Текст книги "Саван из Овчины. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Роман Вехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Глава 17. Крепость Грозная

До крепости Грозной оставался еще день пути, когда колонна, ведомая молчаливым Хасаном, вышла к броду через очередной приток Сунжи. Река здесь была неширокой, но быстрой и коварной – ледяная вода с ревом неслась меж каменистых берегов, облизывая покрытые наледью валуны. Егеря, посланные вперед, наскоро настелили мостки из жердей, и солдаты, балансируя, как канатные плясуны, начали переправу.

Дмитрий, спешившись, стоял у самой воды и наблюдал за переправой. Кабардинка, всхрапывая и кося глазом на бурлящий поток, переступала с ноги на ногу. Лука Тимофеевич со своими казаками уже форсировал реку выше по течению, где брод был мельче, и теперь его сотня рассыпалась по противоположному берегу, занимая оборону.

– Не нравится мне это место, – пробормотал Степанов, подходя к капитану. – Ишь, как берега заросли. Тут засаду устраивать – самое милое дело.

– Потому и стоим, – ответил Дмитрий, не вынимая трубки изо рта. – Пока казаки не проверят вон тот орешник, переправы не будет.

Ждать пришлось недолго. С того берега донесся протяжный свист – условный сигнал, означавший, что все чисто. Дмитрий махнул рукой, и колонна пришла в движение. Переправа заняла около часу. Обозные телеги, груженные ранеными и припасами, перетаскивали едва ли не на руках – колеса вязли в прибрежной грязи, лошади скользили на обледенелых камнях. Глафира, восседавшая на своей телеге, как капитан на мостике, зычно командовала обозными, не стесняясь в выражениях. Айшат, закутанная в тулупчик, сидела рядом с ней и смотрела на все происходящее широко раскрытыми глазами.

Когда последняя телега выбралась на берег, Дмитрий уже собирался садиться в седло, как вдруг заметил какое-то движение на другом берегу – там, откуда они только что ушли. Он поднял подзорную трубу и вгляделся.

По тропе, проложенной их же колонной, двигалась группа всадников. Их было немного – человек десять-двенадцать, – но сидели они в седлах по-хозяйски, и их черкески, развевавшиеся на ветру, не оставляли сомнений: это были не мирные жители.

– К бою! – рявкнул Дмитрий, опуская трубу. – Степанов! Разворачивай цепь! Третий взвод – на пригорок, занять позицию! Живо!

Горцы, поняв, что их заметили, пришпорили коней и с дикими, гортанными криками бросились к переправе. Их было немного, но они атаковали с отчаянной, фанатичной яростью, что не признает ни численности, ни тактики. Впереди, на вороном коне, скакал человек в бурой черкеске и высокой папахе – судя по всему, предводитель. Он что-то кричал своим, вздымая над головой шашку, и его люди отвечали ему таким же яростным ревом.

– Это Ахмат-бек, – сказал Хасан, внезапно оказавшийся рядом с Дмитрием. – Я узнал его коня. Это он. Тот, кого вы гнали от самого Дади-Юрта.

– Значит, сам пришел, – усмехнулся Дмитрий, и его клычки блеснули в сером утреннем свете. – Что ж, примем гостя.

Первый залп егеря дали, когда всадники были уже на середине брода. Пули засвистели над водой, вздымая фонтанчики брызг. Один из горцев, вскинув руки, рухнул с седла и исчез в бурлящем потоке – только папаха осталась крутиться на воде. Но остальные, не сбавляя хода, продолжали нестись вперед. Их кони, храпя и разбрызгивая пену, взбирались на берег, и вот уже засверкали кинжалы и шашки, и началась рукопашная.

Тимоша, занявший позицию за большим валуном, прицелился и выстрелил. Пуля ушла в молоко – он все еще никак не мог привыкнуть брать упреждение на скачущем коне. Мимо него, с кремневым ружьем наперевес, пробежал Егор, чье лицо, перекошенное от страха и боли, было белее снега. Он тоже выстрелил – и тоже мимо.

– Штык! Штыком их! – орал Звонарев, с силой загоняя шомполом пулю в дуло ружья. Он делал это почти вслепую, судорожно выдергивая железный прут из-под ствола. – В коня цель, в коня! С коня сбить – и добивай!

Горцы, выбравшись на берег, рассыпались и с ходу врубились в цепь егерей. Завязалась страшная, кровавая каша, где нет ни строя, ни тактики – только звериная ярость и животный страх. Крики, выстрелы, лязг стали, ржание лошадей – все смешалось в один сплошной, оглушительный рев.

Тимоша, сам не свой от ужаса, увидел, как на него в седле несется огромный, бородатый горец с занесенной для удара шашкой. Парень даже не успел подумать – тело сработало само. Он упал на колено, выставил вперед штык, и конь, наткнувшись на препятствие, вздыбился и рухнул, увлекая за собой всадника. Горец покатился по земле, выронил шашку, но тут же вскочил, выхватил кинжал и бросился на Тимошу.

Они схватились – и покатились по снегу, хрипя и рыча. Кинжал чеченца мелькал перед самым лицом, обдавая запахом железа и чужого пота. Тимоша, извиваясь, пытался дотянуться до своего штыка, что застрял в теле лошади, но не мог – горец был сильнее. И тогда Тимоша, не помня себя, вцепился зубами в запястье врага и сжал челюсти до хруста. Чеченец взвыл от боли, разжал пальцы – и в ту же секунду Тимоша, извернувшись, вырвал кинжал. На одной лишь животной судороге выживания он взгромоздился на врага сверху, намертво придавив его к растоптанному снегу. Горец еще пытался бороться, но Тимоша, усевшись на чужую грудь, уже слепо заносил оружие.

Он с размаху всадил лезвие глубоко в живот чеченца. Сталь вошла с мягким, чавкающим звуком, пробивая сукно черкески. Парень выдернул кинжал и, бешено замахиваясь, стал без конца наносить удар за ударом – в разорванный живот, в грудь, в шею. Он действовал как заведенный, сломанный механизм, полностью оглохнув от собственного тяжелого хрипа. Острие раз за разом с утробным хлюпаньем погружалось в податливое мясо. Тимоша чувствовал, как под ним конвульсивно дергается и затихает чужое тело, как лопаются под ударами ткани, а по ладоням, заливая рукава шинели до самых локтей, хлещет дымящаяся на морозе, липкая кровь. Он остановился только тогда, когда кто-то схватил его за плечо и рванул в сторону.

– Хватит! Хватит, Лебедев! Он мертвый уже!

Это был Звонарев. Его лицо, перепачканное пороховой копотью, было испугано – не врагом, а тем, что он увидел в глазах Тимоши. Увидел он там такое, от чего даже у бывалого унтера мороз пошел по коже.

Тимоша замер. Пелена пустоты начала спадать, возвращая звуки и запахи бойни. Он опустил взгляд на свои руки, с которых до самых локтей густо текла чужая, еще теплая кровь. Пытаясь осознать кошмар случившегося, парень в ужасе прижал ладони к лицу, пачкая рот и нос липкой багровой жижей. В нос ударил резкий, невыносимый смрад парного железа, распоротого живота и чужого пота.

Желудок Тимоши мгновенно вывернулся наизнанку от этого запаха. Скрученный резким, болезненным спазмом, он упал на четвереньки прямо над растерзанным трупом горца. Из горла вырвался натужный, животный хрип, и парня бурно, неудержимо вырвало – прямо в месиво на чужой груди. Его рвало кислой утренней баландой вперемешку с горькой зеленой желчью. Очередной судорожный позыв заставил тело выгнуться, из носа и рта потянулись склизкие нити, а из глаз брызнули слезы, размывая кровь на щеках. Тимоша задыхался, глотая морозный воздух, но новый спазм снова выворачивал пустой желудок наружу.

В перерывах между этими мучительными судорогами, сквозь собственный кашель и хлюпанье, он услышал, как сквозь грохот боя кто-то отчаянно кричит: «Батька! Батька!». Тимоша с трудом поднял голову, утирая рот грязным, окровавленным рукавом, и сквозь пелену слез увидел капитана.

Дмитрий дрался с самим Ахмат-беком. Их поединок происходил на небольшой, утоптанной площадке у самого берега, и люди вокруг – и русские, и горцы – на мгновение замерли, глядя на эту схватку. Это была дуэль двух вожаков, двух волков, сошедшихся в смертельной схватке.

Ахмат-бек был огромен, широкоплеч, его движения были мощны и стремительны. Его шашка, тяжелая, с широким лезвием, описывала в воздухе сверкающие дуги, и каждый удар был таким, что, попади он в цель, разрубил бы человека надвое. Но Дмитрий, легкий и верткий, ускользал от ударов с кошачьей грацией. Его «Лами», легкая и острая как бритва, мелькала в воздухе, нанося молниеносные, почти невидимые уколы. На черкеске горца уже расплывались кровавые пятна – капитан успел задеть его дважды, – но Ахмат-бек, казалось, не замечал ран. Он шел вперед, как разъяренный бык, и его глаза, налитые кровью, горели фанатичным огнем.

– Шайтан! – ревел Ахмат-бек, нанося удар за ударом. – Ты сжег мой дом! Ты убил моих людей! Умри, шайтан!

Дмитрий не отвечал. Он был сосредоточен, холоден, расчетлив. Капитан не впадал в ярость – он ждал. Ждал, когда противник допустит ошибку. И, наконец, дождался: после очередного мощного, но слишком широкого замаха Ахмат-бек на мгновение открылся. Капитан тут же сделал выпад – шашка вошла горцу под левую ключицу, пробила легкое и вышла через спину, сквозь мягкие ткани мышц. Ахмат-бек замер. Его шашка выпала из разжавшихся пальцев. Он постоял секунду, покачиваясь, глядя на Дмитрия с каким-то удивлением – не злым, не яростным, а почти обиженным. Потом из его рта хлынула кровь, и он, как подкошенный, рухнул лицом в снег.

Бой закончился. Горцы, потеряв предводителя, дрогнули и отступили. Их было слишком мало, чтобы продолжать схватку. Они уходили обратно за реку, унося раненых и убитых. Казаки Луки, подоспевшие с фланга, преследовали их до самого леса, но, памятуя о засадах, дальше не пошли.

Дмитрий стоял над телом Ахмат-бека, тяжело дыша. Шашка все еще была зажата в его руке, и с лезвия, дымясь на морозе, капала кровь. Мысли его, вопреки только что пережитой схватке, текли ровно, холодно и привычно складывались в четкий, почти отстраненный вывод: эта война давно перестала быть усмирением бунта.

Люди Ахмат-бека собирали страшную дань: вырезанные секреты, изуродованные тела молодых егерей, оставленные на шестах у дорог и бесчисленные стычки. Дмитрий помнил каждого своего убитого солдата и нес в себе эту глухую, непреходящую боль, но его разум отказывался скатываться в слепую ненависть. Происходящее подчинялось жестокой, кристально понятной логике. За время своей кавказской службы капитан Волков-Апостол слишком глубоко изучил волчьи законы этих гор: здесь не знали пощады, презирали слабость и веками жили кровной местью. Чеченцы не были просто палачами – они защищали свою землю так, как умели. Жестоко, наотмашь. И платили кровью за кровь.

Для штабных писарей в Тифлисе пришлый из дагестанских земель Ахмат-бек останется безликим «немирным старшиной», очередным мятежным разбойником из официального рапорта. Но Дмитрий в уме упрямо мерил таких, как Ахмат-бек, иной мерой. Он звал их наибами – вождями, за чьей яростной, фанатичной правдой люди шли умирать добровольно. Дмитрий чувствовал, как его сознание привычно удерживает равновесие между долгом перед своими необстрелянными мальчишками и глубоким, угрюмым уважением к жестоким законам врага.

– Хороший воин был, – раздался рядом голос Луки Тимофеевича. Он подошел, ведя гнедую кобылу в поводу, и тоже хмуро посмотрел на скоченевшее тело. – Отчаянный. Старшина чеченский, а столько людей за собой вел. Таких уважать надо.

– Не старшина он, Тимофеич, – глухо ответил Дмитрий. – Для своих он был наибом. И он убил бы моих людей. Убил бы меня. Выбора не было.

– Выбора никогда нет, – философски заметил Лука и, сплюнув сквозь зубы, добавил: – Ладно, Волк. Похоронить его надо. По-человечески. Негоже, чтоб такой воин воронам достался.

Дмитрий кивнул, затем протер окровавленное лезвие о подол черкески, с глухим щелчком вогнал шашку в ножны и, отойдя от убитого, тяжело опустился на камень. Пальцы крупно дрожали – он достал трубку, но никак не мог совладать с огнивом. Тогда Лука молча забрал у него кремень с кресалом, в один удар высек густые искры и поднес тлеющий трут к трубке. Дмитрий затянулся и, выпустив облако дыма, закрыл глаза.

Вечером, когда лагерь разбили на высоком берегу Сунжи, Дмитрий сидел у костра один. Солдаты, зная его нрав, не тревожили его. Они понимали: Батьке нужно побыть одному. Даже Лука, что обычно был не прочь с ним поболтать, держался в стороне, только изредка поглядывал на друга со спокойной, понимающей заботой.

Тимоша, сидевший у соседнего костра, тоже молчал. Он смотрел на свои руки, которые до сих пор дрожали, и никак не мог согреться. Сегодня он убил человека не штыком, не пулей из ружья – он рвал живую плоть зубами. Как испуганный дикий зверь. На языке до сих пор стоял этот солоноватый, металлический вкус чужой крови, от которого сводило челюсти, но страшнее всего была не эта память о хрусте чужих костей, а глухая, мертвая тишина внутри. Тимоша не чувствовал раскаяния. Ему не было стыдно перед Богом. Все его существо до самого дна было заполнено одним лишь эгоистичным, жутким облегчением – облегчением от того, что мертв не он. И от этого осознания ему становилось невыносимо тошно от самого себя.

К костру, где сидел Дмитрий, тихо подошла Айшат. Глафира, пригревшаяся у огня, не заметила, как девочка выскользнула из-под тулупа и побрела к капитану. Она подошла и встала рядом – маленькая, худая, в огромном, не по росту, тулупчике. Дмитрий поднял глаза и увидел ее. Она смотрела на него – не со страхом, не с ненавистью, а с каким-то странным, почти взрослым пониманием. Словно она знала что-то такое, чего не знали остальные.

– Ты убил его, – сказала сирота тихо по-чеченски. – Того человека. Я видела.

Дмитрий не ответил. Он только смотрел на нее, ожидая продолжения.

– Он был такой злой… – сказала Айшат, теребя край рукава. – Ты… ты не такой, как другие русские? – вдруг спросила она.

Дмитрий долго молчал, глядя в огонь. Потом, не поднимая глаз, ответил:

– Не знаю, Айшат. Я не знаю, какой я.

Айшат помолчала еще, потом подошла ближе и, неожиданно для него, села рядом – прямо на холодную землю, у его ног.

– Я буду сидеть здесь, – сказала она. – Можно?

Дмитрий кивнул. И они остались сидеть вдвоем у костра – капитан русской армии и чеченская девочка. Невозможное соседство, от которого у всех, кто на них глядел, сжималось сердце. Глафира, заметив пропажу, подошла было, чтобы увести Айшат, но, увидев их вместе, остановилась. Потом махнула рукой и вернулась к своей телеге.

– Пусть сидят, – пробормотала маркитантка. – Может, оно и к лучшему. Может, эта девчонка ему душу-то и спасет.

–

Ночь на высоком берегу Сунжи прошла без происшествий. То ли горцы, потеряв предводителя, утратили боевой пыл, то ли само небо, уставшее от крови, даровало людям короткую передышку – но до самого рассвета над лагерем стояла тишина, нарушаемая лишь храпом спящих солдат да треском костров, что поддерживали часовые. Даже ветер, неизменный спутник зимних ночей в предгорьях, утих, и снег, укрывший землю ровным белым саваном, лежал неподвижно и торжественно, словно в храме.

Дмитрий почти не спал. Он сидел у догорающего костра, закутавшись в бурку, и смотрел в огонь. Рядом с ним, свернувшись калачиком, укрытая двумя тулупами, спала Айшат. Девочка, измученная пережитым, забылась тяжелым сном без сновидений, и ее лицо, худое и смуглое, было спокойно, как у мраморного изваяния. Она больше не вздрагивала, не всхлипывала – только иногда ее губы шевелились, словно она говорила с кем-то во сне. Дмитрий смотрел на нее и думал. Думал о том, как странно переплелись их судьбы. Он, русский офицер, каратель, человек, чьи руки по локоть в крови, – и она, чеченская сирота, чью мать убили его же соотечественники. Казалось бы, между ними не могло быть ничего общего. Но сейчас, в эту тихую ночь, они сидели рядом, как отец и дочь, и это казалось самым естественным, самым правильным из всего, что с ним происходило за последние дни.

Дмитрий вспомнил, как едва оказавшись на Кавказе, спросил у своего капитана: «Как вы отличаете мирных от немирных? Как понять, кто враг, а кто нет?» Старый капитан, чье лицо было изрезано страшными шрамами, а голубые глаза выцвели от солнца и порохового дыма, долго молчал, а потом ответил: «Никак, парень. Никак не отличишь. Пока они не выстрелят тебе в спину или не пригласят в дом. И то, и другое бывает с одинаковой вероятностью. Так что живи, как на войне. И молись, чтобы Бог разобрался за тебя».

Тогда Дмитрий не понял этих слов. Теперь – понимал. Он больше не пытался отличить – просто делал то, что должен. И старался сохранить в себе то человеческое, что еще оставалось. Айшат пошевелилась во сне, что-то пробормотала на своем языке и прижалась щекой к его бурке. Дмитрий поправил сползавший тулуп, укрывая ее получше, и вдруг поймал себя на том, что улыбается – не волчьей своей ухмылкой, не кривым, циничным оскалом, а мягкой, почти нежной улыбкой, какой он не улыбался уже много лет.

«Господи, – подумал Дмитрий, – если ты есть, если ты видишь все это… прости меня. И ее прости. И всех нас».

Рассвет застал его в полудреме. Он открыл глаза, когда первые лучи солнца, пробившись сквозь утренний туман, упали на лагерь, окрашивая снег в розоватые тона. Вокруг уже просыпались люди: солдаты, ежась от холода, разбирали оружие, разводили костры, подгоняли амуницию. Пахло дымом, мокрой овчиной и вареной кониной – Михеич уже колдовал над своим котлом, ворча на обозных, что принесли мало дров. Айшат проснулась почти одновременно с ним. Она села, протирая глаза, и, увидев Дмитрия, не испугалась, не отшатнулась, а лишь молча посмотрела на него своими темными, уже не такими затравленными глазами.

– Ты не ушел, – сказала девочка по-чеченски.

– Не ушел, – ответил капитан на том же языке. – Я же обещал.

Она кивнула и, помолчав, добавила:

– Ты странный русский. Другие русские не такие.

– Какие же?

– Они… – чеченка замялась, подбирая слова. – Они не смотрят в глаза. Они либо кричат, либо смеются. А ты смотришь. И молчишь.

Дмитрий усмехнулся в рыжие усы. «Смотрю и молчу» – так, наверное, можно было описать всю его жизнь на Кавказе.

– Пойдем, – сказал он, поднимаясь. – Глафира, наверное, уже ищет тебя. И покормит.

Айшат тоже встала и, чуть поколебавшись, взяла его за руку. Ее маленькая, холодная ладошка доверчиво легла в его широкую, мозолистую ладонь, и от этого простого, детского жеста у Дмитрия вдруг перехватило дыхание. Он не помнил, когда в последний раз кто-то держал его за руку так бережно. Наверное, еще в детстве, когда матушка водила его по аллеям псковского имения…

Дмитрий отогнал непрошеные воспоминания и повел девочку к обозной телеге. Утро в лагере шло своим чередом. Солдаты завтракали, чистили оружие, перевязывали раны. Раненых, что не могли идти сами, грузили на повозки. Покойников – тех, кого не успели похоронить вчера, – заворачивали в шинели и бурки, чтобы предать земле на следующем привале. Отец Никодим, с утра уже успевший приложиться к фляге, но державшийся прямо, обходил лагерь, окропляя святой водой и живых, и мертвых, и бормотал молитвы, в которых просьбы о спасении душ мешались с икотой и причитаниями о собственных грехах. Лука Тимофеевич, выспавшийся и свежий, стоял у костра со своими казаками и обсуждал дальнейший маршрут. Увидев Дмитрия, он махнул рукой и, когда тот подошел, хлопнул его по плечу.

– Ну что, Волк, оклемался? А то я уж думал, ты после вчерашнего сам не свой будешь. А ты – ничего, держишься. Да еще и с дитем нянчишься, – он кивнул на Айшат, что теперь сидела у телеги Глафиры и жевала кусок чурека.

– Нянчусь, – хмыкнул Дмитрий. – Сам не знаю, как так вышло.

– А я знаю, – серьезно сказал Лука. – Ты, Волк, может, и не апостол, но отец из тебя вышел бы добрый. Жаль, что своих детей у тебя нет.

Дмитрий промолчал. Что тут было говорить? Своих детей у него и вправду не было. Та жизнь, в которой могли быть дети, – жизнь с балами, гусарами, дуэлями – кончилась три года назад, и кончилась навсегда. А та, что была теперь, детей не предполагала. Она предполагала только смерть.

– Ладно, Тимофеич, – сказал Дмитрий, меняя тему. – Давай о деле. До Грозной осталось верст пятнадцать. Ежели выйдем сейчас, к вечеру будем на месте. Но на этом участке, говорят, пошаливают абреки. Так что идем в полной боевой готовности.

– Добре, – кивнул Лука. – Я своих вышлю вперед, пусть прощупают дорогу. И фланги прикроем. Не впервой.

Колонна выступила через час. Проводник Хасан, попрощавшись, ушел обратно в горы – его служба была окончена. Дальше дорога была известна: до Грозной вел наезженный тракт, по которому то и дело ходили обозы и курьерские тройки. Здесь уже не нужно было прорубаться сквозь заросли и переходить реки вброд – здесь была империя. Но расслабляться все равно не стоило: горцы, даже вытесненные в глухие ущелья, нет-нет да и устраивали налеты на коммуникации. В голове колонны, как всегда, ехал Дмитрий. Его рыжая кабардинка, отдохнувшая за ночь, шла бодро, и капитан, покачиваясь в седле, курил трубку и размышлял.

Размышлял об Айшат. О том, что будет с ней, когда они доберутся до Грозной. О том, кто возьмет на себя заботу о ней. О том, сможет ли она когда-нибудь простить – если не ему, то хотя бы миру – то, что с ней сделали. И еще он думал о том, что сказал Лука: «Отец из тебя вышел бы добрый».

Дмитрий усмехнулся про себя. Отец. Он, Волков-Апостол, – отец. Смешно. Отец для сотни измученных солдат – это да. Отец для случайно найденной в развалинах девочки – это, пожалуй, тоже. Но настоящий отец – с женой, с домом, с детьми, что бегут навстречу, когда он возвращается со службы, – это было не про него. Это было из какой-то другой, не случившейся жизни.

Дорога меж тем становилась все более оживленной. То и дело навстречу попадались обозы с провиантом, курьерские тройки, небольшие отряды пехоты, что шли к перевалам. Солдаты, завидев егерей, приветствовали их криками, махали шапками. Чувствовалось приближение большого гарнизона – со всеми его запахами, звуками и суетой. И вот, наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая снежные вершины в золотисто-розовые тона, из-за поворота показались стены крепости Грозная. Высокие, сложенные из дикого камня, с бойницами и сторожевыми башнями по углам, они выглядели внушительно и сурово. Над воротами развевалось полотнище русского военного флага, а на стенах и земляных валах виднелись фигуры часовых в шинелях и киверах.

Колонна прибавила шагу. Люди, измученные долгим переходом, предвкушали отдых, горячую пищу, крышу над головой. Даже раненые на повозках, казалось, повеселели, предчувствуя скорое избавление от тряски и холода. Дмитрий, въехав в ворота крепости, спешился и, передав рыжую кабардинку Юсуфу, направился к комендантскому дому. Ему предстояло отрапортовать о прибытии, сдать отчеты, получить дальнейшие распоряжения. Все это было рутиной, неизбежной и скучной, но необходимой.

Внутри же, за стенами, крепость Грозная представляла из себя скопление нескольких тысяч завшивевших, почерневших от копоти и солнца мужчин, что заполняли весь крепостной двор. Скрипели колеса сотен провиантских фур, ржали истощенные артиллерийские кони, у батальонных лазаретов стоял глухой матерный рев – фельдшера разгружали арбы с ранеными, у которых гангрена заживо съедала ноги. Казенная баня дымилась серым едким облаком, прожаривая сукно от гнид. И среди этой чужой, многоязычной, воняющей потом и дегтем толпы ширванцев, тенгинцев, драгунов, кавказских гренадер, егерей и казаков, Тимоша почувствовал себя песчинкой, брошенной в пасть прожорливому зверю.

Дмитрий уже подходил к крыльцу комендантского дома, когда услышал за спиной дробный топот копыт. Во двор крепости, разбрызгивая грязь и снег, влетел казачий разъезд. Впереди, на взмыленной кобыле, скакал молодой, лет двадцати пяти, хорунжий, с лихо закрученными усами и дерзким, самоуверенным лицом. Его черкеска была расшита серебром, а шашка висела на поясе так, словно он с ней родился. Хорунжий осадил лошадь у самых ступеней и, не слезая с седла, громко, на весь двор, обратился к стоявшим у входа офицерам:

– Где комендант? У меня срочная депеша от генерала Ермолова!

Дмитрий, уже взявшийся за дверную ручку, обернулся и окинул взглядом вновь прибывшего. Что-то в этом хорунжем показалось ему смутно знакомым – то ли посадка головы, то ли манера говорить, то ли этот уверенный и наглый прищур.

– Комендант у себя, – сухо ответил один из офицеров. – Но у него сейчас капитан Волков-Апостол с докладом. Подождите.

Хорунжий, услышав фамилию, резко повернулся и уставился на Дмитрия. Его глаза, темные и блестящие, расширились от изумления.

– Волков-Апостол? – переспросил он, и в его голосе прозвучала странная, почти детская радость. – Дмитрий Николаевич? Дядя Митя?!

Дмитрий замер. Его рука, лежавшая на дверной ручке, дрогнула. Он всмотрелся в лицо молодого казака – в эти темные глаза, в этот лихо закрученный ус, в этот упрямый подбородок. И вдруг, словно пелена спала с глаз, Дмитрий узнал его.

– Гришка? – прошептал он недоверчиво. – Григорий Гречишкин? Сынок Луки?

– Он самый! – хорунжий спрыгнул с седла и, забыв про субординацию, бросился к Дмитрию. – Дядька Митя! Вот так встреча! Да я ж вас сто лет не видел! С тех самых пор, как вы у батюшки в Моздоке гостили!

Григорий стиснул Дмитрия в объятиях, и капитан, опешив от такого напора, невольно улыбнулся.

– Ну, здравствуй, Григорий, – сказал он, отстраняясь и оглядывая молодого казака. – Вытянулся-то как. Усы вон уже, как у бати. И шашка на боку. Хорунжий, стало быть?

– Истинно так! – гордо ответил Григорий, вздернув подбородок. – Сотня моя сейчас на подходе. А батя где? Он же с вами должен быть?

– Здесь, – кивнул Дмитрий. – Во дворе, людей размещает. Иди, обрадуй старика. А я пока к коменданту.

Григорий, не дослушав, уже бежал через двор, крича во всю глотку: «Батя! Батя! Лука Тимофеич!» А Дмитрий, проводив его взглядом, покачал головой и вошел в комендантский дом. На душе у него было странно – тепло и грустно одновременно. Вот так, на войне, судьба сводит и разводит людей. И кто знает, встретятся ли они еще раз после этой случайной, нечаянной радости.

А во дворе крепости уже гремел зычный голос Луки Тимофеевича:

– Гришка! Сынок! Ядрен батон, да как же ты здесь?! А ну, дай обниму, чертяка!

И два казака – старый и молодой, отец и сын Гречишкины – стиснули друг друга в объятиях так, что кости затрещали. А вокруг, глядя на них, улыбались солдаты и офицеры, и даже часовые на стенах, забыв про бдительность, свесились вниз, чтобы посмотреть на эту неожиданную, почти невероятную встречу.

Улыбки, закатный свет и хруст снега стали на мгновение маленькими островками жизни и надежды на этом бескрайнем пепелище. Свидетельством того, что как бы ни бушевала вокруг буря, человеческое в них еще способно удержаться, не позволяя душам окончательно очерстветь.