Текст книги "Саван из Овчины. Том 1 (СИ)"
Автор книги: Роман Вехов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)
Глава 21. Полынь
Февраль на Кавказе – месяц переменчивый и коварный. Еще неделю назад мороз трещал такой, что деревья в лесу лопались с пушечным грохотом, а нынче с гор потянуло влажным, душистым ветром, небо затянуло серой, низкой пеленой, и заморосил первый, еще робкий, но настойчивый дождь. Снег, что лежал на склонах нетронутым белым покрывалом, начал оседать, темнеть, пропитываться влагой, и повсюду – на дорогах, на плацу, в узких улочках крепости – образовалась липкая, чавкающая под сапогами слякоть, что способна вымотать душу похлеще любого мороза. Воздух, еще недавно сухой и колючий, теперь был напоен запахами мокрой земли, прелой прошлогодней листвы и того неуловимого, тревожно-сладостного аромата, что предвещает скорое пробуждение природы.
Пахло весной. Но до истинного весеннего тепла было еще далеко, а вот дух близкого, неизбежного большого похода уже вовсю заполнял крепость, нарастая с каждым днем вместе с гулом прибывающих батальонов и казачьих сотен. Грозная полнилась этим тревожным, лихорадочным ожиданием; весна на Кавказе несла с собой не мир, а предчувствие большой, кровавой работы, к которой корпус готовился с мрачной деловитостью.
В это самое утро, когда туман, спустившийся с гор, окутал крепость Грозную плотной, влажной пеленой, в ворота ее, гремя колесами и разбрызгивая грязь, втянулась колонна обозных телег. На телегах, укрывшись от дождя рогожами и дырявыми шинелями, сидели люди – молодые, безусые, с испуганными и одновременно любопытными лицами. Это было пополнение. Рекруты, что прибыли из глубинной России, чтобы заменить павших в боях и умерших от болезней. Те, кому предстояло стать пушечным мясом – или, если повезет, солдатами.
Дмитрий встречал их на плацу, стоя под моросящим дождем, в своей неизменной бурой черкеске и высокой каракулевой папахе, что уже успели намокнуть и потемнеть от влаги. Рядом с ним выстроились Гвоздев, Степанов и Звонарев, а чуть поодаль, у стены, курили трубки несколько казаков из сотни Луки, что явились поглазеть на свежее мясо.
Рекруты, неуклюже спрыгивая с телег, строились в неровную, жидкую шеренгу. Их было около сорока человек – молодых, растерянных, одетых в новенькие, еще не обмятые мундиры, что топорщились на плечах и висели мешками. У каждого за спиной – тощий вещевой мешок, а на плече – казенное кремневое ружье, что они держали так неловко, словно не оружие это было, а оглобля. Лица у всех были разные: у кого – бледные, испуганные, с бегающими глазами; у кого – напряженные, но решительные; а у иных – и это Дмитрий заметил сразу – уже проступало то особое, юношески-наглое выражение, что свойственно мальчишкам, еще не нюхавшим пороха, но уверенным в собственной непобедимости. Они глядели на мир с надменным прищуром, поигрывали желваками, перешептывались, пряча в уголках губ снисходительные усмешки.
Дмитрий вышел вперед, обвел строй тяжелым, ничего не упускающим взглядом и заговорил. Голос его, хриплый и низкий, разносился над плацем, перекрывая шум дождя.
– Здорово, орлы! – произнес он, и строй нестройно, вразнобой, ответил приветствием. – Значит, вы и есть пополнение. Сорок душ. Сорок живых, здоровых мужиков, что прибыли сюда, чтобы стать солдатами. И я сделаю из вас солдат. Даже если вы этого не хотите. Даже если вы будете рыдать, блевать и молить о пощаде. Я все равно сделаю из вас солдат. Потому что там, – он махнул рукой в сторону гор, что смутно угадывались за пеленой дождя, – там ждут не ваших слез и не ваших молитв. Там ждут ваши штыки. И если вы не научитесь ими орудовать – вы умрете. Все. До единого. И я не хочу, чтобы вы умирали. Я хочу, чтобы вы жили. Чтобы вы вернулись домой. К матерям, к женам, к невестам. Чтобы вы нарожали детей и рассказывали им, как воевали на Кавказе. А для этого вы должны научиться тому, чему вас будут учить ближайшую неделю.
Он замолчал, прошелся вдоль строя, вглядываясь в лица. Остановился перед одним из рекрутов – светловолосым, голубоглазым пареньком с трясущимися губами.
– Ты, – произнес Дмитрий, глядя ему в глаза. – Как звать?
– Петров… Иван Петров… ваше высокоблагородие… – пролепетал тот.
– Боишься?
– Боюсь… ваше высокоблагородие…
– Хорошо, – кивнул Дмитрий. – Это хорошо. Кто не боится – тот дурак. Дураки умирают первыми. Ты, Петров, справишься. Я по глазам вижу. У тебя глаза умные. А умный солдат – живучий солдат.
Командир двинулся дальше и остановился перед другим рекрутом, что стоял с надменной ухмылкой на губах и поигрывал желваками. Это был рослый, широкоплечий малый лет двадцати двух, с темными, слегка вьющимися волосами и пробивающимися усиками, что он, видимо, считал предметом особой гордости. На его лице застыло выражение, какое бывает у людей, что привыкли быть первыми в своей деревне – на кулачных боях, на гулянках, на посиделках, – и теперь полагают, что и здесь, на войне, они будут первыми.
– А ты, я гляжу, не боишься? – спросил Дмитрий, останавливаясь перед ним.
– Никак нет, ваше высокоблагородие! – бойко, с вызовом ответил рекрут. – Чего ж бояться? Мы русские! Мы всех побьем!
Дмитрий, прищурившись, ухмыльнулся в усы.
– Как звать? – спросил он.
– Фролов! Семен Фролов! Тамбовские мы!
– Тамбовские, – повторил Дмитрий, растягивая слова. – Ну-ну. Значит, ты, Фролов, всех побьешь? И горцев, и тиф, и цингу, и пулю дуру?
– Точно так, ваше высокоблагородие! – все так же бойко ответил Фролов, но в его голосе уже прорезалась легкая неуверенность.
– Тогда пойди вон к тому бревну, – Дмитрий указал на тяжелое, мокрое от дождя бревно, что валялось у края плаца, – и подними его. Да не просто подними, а на плечо взвали. И пробеги с ним вокруг плаца.
Фролов на мгновение замешкался, потом, пожав плечами, направился к бревну. Он был силен – этого нельзя было отрицать. Рекрут поднатужился, взвалил бревно на плечо и, пошатываясь, побежал. Первый круг дался ему легко. На втором он начал задыхаться. На третьем бревно соскользнуло с плеча и рухнуло в грязь, обдав его фонтаном брызг. Фролов, красный и потный, стоял над бревном и тяжело дышал.
– Ну что, герой? – произнес Дмитрий, подходя. – Тяжело? А ведь бревно – оно не стреляет. Не режет. Не устраивает засад в тумане. Оно просто лежит. И то ты его не осилил. А теперь представь, что будет, когда ты побежишь в атаку под пулями, по колено в грязи, с ружьем и полной выкладкой? И не три круга, а три версты? И не вокруг плаца, а в гору? Представил?
Фролов молчал, опустив глаза. Его надменная ухмылка исчезла, сменившись выражением растерянности и стыда.
– Вот то-то, – сказал Дмитрий уже мягче. – Ничего, Фролов. Я тоже когда-то был таким же дурным. Думал, что все могу. А потом попал сюда – и понял, что не могу ничего. Но научился. И ты научишься. Если будешь слушать. Если будешь думать головой, а не кулаками. Понял?
– Понял, ваше высокоблагородие, – тихо, но уже без прежней бравады ответил Фролов.
– Вот и ладно, – кивнул Дмитрий и, повернувшись ко всему строю, продолжил: – С сегодняшнего дня вы поступаете под начало штабс-капитана Гвоздева, фельдфебеля Степанова и младшего унтер-офицера Звонарева. Они будут учить вас тому, что должен знать каждый егерь. Как идти в штыковую. Как ползать по-пластунски. Как двигаться бесшумно в лесу. Как стрелять из ружья так, чтобы пуля летела в цель, а не в молоко. Как выживать там, где выжить невозможно. Через неделю мы выступаем. И к тому времени вы должны быть готовы. Иначе – смерть. Не от горской пули. От моей руки. Потому что я не потерплю в строю тех, кто подвергает опасности товарищей. Все поняли?
– Слушаем, ваше высокоблагородие! – на этот раз строй ответил громче и дружнее.
– Разойдись! – скомандовал Дмитрий и, повернувшись, зашагал прочь.
Остаток дня прошел в штабной волоките. Следовало подписать еще дюжину ведомостей – на порох, на пули, на сухари, на солому для лазарета. Следовало принять у интендантов обоз с провиантом, проверить качество муки и солонины, отчитать нерадивого каптенармуса, что пытался списать на бой несуществующие потери. Следовало выслушать доклад Степанова о состоянии амуниции, и отдать ему списки новобранцев, чтобы фельдфебель сам, своей жесткой рукой распределил их по трем взводам – к Гвоздеву, Звонареву и к себе. Следовало утвердить расписание учений для рекрутов, разобрать жалобу казаков на то, что их фураж разворовывают обозные. Все это текло через Дмитрия, как вода через решето, и он, стиснув зубы, делал то, что должен был делать.
К вечеру, когда дождь наконец утих и небо на западе окрасилось в бледно-розовые тона, Дмитрий вышел из штаба и направился к своей палатке. Он мечтал лишь об одном – скинуть мокрую бурку, рухнуть на стул и закурить трубку. Но судьба распорядилась иначе. У входа в палатку его ждал Гвоздев. Штабс-капитан стоял, выпрямив спину, и его бледное лицо в тени козырька, по обыкновению, было бесстрастно. Но что-то в его позе – то ли напряжение в плечах, то ли то, как он сжимал пальцами рукоять висевшей на поясе сабли, – говорило о том, что он пришел не с праздным визитом.
– Дмитрий Николаевич, – произнес Гвоздев, и его голос прозвучал глуше обычного. – Мне нужно с вами поговорить.
– Проходи, – ответил Дмитрий, откидывая полог палатки. – Что случилось?
Они вошли внутрь. В палатке было сухо и тепло – верный денщик Юсуф уже развел небольшую жаровню. Дмитрий скинул бурку, опустился на походный стул и жестом предложил Гвоздеву сесть. Тот, однако, остался стоять.
– Я… – начал Гвоздев и запнулся, что было совсем на него не похоже. – У меня к вам дело. Деликатного свойства.
Дмитрий молча ждал, не перебивая.
Гвоздев помолчал, потом, словно решившись, расстегнул портупею и положил на походный стол свою саблю – тяжелую, кавалерийскую, с широким лезвием и массивной гардой. Следом он вытащил из-за плотно затянутого кожаного пояса увесистый казенный пистолет тульской работы и с сухим, весомым стуком опустил его рядом с клинком.
– Я служу с этим оружием уже много лет, – произнес Гвоздев глухо. – Когда мой побратимец-драгун на моих руках умирал от гнилой лихорадки в моздокском госпитале… перед самой смертью он сунул мне их в ладони, и они были со мной в Тифлисе, когда… когда все случилось.
Дмитрий тяжело кивнул. Гвоздев на мгновение замер, уставившись неподвижным взглядом на потертую кожу ножен, и снова заговорил:
– Эта сабля помнит кровь тех, кто пришел в мой дом, Дмитрий Николаевич. Хорошая сталь, она никогда не подводила меня. Но теперь… – он замолчал, переведя взор от клинка на командира, и едва заметно, тяжело прищурился. – Теперь я чувствую, что она мертва. Будто ее утяжеляет мясо тех, кого я ею кончил. В лесу, в тесных щелях между саклями, этот кусок железа просто вяжет мне пальцы. Она медленная. Она крадет у меня секунды, а секунды в бою – это те, мимо кого я просто пройду. Оставлю за спиной. Мне нужно… успевать повсюду.
Гвоздев снова замолчал и, достав из-за пояса предмет, завернутый в промасленную тряпицу, положил его на стол рядом с саблей и пистолетом. Дмитрий, поднявшись со стула, развернул тряпицу и увидел шашку. Это была великолепная работа – дагестанский булат, легкий, как перо, с узким, хищно изогнутым клинком и рукоятью из черного рога, отделанной серебром. Она была стара, но ухожена с любовью – лезвие блестело, не тронутое ни пятнышком ржавчины, а на серебряных накладках играли блики.
– Я взял ее в бою, – сказал Гвоздев. – Три месяца назад. В ауле, что мы зачищали у Аргуна. Горец, что владел ею, был… хорошим воином. Очень хорошим. Я убил его, но он едва не убил меня. А потом я поднял его шашку. Просто так. Из любопытства. И понял… – он запнулся. – Я понял, что она – совершенна. Она лежит в руке как продолжение тела. Она не мешает, она – помогает. Ею можно рубить, колоть, резать – и рука не устает. Я… я держал ее в руках и чувствовал…
Он замолчал, и Дмитрий, глядя на него, понимал, чего стоило Гвоздеву это признание. Человек, иссушивший себя утробной, мертвецкой ненавистью к горцам – той страшной, глухой яростью, на какую способен лишь тот, у кого заживо выдрали с мясом самую жизнь, – этот человек стоял сейчас посреди палаточного тепла и признавался в каком-то противоестественном, святотатственном влечении. Оружие палачей его собственных детей оказалось милосерднее, послушнее, чище его кавалерийской сабли, врученной побратимом. Гвоздев хотел эту сталь, жаждал ее безупречной, зловещей точности, и этот подспудный, постыдный соблазн ломал его хребет надвое.
– Гвоздев, – произнес Дмитрий спокойно, садясь обратно на стул и раскуривая трубку. – Я понимаю тебя. Понимаю, как никто другой. Когда я три года назад снял эту «Лами» с убитого абрека, я чувствовал то же самое. Стыд. Отвращение к себе. Ощущение, что я предаю что-то важное. Но потом я понял другое. Оружие – это не враг и не друг. Оружие – это просто кусок стали. Оно не виновато в том, кто его выковал и кто им владел. Ты взял эту шашку в честном бою. Ты победил. И она теперь твоя по праву. И то, что ты хочешь ею владеть, – это не слабость. Это мудрость. Потому что мудрый воин учится у врага. Перенимает его сильные стороны. И становится сильнее сам.
Гвоздев слушал молча. Его лицо, застывшее безжизненной, окаменелой маской, оставалось неподвижным, но изнуряющее напряжение, сводившее скулы, едва заметно отпустило. Не то чтобы он улыбался – он, наверное, никогда больше не сможет улыбаться, – но глубокие, горькие складки у рта чуть разгладились, а в запавших, темных глазах промелькнуло изможденное смирение.
– Научи меня, – сказал он вдруг. – Я умею рубить саблей. Умею колоть штыком. Но шашка… Это другое. Совсем другое. Я не знаю, как ею владеть. А ты – знаешь. Я два года вижу тебя в бою. Видел, как ты двигаешься. Научи меня.
Дмитрий выпустил облако дыма и, помолчав, кивнул.
– Хорошо. Пойдем.
Они вышли из палатки и направились к плацу. Дождь перестал, но под ногами по-прежнему чавкала жидкая, липкая грязь, перемешанная с остатками снега. Небо на востоке уже почти стемнело. На плацу, у самых стен, стояли тугие фашины – связанные лозой пучки плотного хвороста, вкопанные в раскисшую землю рядами. В сгущающихся сумерках эти серые, немые столбы походили на застывшую вражескую цепь, неподвижную и зловещую, готовую в любую секунду принять на себя глухой, костный хруст пехотных штыков.
Дмитрий вышел на середину плаца и потянул «Лами» из ножен – сталь вышла без единого шороха, скользнув по деревянному, обтянутому кожей ложу с едва слышным, маслянистым и вкрадчивым вздохом, а затем клинок, тускло блеснув в свете далеких костров, запел в его руке тонко и чисто.
– Шашка – это не сабля, – начал Дмитрий, и голос его звучал так, как звучит голос мастера, что говорит о любимом ремесле. – Сабля рубит тяжело, с оттягом. Шашка – режет. Она легче, быстрее, маневреннее. Ею можно наносить удары с любой позиции, не перехватывая рукоять. Она не имеет гарды – и это преимущество, а не недостаток, ибо ничто не стесняет кисть. Она полностью утапливается в ножны, защищая лезвие от сырости – а сырость на Кавказе, сам знаешь, повсюду. И главное – она требует не силы. Она требует ловкости. Не мощи, а точности. Это оружие не палача, Гвоздев. Это оружие танцора.
Он замолчал. Прикрыл веки на мгновение, а когда разомкнул их – взгляд остекленел, уходя глубоко внутрь, туда, где застарелая, глухая тоска по несбывшемуся дому давно выжгла все лишнее, оставив лишь сухой командирский расчет. Дмитрий перестал смотреть на клинок – теперь рука угадывала вес булата без помощи глаз, повинуясь слепому, почти библейскому чутью, точно сталь сделалась продолжением костей и сухожилий. Каждый сустав, каждый оголенный нерв слились с оружием в единый, страшный узел. И тело пришло в движение.
Это было не фехтование – это был танец. Дмитрий двигался плавно, почти невесомо, всем телом уходя в такт движениям клинка, но в этой текучей, гипнотической нежности крылась страшная, леденящая кровь неизбежность взведенного кремневого курка. Шашка в его руке превратилась в сплошной, мерцающий полукруг, что описывал восьмерки и спирали, вращался вокруг тела, перелетал из руки в руку за спиной, крутился над головой и резко, со свистом, опускался к самой земле, едва не задевая носки сапог.
При каждом обороте сталь издавала хищный, поющий шелест, который гипнотизирует и завораживает, – казалось, сам воздух послушно и обреченно расступается перед этим совершенным, рожденным для здешней глухой резни клинком, не в силах ему противиться. Это был страшный, завораживающий танец булата – слепая и совершенная геометрия войны, в которой не оставалось места для человеческой жалости, а лишь чистая, выверенная посечь. В каждом безупречном круге шашки «Лами» сквозила мертвая, онемелая пустота человека, для которого этот свист давно стал единственным способом дышать посреди кавказского ада.
Гвоздев стоял, не шевелясь, и смотрел. Он видел перед собой не просто офицера, что демонстрирует приемы. Он видел воина, ставшего единым целым со своим оружием. Воина, прошедшего через онемелую бездну унижения, одиночества и горечи, но вышедшего из нее не сломленным, а сплавленным с этой землей воедино, ожесточенным до той звенящей, неумолимой прочности, какая дается лишь старым кавказским клинкам после сотой рубки.
Дмитрий закончил демонстрацию и, тяжело дыша, опустил шашку.
– Вот так, – произнес он. – Теперь ты. Бери свою. И повторяй за мной.
Гвоздев потянул шашку из ножен, чувствуя, как чужое железо холодит кожу – взять в руки клейменую сталь убийц – было все равно что испить чашу со сгущенной, черной полынью, горько и тошно. Это выламывало суставы, выворачивало наизнанку саму его мертвую, иссушенную Тифлисом природу, но утробная, сковывающая пустота выжженной души требовала этой заупокойной тризны.
Когда клинок полностью лег в его ладонь, Гвоздев вдруг замер, пораженный: после всего увиденного и сказанного Дмитрием старое оцепенение дало глубокую, пугающую трещину, и дагестанский булат больше не казался чужим, враждебным предметом. Это отторжение уступило место какому-то темному, хищному сродству, и длинные, сухие пальцы Гвоздева, больше похожие на когти крупной птицы, судорожно обвили рукоять из черного рога, намертво врастая в чужую сталь.
Это было жуткое, темное единение, словно само жало нащупало израненные, онемелые нервы в его правой руке, превращаясь в безупречное костяное продолжение тела, и Гвоздев начал повторять движения – сначала медленно, неуклюже, рассекая сырой февральский воздух с тяжелым, ломаным сипом, но с каждым новым кругом булатная дуга летела все быстрее, все увереннее, подчиняясь слепой и страшной автоматике Палача.
– Хорошо, – сказал Дмитрий, раскуривая трубку и не сводя глаз с мерцающей во тьме дуги. – У клинка нет памяти о том, чья рука его выковала. Он принял тебя.
– Я чувствую, – тихо, почти на грани шепота отозвался Гвоздев, и его пальцы-когти сделали короткий выпад. – Баланс другой. Ложится… правильно.
– Так и должно быть, – Дмитрий затянулся, выпуская облако горького дыма. – Привыкай.
Они тренировались еще около часу, пока окончательно не стемнело. Когда Гвоздев, убрав шашку в ножны, попрощался и зашагал прочь, Дмитрий остался на плацу один. Он стоял, глядя в темное небо, и медленно поглаживал пальцами потемневший от времени деревянный чубук трубки, а в голове его упрямо прокручивалось то, что только что произошло.
Палач, выжегший в себе все человеческое слепой, въевшейся в кости ненавистью к горцам, сжал в руке их оружие – и чужой булат не обожженную плоть выдал, не отторгнул взбешенно, а лег послушно, точно влитой. Стали ведь все равно, кто ее держит. Железо служит тому, кто умеет с ним обращаться.
«Вот так и мы, – думал Дмитрий. – Мы все – оружие в чьих-то руках. И нам все равно, кто нами владеет. Мы просто делаем свое дело. Рубим. Колем. Убиваем. А кто прав, кто виноват – это решит история. Если она нас не забудет».
Дмитрий глубоко затянулся. Табак в чашечке на мгновение ярко и зловеще вспыхнул, багровым отсветом выхватив из густоты темных сумерек его цепкие зеленые глаза и густые рыжие усы, под которыми на мгновение заиграла легкая волчья ухмылка. Он постоял еще немного, затем направился к своей палатке.
Завтра предстоял новый день. Новые тренировки рекрутов. Новые бумаги. А через неделю – поход и штурм. И нужно было успеть подготовить к этой резне и себя, и своих людей. Всех – и старых волков, и вчерашних крестьянских парней. Потому что на войне нет чужих. На войне есть только свои – и мертвые.
