, облепивших её со всех сторон, она торжественно плавала от кибитки к кибитке, от воза к возу, от шатра до шалаша. Торговцы, мимо которых она шествовала, ожили и на перебой начали предлагать ей свои товары, часто предлагая, чтоб она взяла что-нибудь просто так. Кто-то даже силой пытался всучить ей что-нибудь в подарок. В общем все как с ума по сходили.

Она так ничего и не купила, не взяла ни одного подарка. Из-за того, что плавала по рядам медленно и величаво, ходила довольно долго, и выйдя из торговых рядов в очередной раз на круг вооружённого оцепления, стоящий от шалашей торговцев в шагах пятидесяти, вдруг поняла, что устала и ей захотелось обратно в свою кибитку. Помня, что их лагерь, где-то не далеко от этого оцепления, она не придумала ничего лучше, как пойти на его поиски вдоль воинов с пиками, при том не по краю торговых кибиток и шатров, ибо тамошний народ её порядком утомил, а непосредственно вдоль цепи воинов. Ей почему-то захотелось на них посмотреть, да и надеялась она на то, что торговый народ к отцеплению не полезет, побоится.

Приближение Зорьки и её небольшого отряда к закрытой территории, произвело внутри неё полный переполох. Ещё не дойдя до первого воина с пикой и десяти шагов, Зорьке пришлось замереть на месте от неожиданности, потому что тот с чего-то выронил пику и она, качнувшись, рухнула на землю прямо в направлении Зорьки. Воин замялся, засуетился, как бы очухиваясь от наваждения. Непослушными, трясущимися руками подобрал выроненное оружие и зачем-то отошёл в сторону, пропуская внутрь запретной зоны. Но она то не собиралась туда идти и повернув в другую сторону от той, в которую отошёл воин, величаво и уже откровенно уверовав в своё могущество, пошла вокруг оцепенения почти вплотную к воинам.

Второй стражник, к которому она подошла стоял, вытянувшись по струнке. Лицо его смотрело прямо перед собой, но глаза были скошены в сторону подходящей к нему Зорьки до придела возможности. Он аж от натуги в её сторону челюсть выдвину, бедняга, и зачем-то даже кончик языка высунул. Когда она уже почти подошла к нему вплотную, он вдруг резким отрывистым движением толкнул вперёд свою пику и та с грохотом упала прямо перед ним. Зорька, не прекращая цвести улыбкой, хотя мышцы лица уже чувствительно устали, погладила его по бородатой щеке, переступила через валяющееся оружие и проследовала к следующему. Каждый последующий воспринял поведение предыдущего, как некий обязательный ритуал и всякий раз швырял своё оружие к ногам "богини". Там, внутри круга за оцеплением, параллельно ей двигался целый табун высокородных. Похоже побросав все свои дела и развлечения, притом не только молодые, но и убелённые стариной переростки, толпой, как бараны на перегоне, пуская слюни и как полудурки улыбаясь, они медленно шли параллельно Зорьке, на расстоянии шагов десяти, не более.