Текст книги "Саван из Овчины. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Вехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

Глава 7. Пепел на губах

Рассвет после ночного боя наступил нехотя, словно само солнце боялось подниматься над этим проклятым ущельем. Сперва небо на востоке окрасилось в грязно-желтый, болезненный цвет, потом стало серо-пепельным, и наконец, из-за зазубренных вершин выполз тусклый, размытый диск, больше похожий на мутный глаз умирающего, чем на дневное светило.

Тимоша сидел у догорающего костра, закутавшись в свою великую шинель, и смотрел в одну точку. Он не спал ни минуты. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникало смуглое лицо горца с занесенным кинжалом, и он вздрагивал, просыпаясь в холодном поту. Чужая кровь, которой он был перемазан с головы до ног, засохла на лице и руках темной, стягивающей кожу коркой. Его русые волосы, обычно мягкие и светлые, как лен, слиплись от крови в жесткие, грязные сосульки, а голубые глаза, еще вчера сохранявшие отблеск костромской невинности, теперь смотрели на мир с каким-то новым, пугающим выражением. Так смотрит загнанный зверь – затравленно, но с проблеском решимости. Решимости выжить любой ценой.

Рядом, на сложенной вчетверо попоне, лежал раненый Герасим. Его перевязали наспех, прямо в полевых условиях. Кровь просочилась сквозь бинты и застыла бурым пятном на боку. Он был в сознании, но дышал тяжело, с присвистом, и его глаза, устремленные в серое небо, были полны не боли, а какой-то отрешенной, философской задумчивости.

– Слышь, сено… – прохрипел он, и Тимоша вздрогнул, повернув голову. Голубые глаза парня встретились с темными, запавшими глазами ветерана. – Ты это… не кори себя. За то, что обделался там, под корнями. Все мы через это прошли. Я в первый раз, как в секрете сидел, вообще в штаны наложил. С полной выкладкой. А потом ничего, привык. Обтерпелся.

Тимоша ничего не ответил, только судорожно сглотнул. Он не мог говорить. В горле стоял ком, и каждый раз, когда он пытался что-то сказать, ему чудился вкус чужой крови на губах, что хлестала ему в лицо из простреленной груди горца. Герасим, видимо, понял его состояние и замолчал. Он только протянул свою огромную, мозолистую руку и легонько сжал плечо парня. Жест был грубым, неуклюжим, но в нем было больше тепла, чем в сотне слов.

По лагерю тем временем разносилась команда строиться. Капитан Волков-Апостол, мрачный и невыспавшийся, стоял в центре, отдавая приказы. Его рыжая шевелюра была всклокочена, а под тусклыми зелеными глазами залегли глубокие тени. Он не спал всю ночь – совещался с Гвоздевым и Степановым, высылал дополнительные дозоры, проверял посты. Теперь же, с рассветом, нужно было продолжать марш.

– Сворачиваем лагерь! – гремел его хриплый голос. – Раненых – на повозки! Убитых – заворачивайте в шинели, хоронить будем на следующем привале. Степанов, проследи, чтобы у всех была вода во флягах. День будет долгим.

Тимоша, повинуясь приказу, поднялся на ноги. Его качнуло. Голова закружилась, и перед глазами поплыли черные круги. Он ухватился за плечо Егора, что оказался рядом, и тот поддержал его.

– Тимох, ты это… – Егор с тревогой заглянул в его бледное, перепачканное лицо, в его потухшие глаза. – Может, тебе в лазаретную повозку? Ты ж еле на ногах стоишь.

– Не надо, – голос Тимоши прозвучал глухо и надтреснуто. – Я сам. Я должен идти.

Тимоша не мог объяснить, почему. Он знал одно: если он сейчас ляжет в повозку, то уже не встанет. Страх, что все еще клокотал где-то глубоко внутри, требовал действия. Движение было единственным спасением от безумия. И он пошел. В общем строю, спотыкаясь о камни, цепляясь ружьем за ветки, но пошел. Его волосы, все еще бурые от засохшей крови, торчали во все стороны из-под фуражной шапки, а грязная шинель была покрыта такими пятнами, что казалось, будто он побывал на бойне. Но в его глазах, голубых и ясных, несмотря ни на что, горел какой-то упрямый, фанатичный огонек. Огонек человека, который решил, что умрет, но не сдастся.

Тимоша понял, что Батька Апостол – не просто каратель и не просто отец солдатам. Он – такой же изгнанник. Такой же потерянный человек, как и все они. И от этого понимания фанатичное обожание, что Тимоша испытывал к нему, стало еще глубже. Но тут же накатила и другая волна – волна страха и отвращения к самому себе. Тимоша с ужасом поймал себя на том, что ему больше не страшно. Его разум свыкался. Он ловил ритм шага, привыкал к вечному запаху прелой кожи, копоти и засохшей чужой крови. И это пугало его больше всего. Неужели его душа черствеет так быстро, что он растворяется в этой бойне? Неужели он добровольно становится такой же пустой оболочкой, как и все остальные?

Тимоша почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. На этот раз – не от вида крови, а от вида самого себя. Он выскочил из шеренги, бормоча что-то невнятное, и бросился прочь.

– Куда?! – рявкнул было Звонарев, но Тимоша уже исчез за границей лагеря.

Тимоша бежал, спотыкаясь о камни, пока не оказался один, в окружении лишь темных силуэтов скал и завывания ветра. И здесь, в этой пустоте, он упал на колени и его вырвало. Вырвало желчью и кислой водой. Его тело сотрясали конвульсии, а из глаз катились слезы – злые, жгучие слезы, которые он так долго сдерживал.

– Господи… – прошептал Тимоша, хватая ртом ледяной воздух и размазывая слезы по грязным щекам. – Господи, что же я такое? Что я делаю? Мама… мамочка…

Тимоша не знал, кому молится – Богу, матери или тому страшному, рыжему капитану, что стал его единственной надеждой. Он просто выкрикивал эти слова в пустоту, и ветер уносил их в рассветное, равнодушное небо. Через некоторое время он услышал за спиной шаги. Тяжелые, размеренные. Тимоша обернулся и увидел высокую фигуру в черной папахе. Капитан нашел его. Видимо, заметил, как тот бросился прочь, и пошел следом.

Дмитрий ничего не сказал. Он просто подошел, встал рядом и закурил трубку. Его молчание было красноречивее любых слов. Капитан не утешал, не ругал, не приказывал. Он просто был рядом. Так же, когда Тимошу выворачивало у дуба в первый раз. Так же, как будет и завтра, и послезавтра, пока эта война не кончится или пока один из них не ляжет в безымянную яму.

И Тимоша, все еще стоя на коленях, чувствуя вкус желчи во рту и слезы на щеках, вдруг успокоился. Не потому, что исчез страх. А потому, что он снова был не один. Потому что рядом стоял человек, который уже прошел через все это. Который тоже когда-то блевал и рыдал. Который тоже терял себя и находил заново. И который, несмотря ни на что, все еще стоял. Все еще вел их вперед. Все еще курил свою чертову трубку. Тимоша медленно поднялся на ноги, вытер рот рукавом шинели и встал рядом с капитаном.

– Простите, ваше благородие, – прошептал он. – Слабость проявил.

– Ничего, сено, – так же тихо ответил Дмитрий, не вынимая трубки изо рта. – Иногда слабость – это не слабость. Иногда это единственное, что напоминает нам, что мы еще люди.

Капитан повернулся и пошел обратно к лагерю, и Тимоша, немного помедлив, побрел следом. Впереди был еще один день, полный тревог и кошмаров. Но сейчас, после этих слов, ему казалось, что он сможет его пережить.

Дорога шла в гору, вдоль русла реки Терек. Местность становилась все более дикой и враждебной. Вековые леса сменились голыми, обдуваемыми всеми ветрами скалами, с которых то и дело срывались мелкие камни, осыпая колонну градом острых осколков. Идти было невыносимо тяжело. Даже старые ветераны кряхтели и матерились, вытирая пот с лица.

Капитан ехал в голове колонны, но постоянно оборачивался, проверяя, не растянулся ли строй. Его взгляд то и дело останавливался на щуплой фигурке Тимоши, что упрямо брел в самой гуще солдат. Дмитрий видел его состояние. Видел эту бледность, эту дрожь в руках, сжимающих ружье. И его сердце, давно уже, казалось бы, задубевшее и покрывшееся коркой цинизма, сжималось от глухой, бессильной жалости.

«Мальчишка-то с характером, – думал он, раскуривая трубку прямо на ходу. – Из таких вот, что грызут щеки изнутри и трясутся, но идут вперед, и получаются самые стойкие солдаты. Если, конечно, не сломаются раньше времени».

Дмитрий вспомнил себя в первые месяцы службы. Вспомнил, как его, блестящего гвардейца, выворачивало наизнанку после первой же стычки. Вспомнил, как он рыдал ночами и молил Бога дать ему сил пережить этот ад. Тогда ему некому было подать флягу со спиртом. Не было рядом такого вот рыжего, обветренного капитана, что заслонил бы его от ужаса войны. Он проходил через все сам. И, может быть, именно поэтому он теперь так рьяно опекал своих рекрутов.

К полудню колонна остановилась на короткий привал у небольшого горного источника. Вода здесь была чистой, ледяной, и солдаты жадно припадали к ней, черпая горстями и флягами. Тимоша тоже напился, чувствуя, как ледяная влага немного проясняет затуманенное сознание. Потом он отошел в сторону, к большому валуну, и тяжело опустился на землю. К нему тотчас подсел Егор. Его лицо, и без того бледное, теперь приобрело какой-то землистый оттенок. Он то и дело сплевывал кровь и морщился от боли.

– Тимох, глянь, – прошепелявил он, раздвигая губы. – Еще один шатается. Скоро я, как Михеич, без зубов останусь. Чем я тогда баб в Вологде целовать буду, а?

Это была жалкая попытка пошутить, но Тимоша оценил ее. Он слабо улыбнулся, и от этой улыбки на его лице треснула корка засохшей крови.

– Бабы, Егор, и беззубых любят, – ответил он тихо. – Лишь бы живой вернулся.

– А ты как? – Егор пристально посмотрел на него. – Я про ту лощину. Как ты там… выдержал?

Тимоша опустил глаза и долго молчал, ковыряя носком сапога мерзлую землю.

– Я не выдержал, – наконец произнес он, и его голос дрогнул. – Я просто… умер там. Под корнями. А это, – он указал на себя, на свою грязную, окровавленную фигуру, – это уже не я. Это другой Тимоша. Который может выдержать.

Егор ничего не ответил. Он просто сидел рядом, и они вместе смотрели, как мимо проходят солдаты, волоча ноги по грязи, как ветер треплет полы их шинелей, как дымит вдалеке трубка капитана. Внезапно тишину привала разорвал резкий, пронзительный крик. Кричали где-то впереди, у головы колонны. Крик был полон такого ужаса и отчаяния, что все, кто сидел и лежал на земле, мгновенно вскочили на ноги, хватаясь за ружья.

– Что там еще?! – рявкнул Степанов, бросаясь вперед.

Тимоша и Егор, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, побежали следом, хотя ноги их подкашивались от усталости. Они пробились сквозь толпу столпившихся солдат и замерли, увидев то, что вызвало этот крик.

У самого источника, где только что брали воду, на камнях лежало тело русского солдата. Он был мертв – это было ясно с первого взгляда. Но то, как он был убит, заставило содрогнуться даже видавших виды ветеранов. Его голова была отделена от туловища и насажена на острый кол, вбитый в русло ручья. Вода, стекавшая по лицу мертвеца, размывала засохшую кровь, и казалось, что он плачет кровавыми слезами. А его обезглавленное тело лежало чуть поодаль, в неестественной, сломанной позе, и на груди его, прямо на мундире, было вырезано ножом одно слово: «ШАЙТАН».

Это был один из дозорных, что были высланы вперед час назад. Горцы снова подобрались незаметно и устроили эту жуткую, театральную казнь специально для устрашения колонны. Тимоша смотрел на отрубленную голову, насаженную на кол, и не чувствовал ничего. Внутри была только пустота и холод. Его глаза были широко раскрыты и неподвижны, как у куклы. Он поймал себя на мысли, что ему даже не хочется блевать. Что-то внутри него сломалось окончательно. Тот механизм, что отвечал за ужас и отвращение, перегорел, не выдержав перегрузки.

Капитан Волков-Апостол, стоявший у ручья и смотревший на это новое зверство, обернулся и встретился взглядом с Тимошей. И в этом взгляде, устремленном на перепачканного, измотанного мальчишку с застывшим лицом, читалась даже не жалость – а какое-то мрачное, горькое признание. Он видел, что парень перешел черту. Черту, за которой страх перестает быть врагом и становится просто еще одной частью тела. Как рука или нога. Как кровь на мундире или грязь под ногтями.

– Похоронить, – коротко приказал капитан, отвернувшись. – И двигаемся дальше. Здесь нам оставаться нельзя. Это место проклято.

Колонна снова пришла в движение, оставив позади и окровавленный источник, и насаженную на кол голову, и еще одну безымянную могилу. И Тимоша, шагая в общем строю, чувствовал, как внутри него медленно, но верно зреет что-то новое. Не страх. Не ярость. А холодная, спокойная решимость, отдаленно похожая на ту, что он видел в глазах капитана. Решимость идти до конца, что бы ни случилось. Потому что другого пути у него уже не было.

Глава 8. Тени Петербурга

К вечеру колонна выбралась из ущелья на небольшое, продуваемое всеми ветрами плато. Здесь, на голом, каменистом пространстве, было решено разбить ночной лагерь. Место было неуютное, открытое, но зато просматривалось на сотни саженей во все стороны – горцы не могли подобраться незаметно. Это было единственное преимущество этой пустоши, лишенной даже чахлого кустарника. Солдаты, измученные дневным переходом и утренним кошмаром у источника, валились с ног. Они ставили ружья в козлы, разводили небольшие костры из принесенного с собой хвороста и сухого кизяка, кутались в шинели. Весь лагерь напоминал не военный бивак, а цыганский табор, разоренный и вымирающий от моровой язвы.

Тимоша сидел у костра, обхватив колени руками, и молча смотрел в огонь. Рядом с ним, на корточках, устроился Егор, то и дело трогавший пальцем свои шатающиеся зубы и морщившийся от боли. Чуть поодаль, на сложенном походном стуле, восседал Звонарев, который с мрачным видом чинил свой левый сапог, проткнув его шилом и продевая суровую нитку. Его черные, обычно лихо закрученные усы, сегодня поникли, и сам он выглядел осунувшимся и усталым.

Обмундирование их представляло собой жалкое зрелище. Зеленые егерские мундиры, когда-то бывшие одного цвета, теперь разнились по оттенкам от блекло-травяного до землисто-бурого – в зависимости от того, сколько крови, грязи и пороховой копоти впитала ткань. Высокие кивера, положенные по уставу, почти все были утеряны или изломаны в лесных стычках; солдаты давно заменили их на более практичные фуражные шапки без козырьков или вовсе на бараньи папахи, отбитые у горцев. Панталоны, заправленные в сапоги, были заляпаны грязью до самых колен, а у некоторых – как у Егора – еще и протерты до дыр на заду. Шинели из грубого серого сукна, что должны были греть, висели на исхудавших плечах мешками и были покрыты таким слоем грязи и застарелого жира, что стояли колом даже без мороза.

Отдельным пятном на этом фоне выделялся капитан. Он сидел чуть в стороне от общего костра, на своем парусиновом стуле, и курил трубку. Его бурая черкеска, покрытая заплатками и перетянутая узким ремнем с серебряными бляшками, облегала широкие плечи; на груди, в прорезях деревянных газырей, тускло поблескивали резные костяные верхушки. Высокая черная папаха из каракуля была, как всегда, сдвинута на затылок, открывая высокий лоб и спадающие на него сальные пряди кудрявых рыжих волос. Он единственный во всем лагере, казалось, сохранял какую-то мрачную, хищную элегантность, и это одновременно притягивало и пугало.

Дмитрий курил и смотрел в огонь, но мысли его были далеко-далеко отсюда – за тысячи верст, в промозглом, но блистательном Петербурге, которого он не видел уже три года. Сегодняшний вид отрубленной головы на колу почему-то всколыхнул в нем воспоминания, которые он давно старался давить в зародыше.

…Он вспомнил ту свою последнюю зиму в столице. Зиму 1819 года. Ему было двадцать пять, он был штабс-ротмистром лейб-гвардии Гусарского полка, и весь мир лежал у его ног. Он вспомнил блеск паркета в доме графа Нарышкина на Английской набережной, вспомнил ослепительный свет тысячи свечей, отражавшийся в зеркалах, и шелест шелковых платьев, и запах французских духов, смешанный с ароматом шампанского. Он был в своем алом доломане, расшитом золотыми шнурами; в темно-синих, обтягивающих стройные ноги чакчирах, и в зеркально начищенных ботфортах со шпорами. Его пышные рыжие усы были нафабрены и закручены лихо, по последней моде, а в петлице алела роза, брошенная ему какой-то восторженной княжной.

Он был пьян – не от вина, а от собственной молодости, дерзости и вседозволенности. Он помнил, как поспорил с корнетом на дюжину шампанского, что срубит саблей горлышко бутылки, не разбив ее. И срубил. Одним точным, небрежным движением, даже не глядя. Все ахнули и зааплодировали. А он, смеясь, поднял над головой обезглавленную бутылку, и золотистое вино пеной полилось на паркет, под ноги танцующих. Тогда это казалось ему верхом молодечества.

А потом была она. Марья Алексеевна, жена полковника Долгорукова. Темноволосая, бледная, с огромными глазами, в которых плескалась такая тоска и неудовлетворенность, что Дмитрий, сам того не желая, утонул в них с головой. Он даже не любил ее, если честно. Просто она была запретным плодом, чужой женой, а он был молод, горяч и не привык отказывать себе в чем-либо. Их роман был стремительным, тайным, полным нелепых записок, передаваемых через горничных, и столь же нелепых клятв, которым никто из них не верил.

А потом все рухнуло в один момент. Муж узнал. Вызов на дуэль был неизбежен. Дмитрий помнил то серое, промозглое утро на Выборгской стороне. Помнил, как полковник Долгоруков, пожилой, грузный человек с трясущимися от ярости и страха руками, дважды стрелял мимо. Помнил, как сам он, зевая от скуки и похмелья, поднял пистолет. Он не хотел убивать этого жалкого рогоносца. Он просто выстрелил в ответ, целя в плечо. Но пуля, по глупой случайности, задела легкое. И старый полковник умер через три дня в страшных мучениях, захлебываясь кровью.

Дмитрий сделал глубокую затяжку и выпустил дым через ноздри. Он вспомнил ярость отца, Николая Александровича, боевого генерала екатерининских времен. Как тот, багровый от гнева, кричал на него в своем кабинете в псковском имении, называя выродком и позором рода. Как вычеркнул его из завещания и сказал, что отныне у него нет сына. И как мать, Елизавета Петровна, молча плакала в углу, не смея перечить мужу, но тайком сунула ему теплые вещи и последние деньги.

Сейчас, сидя у костра в продуваемой всеми ветрами чеченской пустоши, в этой грязной, пропахшей порохом черкеске, Дмитрий думал о том, что тот, петербургский Дмитрий Волков-Апостол, был совершенно чужим ему человеком. Пустым, самовлюбленным, жестоким мальчишкой, который никогда не видел настоящей крови и настоящего страдания. Который думал, что жизнь – это череда балов, дуэлей и любовных интриг. Который со скукой и легким презрением смотрел на мир, не подозревая, что этот мир готовит ему.

«Я был дурак, – подумал Дмитрий, стряхивая пепел с чубука. – Самовлюбленный, пошлый дурак. И если бы не эта дуэль, если бы не Кавказ, я бы так и остался им до конца жизни. Может быть, эта ссылка – не наказание, а искупление? Может быть, Бог, если он есть, просто нашел способ сделать из меня человека?»

Он усмехнулся про себя, и его волчьи клычки блеснули в свете костра. Ирония судьбы была горькой, как его табак. Чтобы стать человеком, ему нужно было пройти через ад. Через кровь, грязь, тиф и бесконечные похороны. И он прошел. Но стал ли он человеком? Или просто сменил один вид жестокости на другой? Ответа у него не было. Он только курил и смотрел в огонь, и в его зеленых глазах плясали отблески пламени.

Тимоша, сидевший у соседнего костра, исподтишка наблюдал за капитаном. Он видел, как тот усмехается каким-то своим мыслям, как шевелит рыжими усами, как рассеянно гладит чубук трубки. В этой задумчивости было что-то пугающе-человеческое. Казалось, капитан на секунду снял свою маску ледяного карателя и превратился в обычного, усталого человека, вспоминающего что-то далекое и болезненное.

– Звонарев, – тихо спросил Тимоша, поворачиваясь к унтеру, – а ты знаешь, за что Батьку сюда сослали?

Звонарев, все это время сосредоточенно ковырявший шилом сапог, поднял голову и хитро прищурился.

– А то как же, – ответил он, понизив голос. – Это вся рота знает, хотя вслух и не говорят. Он в Петербурге, сказывают, гусаром был. Из богатейшей семьи. И на дуэли убил мужа своей полюбовницы. Прямо наповал. За это его из гвардии выперли и к нам, в егеря, разжаловали.

– Не просто разжаловали, – подал голос другой солдат, старый артиллерист с замотанной тряпкой шеей, что грелся у их костра. – Его, говорят, пешком сюда гнали. Через всю Россию. Чтобы прочувствовал.

Тимоша перевел взгляд на капитана. Теперь тот сидел, ссутулившись, и казался не страшным, а просто очень уставшим. И это новое знание о его прошлом вдруг перевернуло что-то в душе Тимоши.