Текст книги "В западне (ЛП)"
Автор книги: Ребекка Куинн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)
Мой самодовольный гнев тает, уступая место беспокойству. Осторожно я снова беру его за руку и тяну, пока он не позволяет вывести себя с поляны. Лаки роняет совок, но, когда я пытаюсь отпустить его руку, он сжимает мою. Избегая моего взгляда, он смотрит на наши сложенные вместе ладони. Мы стоим слишком близко, но я больше не отстраняюсь. Рассеянно провожу большим пальцем по его запястью.
Когда он продолжает, голос у него уже ровный. Сухой, деловой, словно он зачитывает отчёт:
– После этого всё стало напряжённо. Некоторые начали думать, что справились бы лучше, захотели, чтобы мы поделились оружием.
Он фыркает, и этот звук холоднее, чем я вообще могла от него ожидать.
– Будто мы станем отдавать оружие гражданским, которые нихрена не понимают, где у винтовки нужный конец. Особенно тем, кто уже бормочет, что сам лучше справился бы с руководством. К тому времени, как мы добрались до Бристлбрука, всё уже кипело и вот-вот должно было рвануть. Остальные начали выбирать стороны, решать, кто, по их мнению, победит. Большинство было за нас, но Сэм – самый громкий из ублюдков – собрал вокруг себя тех, кто был готов устроить проблемы, – он морщится. – Первую неделю или две все были слишком заняты, но им не понадобилось много времени, чтобы попытаться устроить переворот.
Последние остатки моего гнева съёживаются, словно пергамент в огне. Я такая идиотка. Явно сейчас во мне слишком много эмоций. О чём я вообще думала, обвиняя его в безразличии? Первой реакцией Бо, когда он увидел меня, было успокоить меня и заняться моими ранами, а Лаки мгновенно захотел закутать меня и утащить с собой. Конечно, они пытались. Стоит представить, как они спят, беспомощные, а люди, которых они защищали, идут против них…
Начинаю догадываться, почему они живут одни.
– Но Дом их раскусил, – продолжает Лаки, почти не двигаясь. Это пугает. Словно его выключили, а вся его радость и живость исчезли в какой-то тёмной, зияющей чёрной дыре. – Он внимательно следил за группой Сэма, так что им не удалось застать нас врасплох и прикончить во сне, как они надеялись. Мы поймали их на месте. Скрутить их оказалось легко, по крайней мере – забавно. Но драться с нами, когда мы не спали и были вооружены, им уже не так хотелось, и вскоре мы красиво и аккуратно всех связали. Но потом пришлось решать, что с ними делать.
Лаки смотрит обратно на поляну, мышцы на его шее напряжены. Генриетта прижалась к проволочной ограде настолько близко к нему, насколько может. Маленький чёрный глаз-бусинка изучает меня с головы до ног. Будь я более склонна к фантазиям, решила бы, что её взъерошенные чёрные перья направлены именно на меня за то, что я расстроила её друга.
Сдвинув руку, я переплетаю наши пальцы так, чтобы наши голые ладони плотно прижались друг к другу.
– На следующий день мы рассказали обо всём остальным гражданским и спросили, как, по их мнению, нам следует поступить, – мрачное выражение на его лице настолько не похоже на того Лаки, которого я видела до сих пор, что мне хочется прижаться к нему. – Разумный выход был только один. Они знали, где мы живём, были полны ненависти и хотели заполучить то, что было у нас. У нас не было ресурсов, чтобы держать их в плену, так что… группа хотела, чтобы мы… чтобы мы их ликвидировали, – он сглатывает, затем опускает взгляд на свои ноги. – То есть в этом был смысл. Так было бы безопаснее, понимаешь? Убить их.
Холод просачивается под кожу, и последние слова я почти не слышу. Он сказал «ликвидировать»?
Я делаю вдох. Смогла бы я отпустить тех мужчин, окажись они в моей власти? Зная, что им известно, где я нахожусь и когда буду наиболее уязвима? Зная, что они могут – и, скорее всего, так и сделают – однажды вернуться за мной?
Он замечает выражение моего лица, и его черты смягчаются.
– Мы не смогли этого сделать. Одно дело – убить кого-то в бою, и совсем другое – хладнокровно казнить гражданских, даже тех, кто первым напал на нас. Мы не убийцы, – потирая затылок, он вздыхает. – Мы их изгнали. Не знаю, известно ли тебе это о рейнджерах, но нас довольно серьёзно обучают наблюдению. Мы ясно дали им понять, что им запрещено приближаться к Бристлбруку ближе чем на восемьдесят километров, и потратили недели на установку камер с датчиками движения, дистанционно управляемых камер и всего остального на случай, если они вернутся.
– И они вернулись? – спрашиваю я.
Лаки качает головой.
– Мы видели других и останавливали их, прежде чем они подходили слишком близко. Но нет, те так и не вернулись.
Киваю, обдумывая это, и какое-то время мы молча наблюдаем за животными.
– А что случилось с остальными? С семьями, которые здесь жили, – тихо спрашиваю я.
Лаки пожимает одним плечом, но движение выходит медленным, словно он вдруг стал слишком тяжёлым, чтобы пошевелиться.
– После этого всё развалилось. Примерно половина оставшихся гражданских решила уйти – как раз те две семьи. Сказали, что мы не можем их защитить, что не готовы делать то, что необходимо. Они хотели попробовать обосноваться где-нибудь самостоятельно, – в его голосе появляется лёгкая горечь. – Дом тяжело это воспринял. Но большинство женщин остались и ещё пара мужчин. Какое-то время всё работало, но потом начались проблемы. Люди не хотели выполнять свою часть работы. Ревность. Кто-то прятал припасы. А потом ещё вся эта история с Хизер и, конечно, драма с Томасом.
Томасом? И это та женщина, о которой они упоминали раньше? Последняя женщина, которая жила здесь? Стараясь говорить как можно небрежнее, я спрашиваю:
– Хизер?
Наконец на губах Лаки снова появляется улыбка.
– Не-а. Это совсем другая история. И не мне её рассказывать. Тебе ещё придётся заслужить право её услышать.
Я надуваю губы, и настроение снова становится легче. Он посмеивается.
– Тогда чья это история? – осторожно спрашиваю я.
– В основном Дома. Отчасти Бо, – он снова становится серьёзным. – Слушай, скажу только, что там было до хрена драмы. Последствия тех отношений сильно ударили по всей нашей группе, уничтожили немало доверия. Так что просто будь с нами пока помягче, ладно? Скоро они сами увидят, что ты другая.
Ну да, совсем не запутанно.
– Откуда ты уже можешь знать, что я другая? Что я не такая, как Хизер, – искоса смотрю на него.
– Ох, милая, вы не могли бы быть более разными, – смеётся Лаки.
– Джейкоб сказал…
– Да не слушай ты его. Джейк не видит дальше собственных предубеждений. Единственное, что у вас с Хизер общего, – вы обе разговариваете немного манерно.
Я качаю головой, не веря своим ушам. Манерно? Если бы он только знал. Может, они видят меня насквозь не так легко, как мне казалось.
– Эй, – Лаки толкает меня плечом, привлекая внимание. – Я хочу, чтобы ты знала: за эти годы мы помогали людям. Мы всегда присматриваем, не нужна ли кому помощь, но всё правда не так просто. Большинство групп не хотят иметь с нами ничего общего. Те, кто сумел прожить так долго, осторожны – они не побегут к нам с распростёртыми объятиями, – он приподнимает бровь. – А если и побегут, то обычно это не те люди, которых нам хотелось бы привести домой на ужин, если понимаешь, о чём я. Если где-то и есть такие женщины, как ты, они, должно быть, избегают нас как чумы.
Разве я сама не делала именно это? За эти годы я видела несколько групп мужчин и ни разу не набралась смелости подойти хотя бы к одной из них.
А может, мне просто хватало ума этого не делать.
Были признаки того, что другие женщины выжили: тампоны, разграбленные с полок супермаркетов, исчезающие запасы подгузников, но собственными глазами я встречала их крайне редко. Те большие группы семей и мягких, улыбающихся людей исчезли ещё много лет назад.
Лаки морщится, замечая выражение моего лица, словно подтверждение причиняет ему боль.
– Бо зашивал людей, когда мы были на вылазках, мы обменивались новостями или припасами, но теперь у большинства свои планы. Они доверяют только своим, и всё. И мы тоже не собираемся развешивать указатели с нашим местоположением, чтобы нас мог найти кто угодно, – он смотрит мне прямо в глаза. – Одного желания помочь недостаточно. Люди должны эту помощь принять.
Это напоминает мне слова Джаспера о том, что семья – это те, кого я сама выбираю ею сделать.
Мы оба замолкаем, погружённые каждый в свои мысли.
– Я уже успел тебя отпугнуть? – я чувствую, как взгляд Лаки словно просит меня понять. Он явно пытается говорить легко и непринуждённо, но терпит в этом сокрушительный провал.
И в этот момент я вижу это в нём. Под всей его яркостью скрывается меланхолия, которую я чувствую до самых костей.
Интересно, что заставляет такого тёплого человека, как Лаки, так тихо гореть холодом?
Интересно, замечает ли это кто-нибудь из остальных?
Помедлив, я поднимаю на него взгляд.
– Это много. Всего было слишком много. Но я не уйду, пока не дам себе время всё переварить.
Я вообще не хочу уходить. Лес – страшное место, когда живёшь там одна, и мне трудно проводить для себя границы, когда всё, чего я хочу, – спрятаться под новыми шёлковыми простынями, читать, есть восхитительный сыр, требовать объятий и позволить им стереть последние четыре года из моей памяти.
Но мне нужно быть сильнее.
Опыт научил меня, что дарёному коню нужно не только смотреть в зубы, но ещё проверять его на блох, дурной характер и спрятанные на седле мерзкие сюрпризы.
То, что я этого хочу, ещё не значит, что я смогу это получить.
И уж точно не значит, что мне позволят это сохранить.
– Тогда пойдём. Вернёмся в дом, и ты сможешь отдохнуть, – на его лице проступает облегчение. Он шумно выдыхает, затем протягивает мне руку.
Он провожает меня обратно и отпускает, когда мы добираемся до дома. Я поднимаюсь в свою комнату, а мысли спотыкаются друг о друга десятками разрозненных обрывков. Я уже готовлюсь снова погрузиться в глубокий, мягкий как подушка сон, когда замечаю у двери книгу.
Наклонившись, я поднимаю её. Это великолепное издание «Маленьких женщин» в твёрдом переплёте. Я захожу в комнату, продолжая рассматривать книгу, и сворачиваюсь в одном из мягких кресел возле догорающих оранжевых углей камина. Открываю обложку, и оттуда выскальзывает записка.
Я долго смотрю на бумажку, затем наконец откладываю её и переворачиваю первую страницу своего подарка. Книга гладкая и уютная в моих руках, совсем как сотни книг, которые слишком много лет были моими единственными друзьями. У неё знакомый вес и знакомый запах, и после сегодняшнего потока всего непривычного этого достаточно, чтобы меня захлестнули эмоции.
Неужели Джаспер увидел это во мне сегодня, пока мы вдвоём были там, в той бездне? Как же быстро он понял, что именно мне нужно.
Следующая страница мягкой лаской скользит между моими пальцами, и я читаю, пока день не растворяется в тенях, а потом ещё долго, глубоко за полночь.
ГЛАВА 9
БО
СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 85
Разбирайся со своим бардаком сразу,
как только его устроил.
Чем дольше его оставляешь, —
тем труднее потом всё разгребать.
Ещё один зевок едва не выворачивает мне челюсть, пока я пробираюсь через густой лес, вооружённый и готовый ко всему. Но мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не прожечь взглядом дыру прямо в затылке Дома. Вообще-то я считаю себя человеком, которого трудно разозлить, но было несколько не самых славных случаев, когда я всё-таки закипал до предела. А сегодня утром? Сегодня я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не вскипеть.
Сначала он пытался отпугнуть Иден, чтобы она не ехала домой с нами, потом демонстративно игнорировал её в игровой комнате, а сегодня на рассвете вытащил меня из дома, прежде чем я успел хотя бы урвать утренние обнимашки. Дом действует мне на последний нерв.
Ему повезло, что я такой уравновешенный.
Не из тех, кто держит обиду. На самом деле только благодаря моему профессионализму я до сих пор не устроил ему старую добрую взбучку. Не-а, можешь не сомневаться, я всё это время думал исключительно о задании и смотрел на деревья – а не на Иуду справа от меня.
Хотя я благодарю каждую свою счастливую звезду за то, что он не идёт у меня за спиной.
Потому что у меня уже почти не осталось мест, куда он ещё не успел воткнуть нож.
– Итак, – начинает Дом, нарушая четырёхчасовое молчание между нами. Он кивает на реку полевых цветов, текущую между деревьями. – Мне стоит нарвать тебе красивый букет, чтобы вытащить твою задницу из собачьей будки? – смотрит он на меня и приподнимает бровь. – Или тут уже дело тянет на дорогой браслет с бриллиантами?
Я моргаю, фыркаю от смеха, а потом не могу удержаться и закатываю глаза.
– Ты прекрасно знаешь, что я не стану носить браслет с бриллиантами, – проверяя свой MK 16, я с чопорным фырканьем добавляю: – Без подходящих серёжек.
Уголок его рта ползёт вверх в полуулыбке, и я хмурюсь… потому что от этого мне тоже хочется улыбнуться. Проклятье. Ненавижу, что он так умеет – заставляет меня смеяться, хотя ещё даже не извинился. Но нет, для этого капитану Слэйду пришлось бы действительно признать свою неправоту, а я никогда не встречал человека, который был бы настолько убеждён, что всегда прав. Или настолько жесток к себе, когда выясняется, что всё-таки ошибался.
Но, прежде чем до него это дойдёт, суровой реальности обычно приходится как следует врезать по его толстой башке.
Я опускаю винтовку и одновременно поднимаю укоризненный палец, точь-в-точь как когда-то делала моя мама.
– Даже не пытайся просто замять всё, что произошло за последние несколько дней, я… – обрываю себя, стиснув зубы.
Не-а. Нет смысла так заводиться. Я спокоен. Ветерок над кукурузным полем.
Сегодня вечером я вернусь в Бристлбрук и помогу Иден освоиться. Не имеет значения, что Дом, похоже, из кожи вон лезет, лишь бы держать нас подальше друг от друга. Не имеет значения, что он ведёт себя с ней грубо, злобно и мелочно и совершенно не хочет даже задуматься о том, что она могла бы значить для нас.
Это. Не. Имеет. Значения.
Вообще.
Я резко разворачиваюсь и иду вперёд через подлесок.
Дом вздыхает. Вздыхает так, будто это я тут проблема.
– Слово называется «злой», Бо. Повтори за мной: «Я. Злой». Мир от этого не рухнет.
– Может, просто сосредоточимся на том, чтобы замести следы? Я не против тишины. Очень даже не против, – пригнувшись под низкой веткой, я вглядываюсь в зелень.
Дом идёт следом, прикрывая мне спину.
– Нет? Тогда попробуем что-нибудь попроще. Например: «Ой, Дом, я вот-вот тебе ебало перекрою̀», – передразнивает он меня с самым отвратительным акцентом, который я слышал в жизни. – «Господи боже, да я за всю свою жизнь ещё ни разу так не бесился».
– Я так не разговариваю. Я никогда так не разговаривал, – останавливаюсь и ошарашенно смотрю на него.
Дом закатывает глаза, а потом продолжает тем же преувеличенным протяжным говорком:
– «Ну здрасьте, мисс Иден. А вы румяная, как спелый персик. Давайте-ка отведём вас на ферму, и ещё до конца этой ночи я сделаю так, что вы будете босая и беременная».
При упоминании Иден я снова стискиваю зубы.
– Вообще-то «румяная, как выпечка», и ты ни капельки не смешной.
Дом ничего не отвечает, только бросает на меня сухой взгляд искоса, и я добавляю:
– Я не злюсь.
– Ну да, – бормочет он себе под нос, затем останавливается. Приседает, чтобы изучить землю. Стирая ладонью отпечаток ботинка в грязи, он поджимает губы.
Беспокойство вытесняет моё раздражение.
– Они не выследили нас, Дом. Мы бы уже их увидели. Или хотя бы какие-нибудь их следы.
Он поднимается и продолжает идти, тщательно следя за тем, чтобы не оставлять следов, но его пальцы сжимаются в кулак. Я иду следом, пока не оказываюсь рядом, как и последние четыре часа. Как и половину своей жизни. Мы снова находим привычный ритм, шагая в ногу, словно старая супружеская пара – только без секса между мужиками.
И без умения разговаривать друг с другом.
Наконец мрачная линия его губ подрагивает.
– Это было неосторожно. Мы должны были понять, что остались выжившие – Иден ведь сказала нам, сколько их было, а я повёл нас прямиком обратно в Бристлбрук. Даже не попытался замести следы, – резко выдыхает он. – Нам просто повезло, что они за нами не пошли.
Дом резко, сердито качает головой, и я почти воочию вижу, как он мысленно занимается самобичеванием. Таким он был ещё со времён военной школы. Он предпочитал заранее начать грызть себя за свои так называемые провалы, пока его отец, полковник Слэйд – легендарный командир 75-го полка рейнджеров, настолько устрашающий, что рядом с ним можно обоссаться от страха, – не успеет высказать своё неодобрение. Я почти уверен, что Дом не столько родился, сколько был вырезан из «Справочника рейнджера», а затем одной только силой воли полковника обрёл плоть.
А в справочнике ошибок не бывает.
– Не думаешь, что возможных отставших могло отпугнуть то, что там лежит огромная куча трупов их дружков? – спрашиваю я.
– Возможно, – тёмные брови Дома опускаются.
– Там было трое из нас. Не только ты. Мы все облажались, – говорю, хотя знаю, что это бесполезно. Для Дома ответственность за всё лежит на нём.
Он издаёт неопределённый звук, а его плечи рядом со мной по-прежнему напряжены, словно валуны. Мы осторожно пробираемся через лес, возвращаясь к той самой поляне смерти. Продвигаемся медленно – приходится останавливаться и уничтожать каждый след нашего прохода двухдневной давности. Тут Дом, по крайней мере, прав: мы не хотим, чтобы выжившие охотники выследили нас и добрались до Бристлбрука.
Через тридцать минут он до сих пор продолжает мысленно пинать себя под зад, и это помогает мне подавить собственную колючую обиду. Успокаивать чужой гнев у меня всегда получалось лучше, чем разжигать его.
– Мы неплохо продвигаемся, – снова пробую я. – Если так пойдёт и дальше, к ужину уже будем дома.
Дом резко поворачивает ко мне голову.
– Мы идём в город, а потом вернёмся домой через пещеры, – он фыркает и качает головой, продолжая идти. – Я не собираюсь сводить на нет полдня работы только ради того, чтобы ты мог строить глазки новенькой.
Я хватаю его за плечо и дёргаю, разворачивая к себе, прежде чем вообще успеваю осознать этот порыв. Дом переводит взгляд на мою руку у себя на плече, затем смотрит на меня, любопытно склонив голову. Его это забавляет.
– На это уйдут дни, – выдавливаю я сквозь зубы.
– Три, скорее всего. Может, четыре, – Дом снимает мою руку со своего плеча и пожимает плечами. – Но это ведь не проблема, правда? Ты же не злишься, в конце концов.
Он ухмыляется, а я так сильно прижимаю язык к зубам, что, кажется, могу один из них выдавить. Дни. Иден пугливая. Через несколько дней она уже может уйти.
Ветер закручивается вокруг нас, словно пытается остудить пока мы окончательно не вскипели.
– Я в порядке, – автоматически отвечаю я, но слова звучат натянуто… и оставляют во рту лёгкий привкус кислоты. Мама бы вымыла мне рот с мылом за такую наглую ложь.
– В порядке? – проводит Дом рукой по лицу.
– В полном, – натянуто заверяю его.
– Ну да. Слышно же.
Мы несколько мгновений смотрим друг на друга, а я изо всех сил стараюсь сдержать слова, рвущиеся с губ. Дом снова вздыхает, затем поворачивается, словно собираясь идти дальше, и тут меня наконец прорывает:
– Слушай, просто мне кажется чертовски забавным, как…
– Ну вот, началось, – запрокидывает Дом голову.
– Как, – продолжаю, игнорируя его, – тебе удалось найти причину вытащить нас обоих из Бристлбрука в ту же секунду, как она туда прибыла. Потому что лично я собирался посмотреть, как выглядит наша хорошенькая новая гостья, запутавшись в простынях. Помочь ей освоиться. Приготовить завтрак. Ну, знаешь, действительно дать ей почувствовать себя желанной гостьей, вместо того чтобы сбросить её на остальных и съебать.
– Может, ты ещё и задницу ей подтирать собирался?
Я стискиваю зубы. Вчера вечером я даже не успел её увидеть до того, как она ускользнула спать, – а мне больше всего на свете хотелось забраться к ней в постель. Вместо этого он вытащил меня сюда на рассвете, будто не может вынести самого факта, что находится с ней под одной крышей.
Закидываю оружие на плечо, пока меня не потянуло применить его против него.
– Ты не имел права тащить меня сюда на какую-то бесполезную прогулку только потому, что не можешь вынести, что от неё у тебя приятно покалывает в самых счастливых местах.
Дом бросает на меня предупреждающий взгляд.
– Даже не начинай эту хрень, Бо. Мне нужно, чтобы ты думал о деле, так что вытащи голову из задницы. У нас есть проблемы поважнее какой-то девчонки. Иди на запад, поляна была в той стороне.
Он разворачивается и решительно идёт прочь, а я прибавляю шаг, чтобы идти рядом. Мы не станем избегать этого разговора, как избегаем всех остальных. Уже давно пора разобраться с нашим дерьмом.
– Ты специально держишь меня подальше от Иден, так что, пожалуй, можно смело сказать, что это ты всё начал, – огрызаюсь я. – Со мной ей спокойнее всего. Утащить меня отсюда ещё до того, как она успела освоиться, было мудацким поступком.
Дом даже не смотрит в мою сторону, всем своим видом изображая сурового командира, совершенно не тронутого моим раздражением. Он переступает через бревно, проверяет компас на снаряжении и продолжает идти.
– Нам нужна разведка. Уверен, что здесь остались другие, и могут возникнуть проблемы. Я не собираюсь ставить под угрозу нашу безопасность только потому, что тебе приспичило намочить член.
Намочить член?
– Ты специально пытаешься меня взбесить? – спрашиваю сквозь стиснутые зубы. – Поцелуй меня в задницу, Дом. Тебе нужен здесь кто-то… ладно, может, ты даже прав насчёт этого, но нет ни одной причины, почему этим кем-то должен был быть именно я. Я привёл её сюда. Я убедил её остаться. Она…
– Твоя? – его спокойствие наконец трескается, и Дом впивается в меня своим золотым взглядом. – Она не твоя, Бо. Она принадлежит всем. Она не принадлежит никому. Она просто какая-то девка, которую мы подобрали. Два дня назад. Что это за хрень с любовью с первого взгляда?
– Она наша, Дом, – цежу я. – Может, ты уже забыл, каково это, но я точно помню. И, к твоему сведению, необязательно быть в кого-то влюблённым, чтобы проявить немного старого доброго гостеприимства.
– К твоему сведению, не думаю, что твоя мама согласилась бы с твоим представлением о «старом добром гостеприимстве», – закатывает глаза Дом.
Закатывает. Блядь. Глаза.
Он правда пытается притвориться, будто его это совершенно не задевает?
– Если она просто какая-то девка, тогда почему ты не можешь находиться с ней в одной комнате? – мы проходим мимо ручья, где я оказывал Иден помощь. Где она целовала меня так, словно хотела утонуть в моих объятиях. Я заставляю его остановиться у самой кромки леса. – Если она всего лишь какая-то девка, тебе должно было быть проще простого обработать её вместе со мной вчера и сбросить хотя бы немного то напряжение, скопившееся за последние три года.
– Ты не спровоцируешь меня трахнуть её, идиот, – фыркает Дом.
– Как будто мне это нужно. Ты можешь тянуть сколько угодно, но рано или поздно всё равно сорвёшься – ты всегда срываешься.
Он мрачно смотрит на меня, а я отвечаю таким же взглядом, пытаясь понять, как до него достучаться. Я хочу спросить, связано ли это с Хизер, но, если спрошу, разговор на этом закончится. Мне едва ли не пришлось бы достать наручники и застать его врасплох, чтобы заставить заговорить об этом. И вообще, я не хочу сводить всё к ней, когда речь должна идти исключительно об Иден.
– Неужели тебе вообще не интересно зажать эту девчонку между нами и посмотреть, сколько раз мы сможем довести её до оргазма? Не хочешь посмотреть, как эти хорошенькие глазки умоляют о большем? Ты правда хочешь сказать, что не скучаешь по тому, как просыпался с тёплой, красивой девчонкой, прижавшейся между нами? – мускул дёргается на его челюсти, и я продолжаю давить: – Ты знаешь, насколько одинока она была. Хочешь сказать, ты не желаешь дать ей друга, на которого она может положиться? Ты правда хочешь, чтобы я сделал это без тебя?
– Мне не нужна мышь в качестве питомца! – взрывается он, глаза вспыхивают от злости. – Чёрт подери, я хочу…
Дом резко захлопывает рот, а мои губы горько кривятся, и я решаю пока проигнорировать тот факт, что он уже дважды оскорбил Иден.
В третий раз я этого не спущу.
– Она ушла, Дом.
Он резко качает головой, словно вовсе не это собирался сказать, хотя мы оба знаем, что именно это.
– Ты хочешь её только потому, что она здесь, – тихо говорит он. – Это недостаточно веская причина. Не для такого. Не для нас.
Нас. Ну да, конечно. Наше «мы» уже давно трещит по швам.
Но гораздо дольше, мать его, Дом был мне братом. И в форме, и без неё. Мы познакомились в военной школе и быстро сблизились. Мы вместе неумело учились быть доминантами на очень терпеливых сабах. У нас вместе появилась первая девушка. И эта же девушка бросила нас – тоже обоих сразу. Мы вместе выпустились, вместе проходили подготовку рейнджеров. Даже когда я занялся хирургической подготовкой, а он начал продвигаться по служебной лестнице, мы оставались напарниками. А как только я закончил обучение, мы задействовали все возможные связи, чтобы попасть в один отряд.
Я всегда думал, что до самой смерти будем мы с ним, желательно с какой-нибудь хорошенькой сабби между нами – вплоть до того самого дня, пока нас не развеют в прах. Таков всегда был План.
Потом появилась Хизер, и внезапно Дом ясно и недвусмысленно дал мне понять, что в его новой версии «долго и счастливо» для меня места нет. Что теперь это будем не я, он и наша девушка – только он и его девушка, а Бо, может быть, иногда сбоку, – каждый раз, когда Хизер хотелось приключений. Словно я был просто ещё одним дилдо в форме мужика, который они доставали, когда я оказывался нужен. Он любил её больше, чем меня, и поэтому пятнадцать лет дружбы и весь наш План были уничтожены одним жестоким разговором.
Когда Хизер ошарашила нас всех и вместо этого сбежала с Томасом, я всё равно был рядом с ним, несмотря ни на что. Но эта обида никак не оставит меня в покое. На этот раз я уже не могу затолкать её достаточно глубоко. И в то же время я так и не смог заговорить об этом, не тогда, когда наша дружба настолько хрупкая. Будто у неё больше нет прежнего фундамента – неправильно сросшаяся кость, всё ещё слишком болезненная, чтобы выдержать весь наш вес. С тех пор как Хизер ушла, мы бережно относились к нашей дружбе, стараясь лишний раз не испытывать её на прочность.
Но с этим пора заканчивать.
Иден может стать нашим последним шансом быть счастливыми вместе. И на этот раз я знаю, что должен сказать ему всё прямо – он уже на грани того, чтобы всё испортить для нас обоих.
– Всё не так, Дом. Дело не только в том, что она оказалась здесь. Она для меня больше, чем просто удобный вариант. Я хочу узнать её получше. И ты не имеешь права решать за меня, что я этого не хочу только потому, что боишься, что я выберу её вместо тебя, как ты выбрал Хизер вместо меня.
Он напрягается.
– Я не…
– Не надо. Не ври мне, – предупреждаю я, чувствуя, как сжимается грудь.
Джаспер годами пытался заставить меня поговорить об этом с Домом, но я никак не мог подобрать слова.
– Дом…
– Да блядь, ты можешь просто…
Пуля врезается в дерево рядом с моей головой. Щепки коры разлетаются вокруг нас, а Дом дёргает меня вниз, под себя, утаскивая нас обоих за дерево. Он быстро осматривает моё лицо, пока пули с тяжёлыми глухими ударами бьют по деревьям вокруг, а я отстраняюсь, чтобы осмотреть его, и дышать становится легче, когда я не замечаю крови.
– Я в порядке, – быстро заверяю его.
Бля, моя винтовка подо мной. Нахрена я вообще закинул её на плечо?
Он сжимает мою руку, затем отпускает и выглядывает из-за ствола.
– Стреляют с семи и десяти часов. Полуавтоматическое. Не против разделиться?
Атаковать через густые заросли сложно. Оказаться застигнутыми врасплох перестрелкой – ещё сложнее. Придётся действовать быстро и использовать местность как укрытие, чтобы снова получить преимущество. По возможности сбить их с толку. Сердце ускоряется, и я киваю. Все мысли о Хизер, Иден и наших ебанутых проблемах исчезают.
Вот в чём мы действительно хороши.
– Хорошо. Выдвигайся, – он с ругательством снова прячется за стволом, когда в нашу сторону летит новая очередь. – И будь осторожен, не хочу, чтобы тебя превратили в швейцарский сыр.
Я выдыхаю смешок и киваю, чувствуя, как по венам разливается адреналин.
– Сегодня без новых дырок. Обещаю.
Дом ухмыляется в ответ, его смуглые щёки раскраснелись. Я отталкиваюсь от дерева и готовлюсь к паршивой драке.
Дом сбрасывает ещё одно тело на кучу, затем потирает челюсть. На месте, куда один из них ему врезал, расплывается здоровенный синяк, и его бесит, что тому вообще удалось попасть. И всё же он отделался лучше меня. Меня полоснули ножом по груди и левой руке. Ничего слишком серьёзного, но жжёт так, будто меня ужалила разъярённая медуза.
Мы снова на той поляне, где два дня назад расправились с охотниками Иден, и складываем здесь останки выродков, которые открыли по нам огонь. Ещё пятеро охотников прятались в лесу вокруг этого места, и нам понадобилось несколько часов игры в «кошки-мышки», пока мы не добрались до всех.
И эти пятеро, должно быть, усердно трудились последние два дня, потому что теперь на поляне вырыта глубокая яма, и больше половины старых тел уже лежит там. Одна большая смердящая куча.
Мы сбрасывали сверху сегодняшние тела, но на этот раз, когда последнее с глухим стуком падает поверх остальных, раздаётся стон.
Дом хмурится. Приседает и хватает мужчину за волосы, когда тот приоткрывает глаза.
– Вообще-то ты должен оставаться мёртвым, знаешь ли, – мягко отчитывает его мой друг.
– Наверное, выстрел получился не самым удачным, – кладу винтовку поперёк плеч и откидываю голову назад.
Не поднимая взгляда, Дом показывает мне средний палец.
На губах мужчины выступает кровь.
– П… помогите.
Бедняжка.
– Хм. Похоже, тебе отчаянно нужна медицинская помощь, – задумчиво произносит Дом, и в его глазах появляется жёсткий блеск. Но этот едва живой мужчина из той самой группы, которая преследовала Иден – на его руке такое же клеймо в виде свернувшейся змеи. Нравится ему Иден или нет, к хищникам у Дома терпения нет. – Как думаешь, Бо? Знаешь кого-нибудь, кто мог бы с этим помочь?
Я разочарованно цокаю языком.
– Вот ведь незадача, из-за всей этой суматохи мои медицинские знания словно напрочь вылетели из головы.
– Какая жалость.
– Пиздец какая, – соглашаюсь я.
Как оказалось, у меня к хищникам тоже не так уж много терпения.
Взгляд мужчины сдвигается в сторону, и, кажется, до него доходит, что он лежит в яме среди тел своих товарищей. Он зажмуривается и начинает дрожать.
