Текст книги "Саван из Овчины. Том 1 (СИ)"
Автор книги: Роман Вехов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)
– Здорово бывали, ваше высокоблагородие! Полусотня казаков по штабному наряду прибыли. Все при конях, при полном оружии. Ждем распоряжений.
– Хорошо, – кивнул Дмитрий, ухмыльнувшись правым клычком. – Разворачивай людей на фланги, берите под охрану боковые стороны колонны и обоз. Есаул Гречишкин со всей конной лавой уже ушел далеко вперед пробивать путь.
У следующего укрепления, сложенного из дикого камня и обнесенного частоколом, к колонне примкнула рота егерей – запыленные, усталые после долгого перехода, но готовые идти дальше. Дмитрий осмотрел их шеренгу, отмечая заношенные шинели и въевшуюся в сукно грязь, но когда майор сместил взгляд на их капитана, в его груди шевельнулась болезненная, глубокая тоска.
Их капитан, смуглый, с тонкими чертами лица, смеющимися глазами и открытой улыбкой, подъехал к Дмитрию и, вытянувшись во фрунт прямо в седле, доложил звонким, как весенняя трель горной иволги, голосом:
– Ваше высокоблагородие! Капитан Малинин! Прибыл в ваше распоряжение с вверенной мне ротой. Сто восемнадцать штыков.
Дмитрий оглядел его. Совсем мальчишка. Егерский темно-зеленый мундир сидел на нем безупречно, а поверх плеч была накинута ослепительно белая, запредельно дорогая бурка, свалянная в Дагестане из редкой андийской шерсти. Руки капитана, державшие поводья, были обтянуты ослепительно чистыми, белыми лайковыми перчатками, на которых не было ни единого пятнышка грязи.
На лице мальчишки, хранившем какую-то непривычную для этих мест, чистую девичью гладкость, не было ни единого шрама, ни единой зябкой окопной морщины. Из-под чистой, аккуратной фуражной шапки выбивались шоколадные кудри, отливавшие на солнце теплой бронзой, а широко распахнутые, затененные густыми длинными ресницами глаза горели глубоким, терпким цветом полированной меди.
И ведь капитан. Парень наверняка исхлопотал этот чин через личное прошение Государю, увлекшись в петербургских салонах туманными рассказами о кавказской славе, и теперь явился сюда, наивный и необстрелянный, прямо в эту зеленую преисподнюю.
– Вольно, капитан, – отозвался Дмитрий. – Становитесь в середину колонны. Будете в резерве.
– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! Рад стараться! – Малинин лихо вскинул пальцы в лайковой перчатке к околышу фуражной шапки, и, развернув кобылу, резво поскакал к своим людям.
«Еще один, – подумал Дмитрий, провожая его взглядом. – Сколько их уже было – таких вот мальчишек с горящими глазами? И скольких уже нет?»
Майор тяжело вздохнул и едва заметно, горько покачал головой.
К полудню, когда солнце поднялось высоко и начало припекать, колонна достигла очередного укрепления – старой, почерневшей от времени крепостицы, которая стояла на берегу мелководной речушки. Здесь их уже ждали. У ворот, выстроившись в конную шеренгу, сидели в седлах драгуны.
Мундиры на них были потерты, но вычищены, драгунские ружья за плечами поблескивали смазкой. Впереди, выпрямив спину на породистом кабардинском мерине и положив ладонь на эфес сабли, замер ротмистр – высокий, широкоплечий, с тяжелой, выступающей вперед челюстью и холодными, пустыми глазами. Его лицо, изрытое оспой, оставалось неподвижным, как маска.
– Ротмистр Хомутов, – представился он, осаживая взигравшего под ним коня и подходя шагом к Дмитрию. Голос у него был низкий, глухой, словно из бочки. – Прибыл в ваше распоряжение по приказу полковника на время прорубки просек. Эскадрон – сто сорок сабель. Люди обучены, обстреляны. Готовы выступать.
Дмитрий кивнул, оглядывая прибывших. Солдаты замерли ровно, не шелохнувшись. В их глазах не было ни страха, ни подобострастия – только спокойная, уверенная готовность. Видно было, что ротмистр держит их в ежовых рукавицах.
– Принято, ротмистр, – сказал он. – Становитесь в походный порядок, прикрывайте левый фланг отряда и обозы. Идете конным резервом – в цепь людей не спешивать без крайней нужды. Подробности – через час, у моего костра.
– Слушаюсь, – ответил Хомутов и, коротко осадив коня, развернул мерина обратно к своим людям.
Дмитрий проводил его взглядом. Этот драгунский ротмистр ему пока не знаком. Но что-то в его лице – в этой тяжелой челюсти, в этом холодном, оценивающем взгляде – говорило о том, что человек он непростой.
К ночи отряд достиг первых отрогов лесистых предгорий. Здесь, на небольшом плато, защищенном от ветра пологими холмами, был разбит большой временный лагерь. Колонна уставно замыкалась в глухое, ощетинившееся штыками каре. По внешнему периметру коробки каменно вставали в ряд обозные телеги, превращаясь в надежный походный бруствер, а по углам каре замерли на позициях артиллерийские лафеты, готовые встретить картечью любой прорыв. За этим укрытием располагались гренадеры и ширванцы.
Глубоко внутри лагерного ядра, скрытые от чужих глаз складками местности, дымили артельные котлы, врытые в земляные очаги, а кавалеристы укрывали бурками уставших коней. Но отдыхать было некогда – нужно было выставить охранение. Далеко вперед, в темноту холмов и густые заросли папоротника, ушли бесшумные ночные секреты егерей и летучие пикеты казаков, готовые первыми учуять горцев, а по самому краю лагерного вала замерли часовые посты драгун.
Солдаты, измученные долгим переходом, валились с ног. Лошади опускались на землю, тяжело всхрапывая. Дмитрий, лично проверив скрытые в темноте передовые секреты егерей и обойдя расположение, вернулся к своему огню. Там уже сидели Тростинский, Гвоздев и Степанов. Все молчали, глядя в пламя.
Дмитрий, раскуривая трубку, повернулся к Гвоздеву и произнес:
– Через пару дней войдем под кроны. Там, – он махнул рукой в сторону темнеющего на горизонте леса, – начнется ад. Полторы тысячи человек с топорами. Две тысячи – в цепи, под пулями. И так – месяц.
– Значит, прорубим, – прагматично ответил Гвоздев, взглянув на майора из-под козырька. – Месяц так месяц. Люди выстоят, а лес уступит.
– Месяц в этой жиже, – хмуро добавил Степанов. – Опять, значит, кровью умываться будем. Каждое бревно рекрутским мясом застилать придется. Сколько народу в эту гниль положим…
– Молчи, Степанов, – негромко прервал его Дмитрий. – Не накликай.
Но в глубине души он знал: Степанов прав. Потери будут огромные. И с этим ничего нельзя поделать. Потому что война – это не только красивые подвиги в газетах. Это еще и бесконечная, выматывающая, грязная работа. И им придется делать ее. Изо дня в день. Целый месяц.
Дмитрий глубоко затянулся трубкой и, глядя на догорающие угли, погрузился в свои мысли. О лесе, что будет вырублен. О людях, которых здесь убьют. О том, что ждет их впереди. И о том, что, несмотря ни на что, придется идти дальше. Потому что приказ уже отдан. Потому что такова их служба, и другой у них нет.
–
На пятый день похода колонна достигла границы леса.
Экспедиционный отряд, вышедший из ворот крепости Грозной, за время марша планомерно разросся в огромную, грозную армаду. По пути к колонне один за другим примыкали отряды из дальних укреплений и казачьих разъездов, впитывая в себя новые силы, пока по дороге не растянулась внушительная, каленая лавина – почти четыре тысячи человек.
В этой лавине смешались самые разные войска и чины. Мерно печатали шаг запыленные егеря с кремневыми ружьями на плечах, глухо побрякивали оружием злые, обветренные ширванцы в потемневших от дегтя черкесках, у которых на портупеях по-кавказски покоились шашки, а рослые кавказские гренадеры своей богатырской статью и широкими плечами шли вровень с грузными, саженного роста артиллеристами Федорченко. Две эти каленые, отборные имперские силы одинаково мощно выделялись в идущей колонне, подавляя всякого своей тяжелой, сокрушительной плотью.
Гремели колесами тяжелые орудийные упряжки, на флангах лихо гарцевали казаки в бурых бурках, а позади них плотным, тяжелым строем шли драгуны Хомутова, хмуро покачиваясь в седлах под мерный стук копыт и звяканье удил. Глаза разбегались от пестроты одеяний и оружия: в строю мелькали овчинные и каракулевые папахи, надвинутые суконные фуражки с самодельными козырьками, блестели медные бляхи портупей и короткие стволы нарезных штуцеров. Вся эта людская масса, оглашая окрестности матерной бранью, двигалась вперед, готовая раствориться в лесной глуши.
Дмитрий, ехавший в голове авангарда вместе со своими офицерами, еще издали заметил, как меняется ландшафт. Пологая равнина, по которой они шли последние версты, постепенно вздымалась, покрываясь редким кустарником. А впереди, насколько хватало глаз, вставала темная, почти черная стена. Это была вековая чаща – густой, непроходимый лес, который начинался у подножия гор и уходил вверх по склонам, сливаясь где-то в вышине с серым, низко нависшим небом. Буки и дубы стояли так плотно, что их кроны смыкались, образуя сплошной, непроницаемый для света свод. Казалось, что этот лес не просто живой – он злой. Он смотрит на пришельцев тысячами невидимых глаз. Он дышит и ждет.
Гвоздев, мерно покачиваясь в седле своего сухого вороного мерина, безмолвно поравнялся с Дмитрием, и, прищурившись на подступающую монолитную тьму бурелома из-под козырька фуражки, крепче сжал левой рукой рукоять трофейной шашки.
– Хороша позиция для завалов, а, Гвоздев? – негромко спросил Дмитрий, не отрывая взгляда от мрачной дубравы и затягиваясь трубкой.
– Лес густой, завалы будут на версту кругом, – глухо отозвался Гвоздев. – Тут каждая ветка стреляет.
– Знаю, – ответил Дмитрий.
Он знал. За три года кавказской каторги он прошел через десятки таких лесов. И каждый раз, вступая под их мрачный свод, чувствовал одно и то же – глухую, сосущую тревогу, которая селилась где-то под сердцем и не отпускала до самого конца экспедиции. Здесь, в этой чаще, не было правил. Здесь не было линии фронта. Здесь враг был повсюду – невидимый, терпеливый, безжалостный. И первые выстрелы грянули, едва колонна углубилась в лес на сотню саженей.
Сперва – одиночный, сухой треск, разорвавший тишину, как удар бича. Потом – еще один. И еще. Пули, противно взвизгнув, пронеслись над головами солдат, срезая листья и мелкие ветки. Одна из них ударила в ствол дерева, выбив фонтан коры и щепы. Другая, шальная, глухо впилась в коня у обозной телеги – животное всхрапнуло, дико заржало и рухнуло на колени, заливая дорогу кровью.
– В цепь! Рассыпаться! – рявкнул Дмитрий, и его голос, усиленный эхом, прокатился по лесу.
Егеря, не дожидаясь повторной команды, бросились врассыпную, занимая позиции за вековыми деревьями. Казаки, спешившись на ходу, с шашками наголо рванулись вперед, в самую чащу – выкуривать стрелков. Но горцев уже не было. Они растворились в лесу, как призраки, оставив после себя лишь едкий запах пороха и тающее эхо выстрелов.
– Сукины дети, – процедил Степанов, вытирая пот со лба. – Бьют и бегут. Бьют и бегут. Как с такими воевать?
– А вот так и воевать, – ответил Дмитрий. – Терпеть. И рубить.
Огромный, неповоротливый механизм четырехтысячного отряда разворачивался на опушке леса со скрипом, натужно и медленно, по всем безжалостным правилам кавказской уставной логистики. Громоздкий лагерный обоз, растянувшийся на версты по пологой равнине, судорожно сгоняли под прикрытие тяжелых орудийных упряжек артиллеристов и сабель драгун. Груженые казенные телеги намертво заклинивали колесо к колесу, спешно сооружая непроходимый, глухой загон на случай внезапного конного налета с открытого поля.
Прежде чем первый топор въелся в вековую кору, опушку чащи оцепил двухтысячный заслон стрелковых цепей. Полукругом, уходя вглубь непроглядного леса на сотню саженей, в сырой мох, папоротники и колючий кустарник зарылись ширванцы, драгунские и егерские команды. Солдаты вылеживали в болотной сырости живым, замершим бруствером, карауля каждую ветку и держа гладкоствольные кремневки, драгунские ружья и нарезные штуцеры наготове.
Три казачьих сотни не замерли в пехотных цепях – они ушли далеко вперед, за внешний периметр заслона, разбившись на мелкие летучие разъезды. Казаки постоянно двигались в самой глуши дубравы, прочесывая лесные тропы и ведя непрерывную разведку, готовые первыми учуять чеченскую засаду.
И лишь когда боевые пикеты и боковое охранение намертво заперли все подступы к чаще, началась каторжная инженерная работа. Полторы тысячи человек из егерских, драгунских и гренадерских команд, скинув тяжелые ранцы и закатав рукава мундиров по локоть, разом взялись за топоры. И начался ад.
Вековые буки и дубы, чьи стволы были так широки, что их не могли обхватить и трое, рушились с грохотом, от которого дрожала земля. Топоры вгрызались в древесину, выбивая фонтаны щепы, и этот глухой, ритмичный, непрерывный стук смешивался с криками командиров, с матерной бранью, с ржанием лошадей и, главное, с выстрелами.
Горцы, засевшие в чаще, били прицельно. Они не тратили пули зря – каждый выстрел находил цель. Вот один солдат, только что замахнувшийся топором, вдруг выронил его и, схватившись за грудь, рухнул лицом в мокрую щепу. Пуля прошла навылет, пробив мундир и разорвав плоть. Вот другой, молодой рекрут с белыми, выцветшими на солнце бровями, стоявший в цепи охранения, вдруг всхлипнул, выронил ружье и осел на землю. Голова дернулась, и из виска, там, где свинец вошел в череп, потекла тонкая струйка крови. Парень даже не успел понять, что умер.
Тимоша стоял в цепи и смотрел на все это. Он застыл по колено в грязи, сжимая кремневое ружье побелевшими от напряжения пальцами, и вглядывался в темную, непроницаемую стену леса. Где-то там, за этой стеной, притаились горцы. Стрелки, способные часами лежать в засаде, не шевелясь, не дыша, дожидаясь своего момента. Тимоша знал, что в любую секунду оттуда может вылететь пуля. Что она может попасть в него. Что умереть можно прямо сейчас – не в бою, не в лихой атаке, а вот так, бессмысленно, стоя в грязи с оружием, которое даже не пригодится.
Страх был повсюду. Он висел в воздухе, как пороховой дым. Слышался в матерной брани, в молитвах, в тихом, сдавленном плаче рекрутов, впервые попавших в этот ад. Один из них, совсем еще мальчишка, стоявший в цепи рядом с Тимошей, вдруг замер и уставился себе под ноги. По суконной штанине текла темная струйка – парень обмочился от ужаса, даже не заметив этого. Никто не засмеялся. Никто не сказал ни слова. Все понимали: такое может случиться с каждым.
– Лебедев! – раздался окрик Звонарева, что проходил вдоль цепи. – Не спи! Гляди в оба! Они там, за теми кустами. Я их носом чую.
Тимоша кивнул, не в силах разлепить пересохшие, искусанные в кровь губы. Он смотрел в чащу. В темноту. В эту проклятую, бесконечную темноту, что скрывала смерть. И казалось, будто лес смотрит в ответ. Тысячами глаз. Тысячами стволов. А работа продолжалась.
Солдаты валили дубы и буки, выбиваясь из последних сил, стирая ладони до кровавых мозолей. Топоры, еще недавно бывшие мирными инструментами, которыми дома рубили дрова для печи или ставили избы, теперь превратились в орудие разрушения. Железо вгрызалось в живую плоть леса, и деревья, стоявшие здесь сотни лет, рушились с жутким, протяжным стоном. Вековые великаны падали непредсказуемо – то в одну сторону, то в другую, – и люди, не успевшие отскочить, попадали под эту страшную лавину.
Один исполинский ствол, толщиной в два обхвата, рухнул прямо на цепь охранения. Раздался хруст костей – такой громкий, что его услышали все кругом. Когда пыль и щепа осели, стало видно: дерево придавило двоих. Один погиб сразу – грудная клетка превратилась в лепешку, а из разорванного рта толчками вытекала темная кровь. Второй еще жил. Он лежал, придавленный у самого бедра, и кричал – тонко, пронзительно, по-звериному. Нога несчастного была раздроблена в крошево, наружу торчала белая острая кость, покрытая ошметками мяса и грязной хвои.
– Фельдшера! Фельдшера сюда! – орал кто-то.
Прибежал Готлиб Иваныч, знакомый Дмитрию сухощавый немец в круглых очках. Оценив ситуацию за секунду, он достал из сумки пилу и принялся отнимать ногу прямо на месте. Солдат кричал, захлебываясь кровью и мольбами, но фельдшер работал молча, методично. В этой холодной, пугающей сосредоточенности было что-то страшнее любой истерики. Через пять минут все закончилось. Потеряв сознание, раненый затих, а отрезанная конечность осталась лежать на окровавленной щепе.
– Следующий! – крикнул немец, вытирая руки о фартук.
И следующий был.
К полудню над просекой стоял такой дым, что дышать было почти невозможно. Костры, разведенные для сжигания веток и сучьев, горели повсюду – огромные, ревущие, пожирающие груды мокрой древесины. Тяжелый, удушливый дым смешивался с туманом, пороховой гарью, запахом крови и гниющей плоти. Эта адская смесь въедалась в одежду, волосы и кожу. Солдаты кашляли, плевались, вытирали воспаленные, слезящиеся глаза. Покрытые сажей и копотью лица сделались неузнаваемыми.
Офицеры стояли в полный рост. И это было самое страшное. Горцы выцеливали именно их. Пули свистели над головами, впивались в стволы деревьев, вздымали фонтанчики грязи у самых ног, – но командиры не имели права пригнуться. Не имели права спрятаться. Гвардейская гордость, офицерский статус, да и просто необходимость – солдаты должны были видеть, что начальники не боятся, – все это заставляло их стоять прямо, неподвижно, с ледяным презрением к смерти.
И плата за это стояние была невыносимо горькой. Стоявший чуть поодаль пожилой капитан из соседнего егерского батальона на секунду нахмурившись повернулся на дальний зычный окрик, приподняв голову, и в то же мгновение слепая свинцовая пуля с глухим, костяным хрустом насквозь пробила ему левый глаз, вылетая через затылок вместе с кровавым месивом. Офицер рухнул в жирную глину как подкошенный, даже не успев выпустить из судорожно зажатых пальцев рукоять трофейной шашки.
В рядах его роты в то же мгновение шевельнулся мертвенный, зловещий ужас. Егеря, оцепенев, слепо уставились на растерзанное тело своего начальника; какой-то рекрут в испуге намертво прижал заляпанные лесной грязью ладони ко рту, глуша утробный крик, позади него кто-то беспомощно, по-детски всхлипнул, а ветераны лишь угрюмо, глухо втянули головы в плечи. Но от яростного, каленого окрика унтер-офицера солдаты тут же в общем строю продолжили рубить, упрямо выполняя приказ под непрекращающимся свистом свинцовых пуль.
Тяжелые круглые пули с утробным гулом крошили вековые стволы, и оттуда веером летела острая, бритвенная щепа. Длинные грязные сколы древесины со звенящим свистом впивались людям прямо в лица, с хрустом разрывая нежную ткань век и лопая глазные яблоки; выбитые глаза студенистым месивом, пополам с кровью и прелой корой, стекали по обветренным щекам на сукно мундиров, а солдаты лишь угрюмо выли от этой слепой, удушливой боли, утирая изувеченные лица заляпанными глиной рукавами.
Дмитрий не шевелился. Он стоял у края просеки, наблюдая за работой. Почерневшее от сажи лицо с запекшейся кровью в зашитом порезе на левой щеке оставалось спокойным. Только зеленые, воспаленные глаза непрерывно двигались, высматривая опасность. Майор видел, как рубят лес. Видел, как падают замертво солдаты и офицеры. Видел, как фельдшера ампутируют конечности прямо на сырых пнях. И сердце, давно уже зачерствевшее, все равно сжималось от глухой, бессильной ярости.
– Скоро стемнеет, – сказал подошедший Гвоздев. – Надо готовить лагерь.
– Готовь, – кивнул Дмитрий, провожая взглядом солдат, которые беззвучно волокли по раскисшей глине тело убитого егерского капитана. – Но костры не жечь. Ни одного. Для абреков мишенью станем. Понял?
– Понял.
Ночь опустилась на лес внезапно – так, как умеет только в горах. Сразу стало темно, холодно и тихо. Лишь изредка где-то в чаще раздавался одинокий выстрел, и тогда все вздрагивали, вскидывая оружие. Но горцы не шли на прямой штурм. Они выжидали, зная, что ночью урусы не разводят костров. В этой глухой, зловещей темноте чеченцы выходили резать: бесшумно, с обнаженными кинжалами, они просачивались сквозь заросли, карауля малейшую оплошность.
Но и Корпус не спал. Командиры намертво расставили секреты: по всему внешнему периметру егеря, ширванцы и казаки тут же зарылись в холодную глину, ушли на брюхе в болотистую жижу и кусты дикого папоротника. Притершись плечом к плечу, словно матерые волкодавы, они каменно стерегли зловещую темень просеки, готовые встретить сталью любого, кто посмеет шагнуть из чащи.
Солдаты и командиры в ядре отряда лежали вповалку, прижавшись друг к другу, укрывшись шинелями и бурками. Сословный блеск, дворянская гордость и чины сошли наглухо в эту ледяную, сырую землю: вопрос выживания стоял выше любой брезгливости, и офицеры делили одно тепло с нижними чинами, спасаясь от пронизывающего до костей холода.
Тимоша, зажатый в ряду между двумя ветеранами, смотрел в черное, беззвездное небо. Думал о том, сколько еще дней продлится этот ад. Думал, доживет ли до конца. И о том, что этот проклятый, бесконечный лес, кажется, никогда не кончится.
– Не ссы, сено, – прошептал рядом Звонарев. – Прорвемся. Мы всегда прорываемся.
Тимоша ничего не ответил. Лишь крепче сжал зубы и закрыл глаза. А из чащи, из темноты, донесся вой – протяжный, гортанный, издевательский. Горцы выли, как шакалы, и этот вой, многократно усиленный эхом, разносился над лагерем. Сердца бились чаще, пальцы крепче сжимали ружейные ложи.
– Воют, – пробормотал кто-то. – Как собаки.
– Пусть воют, – ответил другой голос. – Лишь бы не стреляли.
Стреляли. Всегда. Просто выжидали момент.
Наутро все начиналось заново. Топоры вгрызались в древесину. Деревья рушились с грохотом. Костры горели, и дым застилал небо. И люди умирали. Умирали от пуль. Умирали под падающими стволами. Умирали от ран, от гангрены, от тифа. И каждую ночь в кромешной тьме оставшиеся в живых ложились на сырую землю и молились об одном – дожить до рассвета.
