Текст книги "В западне (ЛП)"

Автор книги: Ребекка Куинн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА 5

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 2

Не жди, пока случится очередная беда.

Сваливай раньше, чем это произойдёт.

После нескольких изнурительных часов пути в беспощадном темпе я начинаю беспокоиться. Если так пойдёт и дальше, меня действительно придётся бросить. Темнота просачивается сквозь лес, погружая всё вокруг в прохладные тени. Лаки не перестаёт насвистывать, и этот беззаботный звук начинает действовать мне на нервы.

Я совершенно вымотана. Даже перспектива кровати уже не помогает моим дрожащим ногам двигаться дальше. А может, они до сих пор дрожат из-за того поцелуя. С тех пор как мы покинули поляну, я так и не смогла посмотреть на Бо. Я никогда в жизни так себя не вела. Ни один поцелуй прежде не заставлял меня чувствовать себя подобным образом. Да что там поцелуй, даже полноценный секс никогда не вызывал у меня таких ощущений.

Наверное, всё дело в истощении. На грани срыва одни люди приходят в ярость, другие плачут, а я, похоже, начинаю дико возбуждаться. В этом определённо есть смысл. Это наука. А если добавить к этому тот факт, что я четыре года даже не разговаривала с другим человеком, неудивительно, что я так отреагировала.

Ноги подкашиваются, и я останавливаюсь, прислонившись к дереву. Мне нужно передохну̀ть, всего минутку. Веки опускаются.

– О-о-о, нет уж.

Свист прекращается. С облегчением я заставляю себя снова открыть глаза.

– Так просто ты от нас не отделаешься. Давай, осталось совсем немного. Едва ли час, – смеющиеся голубые глаза встречаются с моими.

– Я искренне не думаю, что мы одинаково понимаем выражение «совсем немного», Лаки, – плечи мои поникают.

– Ладно, тогда запрыгивай, – тихо фыркает он.

В голове тут же вспыхивает воспоминание о том, как мои ноги обхватывали Бо.

– Нет, всё нормально, – поспешно говорю я. – Я могу идти.

Не слишком ли быстро я это сказала?

Лаки смеётся, а затем поворачивается ко мне спиной.

– В отличие от Доктора Соблазнителя вон там, хочу заметить, у меня есть хоть немного приличий. Только целомудренные, католические и исключительно практичные поездки на спине, какие бы похотливые чары сирены ты ни пыталась на меня наслать, – он оглядывается через плечо, и мой приоткрытый рот тут же захлопывается. – Я, между прочим, уважаемый джентльмен. Меня сначала нужно напоить вином и накормить ужином.

Я фыркаю от смеха, а он жестом предлагает мне запрыгнуть. Хотела бы я быть достаточно сильной, чтобы отказаться – меня никто не носил на руках с самого детства, а теперь это происходит уже второй раз за один день, – но моё измученное тело не позволяет упустить такую возможность.

Положив голову Лаки на спину, я позволяю ровному ритму его шагов убаюкивать меня, не обращая внимания на то, как из-за этого подпрыгивают мои очки. От него исходит чудесное тепло, и я прижимаюсь ближе, надеясь, что он не заметит.

Когда он снова начинает насвистывать, я стону.

– Пожалуйста, только не снова. Что угодно, только не это.

– А я-то как раз сочинял шедевр специально для тебя, – его голос звучит до крайности оскорблённо.

– Уверена, ты переживёшь.

– Ладно, тогда будем играть, – цокает языком Лаки.

– Во что-то вроде «Я вижу»? – деревья, деревья и ещё больше деревьев!

– Скорее в «Двадцать вопросов». Правила такие: я задаю тебе двадцать вопросов, а ты на них отвечаешь.

Теперь, когда я больше не торможу нас, он быстро догоняет остальных. Услышав последнее замечание, Дом кривится и ускоряет шаг, уходя вперёд, чтобы нас не слышать. Бо, наоборот, отстаёт и идёт рядом с нами. Несправедливо, что они даже не выглядят уставшими. И тот факт, что совсем недавно они втроём убили больше десяти человек, похоже, тоже ничуть их не беспокоит.

– Может, пять вопросов? – вздыхаю я.

– Почему ты решила стать библиотекарем? – не колеблется он.

– Мне нравится, когда всё организовано, – отвечаю спустя мгновение. – Мне нравится порядок и логика. Я люблю учиться и помогать другим учиться. Знания – это то, благодаря чему развивается наш мир и развиваются люди. За одну жизнь невозможно пережить столько всего или увидеть мир таким количеством чужих глаз, сколько можно, читая то, что написали другие. Если что-то и способно снова склеить наш мир воедино, то это книги.

– Хм-м, – произносит он задумчиво. Потом добавляет: – Видишь ли, с книгами у меня никогда особо не складывалось. По-моему, они слишком долго добираются до сути. Всё: информация то, информация это. Музыка наполняет душу. Фильмы заставляют смеяться. А книги кажутся такими… Не знаю. Скучными.

– Что?! – восклицаю в полном неверии. Я дёргаюсь так резко, что ему приходится перехватить меня, чтобы я не соскользнула с его спины.

Не уверена, что когда-либо в жизни слышала что-то настолько оскорбительное… настолько, что даже не могу сформулировать ответ. После Последней Войны мои дни, как и у всех остальных, поначалу были посвящены выживанию. Первые удары произошли совершенно неожиданно. Межконтинентальные баллистические ракеты уничтожили десяток ключевых стратегических объектов по всей территории США, от крупных городов и военных баз до Пентагона.

День Смерти, так его назвали.

Поражало, как быстро всё произошло. Как быстро всё замерло. Международная напряжённость с каждым годом росла, отношения между крупнейшими государствами рассыпались под тяжестью бесконечных санкций, предупреждений и производства оружия… но никто всерьёз не думал, что кто-то зайдёт настолько далеко.

Все отчаянно ждали подробностей, подтверждения того, кто это начал, почему и что предпринимается в ответ. Но ничего так и не последовало. Люди, разумеется, не явились на работу, чтобы подготовить семичасовой выпуск новостей, а до общественности дошло лишь ничтожное количество экстренных радиопередач.

Мы услышали бесстрастное перечисление городов и военных баз, которые теперь лежат в руинах. Заверение, что вскоре будет приведён в действие национальный план реагирования. Объявление о введении военного положения. Указание следовать распоряжениям местных властей.

Я знаю, люди отчаянно ждали дополнительной информации. Я видела, как они замирали на месте, ожидая её. Но с самого начала мне было всё равно, кто это начал и почему они решили закончить всё именно так. Знание ничего бы не изменило.

И знание не помогло бы мне выжить.

После всей оставшейся бойни настоящую угрозу представляли не враги за океаном. А люди вокруг меня. Как только я услышала о первых ударах, я выбралась из города и спряталась глубоко в лесу. Это было единственное место, которое, как мне казалось, не станет мишенью для мародёров или обезумевших от страха людей. Единственное место, достаточно уединённое, чтобы я могла остаться незамеченной.

И поэтому к тому времени, когда День Смерти подошёл к концу, я уже была надёжно спрятана. Я оставалась в безопасности, пока больницы разносили в поисках припасов, а супермаркеты опустошали подчистую. Пока на людей нападали из-за оружия, которым они владели, или еды, которую прятали.

И я всё ещё скрывалась, когда всего через несколько дней после первой атаки пришла вторая волна. Смертоносные дроны рыскали по нашей стране – насколько я могла понять, они были запрограммированы на скопления тепловых сигнатур. Оставшиеся крупные города и военные базы были уничтожены. Телекоммуникационная инфраструктура рухнула. Электричество отключилось. Небольшие города начали падать один за другим, словно костяшки домино.

Через шесть дней экстренные радиопередачи прекратились.

Да и вообще почти ничего больше не осталось.

Я понятия не имела, когда произойдёт следующий удар и какие места, если такие вообще существовали, оставались безопасными. Я не знала, придёт ли помощь или вот-вот начнётся наземная война. Не было никакого обращения президента, которое могло бы подтвердить, что произошло в остальном мире.

Не осталось и президента, который мог бы выступить с обращением.

В конце концов это не имело значения. Наш час расплаты закончился, и погубили нас не мор, не смерть и не голод.

Это была война.

После первого года я перестала видеть дроны, прочёсывающие небо. Паника немного утихла. Я выжила, и моей ежедневной проблемой, по-своему коварной, стала скука. Скука и одиночество. Книги были моей единственной настоящей радостью. Единственным, что помогало мне не сойти с ума.

А Лаки называет их скучными!

Бо смеётся.

– Не заводись так, дорогая. Он тебя дразнит. Я видел у нашего циркача немало книг. Конечно, не столько, сколько у Джаспера, но всё же.

Тихо фыркнув, я устраиваюсь поудобнее. Наверное, в нём и правда есть что-то от бесёнка. Шутить о книгах, из всех возможных вещей.

Я хочу спросить о двух других, с которыми ещё не познакомилась, но…

– Циркач?

– Это мы задаём вопросы, не перехватывай игру, – жалуется Лаки.

– Ты правда работал в цирке? – настаиваю я, заинтригованная.

– Ты вообще не понимаешь, как играть в игры. Придётся над этим поработать. Но да, конечно. Где, по-твоему, я научился жонглировать, глотать огонь и выступать на трапеции?

Я хмуро смотрю ему в затылок. Из резинки выбиваются роскошные пряди длинных светлых волос. Я замечаю несколько тонких косичек среди всей длины и гадаю, заплетал ли он их сам.

– Он опять шутит? – спрашиваю у Бо. – Я вообще не могу понять, когда он шутит, а когда нет.

Бо бросает на меня довольный взгляд.

– Шучу? Я? Нет-нет, красавица, я всегда смертельно серьёзен. Иначе как бы я смог укрощать львов? – возмущается Лаки. – Они уважают силу, понимаешь. Дисциплину.

Я не могу сдержать смех.

Поправляя меня у себя на мускулистой спине, он продолжает:

– Между прочим, я был лучшим акробатом в нашей труппе. Это было одно из лучших и самых красивых шоу в США. А ещё я отлично танцую и довольно неплохо делаю животных из воздушных шариков.

– Не принимай близко к сердцу. На выездах он так всех нас заёбывал, что мы уже почти были готовы открыть по нему «дружественный» огонь. – фыркает Бо.

– Вы… все были в цирке?

Дом идёт впереди, я пытаюсь представить его выступающим перед толпой и не могу. Может, крутящим какие-нибудь жезлы или что-то вроде того.

Лаки начинает смеяться так сильно, что ему приходится поставить меня на землю. Озадаченная, я смотрю на Бо, а тот закатывает глаза.

– Группа быстрого реагирования, дорогая. Мы были рейнджерами.

А. Я внимательно смотрю на них обоих.

– Так гораздо логичнее, – бормочу я.

– Бо, ты можешь представить Джейка в трико? Может, мне стоит раздобыть ему одно во время следующей вылазки, – вытирает Лаки слёзы, согнувшись пополам.

– Он тебе задницу надерёт.

– Оно того стоит, – в глазах Лаки появляется восторженный блеск.

Когда он наконец успокаивается, то снова помогает мне забраться к нему на спину. Через несколько минут я расслабляюсь, прижавшись к нему, успокоенная покачивающим ритмом его шагов и его непрерывной лёгкой болтовнёй. Усталости требуется совсем немного времени, чтобы утянуть меня в сон.

ГЛАВА 6

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 230

Красивые мужчины затуманивают мозги.

А думать важно.

Отступаем!

Просыпаюсь медленно и неохотно. Я будто окружена облаками – белыми, пушистыми и тёплыми. Моргаю, давая глазам привыкнуть. Кровать. Я лежу в настоящей, самой что ни на есть настоящей кровати. Когда двигаюсь, пытаясь найти очки, простыни шелковисто скользят по коже.

По моей голой коже.

Замираю, а затем резко отбрасываю одеяло. На мне всё ещё длинная блузка на пуговицах, но грязных брюк нет. Щёки вспыхивают.

Проклятье. Кто из них меня раздел?

Пошарив рукой, нахожу очки на прикроватной тумбочке и надеваю их. Комната большая, на удивление большая. Меня это нервирует. Большая комната означает большой дом, а большой дом – во всяком случае, такой, которым явно постоянно пользуются, – всегда становится мишенью.

Но сквозь сонный туман в голове я вспоминаю, как они говорили, что их дом скрыт от дронов. Как им это удалось? От этого воспоминания тревога немного отступает.

В комнате всё из тёмного дерева и выдержано в глубоких, роскошных оттенках. В дальнем углу стоят книжный шкаф и письменный стол, а чуть ниже, у потрескивающего камина, великолепно устроена небольшая зона отдыха.

Боже. Здесь потрясающе.

После нескольких лет жизни в пещере эта роскошь кажется почти непристойной.

Плотные тёмно-синие шторы тянутся от потолка до пола и наполовину раздвинуты на больших окнах. Яркий свет говорит о том, что уже давно перевалило за полдень. Должно быть, я проспала почти сутки.

Слева от меня есть дверь, и, на мгновение закрыв глаза в короткой, полной надежды молитве, я выскальзываю из кровати и направляюсь к ней. Я стону от восторга, увидев роскошную ванную комнату с подогреваемым полом, душем, в котором поместился бы небольшой слон, и отдельно стоящей фарфоровой ванной, которая так и просит в неё погрузиться.

Справив нужду – туалет работает, – я мою руки, хотя по привычке не поднимаю головы. Зеркало большое и словно требует моего внимания, но я даже не хочу знать, как выгляжу. Пока нет. Прошло много времени с тех пор, как я видела себя чем-то бо̀льшим, чем размытое отражение в озере, и я хочу сначала привести себя в порядок, прежде чем знакомиться с собой заново. Слишком долго я жила в тяжёлых условиях, почти без еды. Красавицей я никогда не была, но всё равно боюсь увидеть, какой урон нанесла мне такая жизнь.

Я замечаю большую мужскую рубашку на пуговицах, висящую на вешалке рядом с раковиной, и морщусь. Носить их одежду кажется странным, но это всё же лучше моего собственного грязного, испачканного кровью наряда. С тоской посмотрев на ванну, оставляю очки возле раковины и, прихрамывая, иду к душу. Я не знаю, сколько именно проспала, но хочу выйти из ванной и одеться до того, как они придут меня искать.

Быстро раздеваюсь и включаю душ, расплываясь в улыбке, когда из него с силой обрушивается вода. Поскольку заменить повязки мне нечем, я оставляю их на месте. Надеюсь, позже Бо поможет их поменять.

Войдя в клубящийся пар, я ахаю, когда обжигающе горячая вода касается кожи, а затем смеюсь – звук выходит хриплым и непривычным. Мне требуется несколько минут, чтобы достаточно успокоить восторг и осмотреть всё, что здесь есть. Ароматные шампунь и кондиционер, роскошные гели для тела, совершенно новая бритва, средства для отшелушивания… Я довольно вздыхаю.

Знакомый голод, грызущий меня изнутри, наконец вынуждает покинуть это горячее блаженство. Интересно, есть ли у них ещё сыр? А может, даже какая-нибудь другая еда. Настоящая еда. Ни один из мужчин точно не выглядел измождённым. Все трое были крепкими, сильными и явно здоровыми. Чтобы поддерживать такую мышечную массу, требуется немало еды. Я жила на фруктах и овощах, которые удавалось выращивать в своём огороде, и на редкой рыбе или кролике, которых получалось поймать. Со временем у меня выходило всё лучше, но мяса всё равно почти не было.

Вытерев волосы полотенцем, я натягиваю белую шёлковую рубашку. На мне она длинная, но всё равно едва доходит до середины бедра. Чистого бюстгальтера или нижнего белья нигде нет, но я не собираюсь снова надевать грязное бельё после того, как наконец-то помылась. Наверное, его вообще лучше сжечь. Я нервно прикусываю губу, чувствуя себя слишком открытой.

Прекрасно.

Впрочем, вряд ли это их вина, – нервно убеждаю я себя. Они ведь не ждали гостей.

Беру очки с раковины и, немного поколебавшись, стираю запотевшую дымку с зеркала.

Длинные тёмно-каштановые мокрые волосы спутанными прядями обрамляют лицо, настолько бледное, что оно кажется почти прозрачным. Влажные кончики делают непристойные вещи с моей белой рубашкой, поэтому я быстро скручиваю волосы в небрежный пучок и закрепляю последней резинкой, досадуя, что здесь нет ни щётки, ни расчёски, чтобы укротить эту копну.

Скулы и линия челюсти резко выступают, и я морщусь. За последние несколько лет я сильно похудела – слишком сильно, чтобы это можно было назвать здоровым. Мой и без того довольно широкий рот теперь кажется мне просто нелепым. Я вздыхаю. Я всегда гордилась тем, что хотя бы выгляжу аккуратно и опрятно, но теперь из-за волос и одежды не могу добиться даже этого.

Не то чтобы это имело значение, верно? – язвит внутренний голос. Ты здесь, и у тебя есть нужные части тела – галочка поставлена.

От этой мысли скручивает желудок.

Зато теперь я больше не рыхлая и не в плохой форме. Я уже вижу эту рекламную кампанию. «Худейте с помощью голода: Апокалиптическая диета».

Бросив последний раздражённый взгляд на своё отражение, я решительно возвращаюсь в спальню и тут же врезаюсь в высокую тёплую стену из мужчины. Сильные руки удерживают меня на ногах, и, хотя я его не узнаю̀, его запах – книги, чернила и пергамент – мгновенно меня успокаивает.

– Осторожно.

Голос тихий и сдержанный. Я пытаюсь отступить, но его хватка, хоть и мягкая, не оставляет мне такой возможности.

Через мгновение он негромко произносит:

– Посмотри на меня. Хочу увидеть твоё лицо.

Вздрогнув, я поднимаю взгляд. В мерцающем свете камина различаю капризно изогнутый рот с почти женственно мягкими очертаниями. Второе, что я понимаю: этот мужчина поразительно, совершенно красив. В его угловатых чертах есть скрытая мужская сила, резко контрастирующая с густыми ресницами и мягкостью губ.

Его глаза скрыты глубокими тенями и смотрят на меня с напряжённым, проницательным вниманием. От их уголков расходятся тонкие морщинки. Он старше остальных троих, возможно, немного за сорок, и эта спокойная зрелость одновременно тревожит и успокаивает.

С этим мужчиной определённо не стоит шутить, но его тихая властность кажется мне ещё более значимой и интересной именно потому, что от него не исходит грубая физическая сила. Всё дело в его очевидной уверенности в себе. В том, как от него одновременно веет необъяснимой угрозой и безопасностью.

Чего я не могу объяснить, так это почему от этого по мне медленно разливается тяжёлое тепло.

Его глаза блестят в свете огня, когда он оглядывает влажную, прилипшую к телу рубашку, задерживая взгляд на моей груди. На нём элегантные брюки и похожая шёлковая рубашка на пуговицах, и я задаюсь вопросом, не ему ли принадлежит та, что сейчас на мне? Внезапно мысль о том, что я ношу чужую одежду, больше не кажется странной. Мне это нравится.

Очень нравится.

После долгой паузы он кивает, словно что-то для себя решив. Его ладонь скользит от моего плеча к подбородку, и большим пальцем он проводит по моим губам, очерчивая резкую впадинку над верхней. От этого движения меня пробирает дрожь, и я резко отдёргиваю голову, внезапно чувствуя себя уязвимой и слишком разгорячённой. Он позволяет мне отступить, хотя в его взгляде при этом мелькает что-то хищное. На губах появляется едва заметная улыбка, словно я сделала что-то любопытное. Она совсем не похожа ни на восторженную ухмылку Лаки, ни на тёплую, медленную улыбку Бо. Эта улыбка сдержанная. Едко довольная.

Неуютно разгорячённая и не понимая, что означает этот взгляд, я отворачиваюсь.

– Я Джаспер Дуглас. Рад познакомиться, Иден, – произносит он мягким, утончённым голосом. – Пожалуйста, пойдём со мной. В игровой комнате уже приготовлены напитки, и, насколько я понимаю, с Джейкобом ты ещё не знакома. С удовольствием его представлю.

Желудок дёргается. Именно то, что мне нужно, – ещё больше мужчин.

Джаспер ведёт меня по дому, целиком построенному из богатого тёмного дерева и камня и залитому тёплым золотистым светом. Я бы назвала его бревенчатым домиком, если бы он не был таким огромным. Здесь всё буквально сочится роскошью: артефакты, ковры и картины выглядят настолько очевидно дорогими, что хозяин с тем же успехом мог бы просто обклеить стены деньгами и на этом закончить. Интересно, азиатские мотивы – это заслуга Джаспера? Что-то в них меня притягивает. В оформлении чувствуется столько заботы и тепла, что они смягчают эту непристойную роскошь.

Джаспер выводит меня на внутренний балкон в конце коридора, откуда открывается вид на просторный нижний этаж. С высокого потолка через самый центр дома свисают сияющие светильники. Величественная парадная лестница двумя симметричными пролётами изгибается вниз к первому этажу.

Спускаясь по левому пролёту, я останавливаюсь возле изысканной картины. На ней изображены три силуэта под ярко цветущей сакурой, а в углу выведены искусные каллиграфические символы, которые, кажется, написаны хангылем³. Меня завораживает то, как женский силуэт тянется к маленькому мальчику, который играет чуть дальше, чем она может достать. И то, как мужчина запустил руку в её волосы, наблюдая за ними обоими. В этих силуэтах есть что-то настолько тёплое и уютное, что у меня начинает щемить в груди.

– Здесь написано: «Семья всегда рядом». Ну, примерно так, – Джаспер становится позади меня, и его дыхание шевелит мелкие волоски у меня на затылке.

К боли в груди примешивается лёгкий холодок, и я отворачиваюсь от картины.

– Красивая мысль, – говорю с натянутой лёгкостью.

– Моя мать была сентиментальной женщиной.

В его голосе столько нежности, что я поднимаю на него взгляд – и, возможно, это ошибка. Джаспер буквально впитывает меня глазами, поглощает своим взглядом, пока у меня не начинает кружиться голова и я словно не оказываюсь внутри него, невесомая. Не уверена, что здесь, в пространстве его глаз, вообще есть воздух. А если есть, то сейчас я точно не могу его найти.

– Семья – это те, кого ты сама выбираешь своей семьёй, Иден, – его лицо смягчается.

Мои губы приоткрываются, в горле встаёт небольшой ком. Он будто запер меня внутри себя и всего за несколько мгновений разобрал по ниточке. Не знаю, как ему удалось так быстро меня разгадать, но уверена, что удалось. Уверена, что он только что выпил все мои секреты. Все мои страхи. И смысл, скрытый в его словах, почти пугает меня.

Семья. И правда красивая мысль.

Я осторожно выскальзываю из-под его взгляда и делаю шаг вниз по лестнице, жадно втягивая необходимый мне воздух и проводя ладонью по вставшим дыбом волоскам на руках. Он позволяет мне уйти, но его проницательный, любопытный интерес следует за мной.

В поисках хоть какого-нибудь отвлечения я перевожу взгляд на широкие прозрачные окна, занимающие всю переднюю стену гостиной и словно приглашающие меня выйти на солнечный свет. Большая одинокая яблоня протягивает к дому тяжёлые от плодов ветви.

– Как это вообще может быть скрыто от дронов? – спрашиваю я, меняя тему, когда мы проходим мимо окон.

Джаспер позволяет мне перевести разговор, направляя меня твёрдой ладонью, лежащей на спине поверх рубашки чуть ниже, чем прилично. От этого собственнического прикосновения, такого тёплого даже сквозь тонкую ткань, меня пробирает дрожь.

– Дом встроен в склон утёса, который нависает над нашей долиной. С трёх сторон его защищает гора, а четвёртая скрыта лесом. Сверху его невозможно увидеть ни под каким углом, а с земли ты найдёшь его, только если точно знаешь, куда идти, или если тебе невероятно повезёт.

– А тепловые сигнатуры? – хмурюсь я, позволяя новой загадке вытеснить мою неловкость.

Он один раз качает головой.

– Мы слишком глубоко внутри скалы. Но даже если бы это было не так, мы не видели никаких признаков дронов с первого года после первоначальной атаки. Кто бы их ни отправлял, теперь он либо больше не способен это делать, либо отказался от попыток.

– Вы не знаете, кто их отправил? – спрашиваю я. – Я думала, возможно, раз вы служили в армии…

– Когда всё произошло, мужчины были в отпуске. Я незадолго до этого вышел в отставку. После первых ударов их вызвали обратно на базу, но к тому времени, когда мы добрались туда, было уже слишком поздно. Нашей базы больше не существовало, как и ещё дюжины других, – Джаспер слегка пожимает одним плечом, а его мягкие губы сжимаются в жёсткую, мрачную линию. – В конце концов наша команда разыскала один из их спутниковых телефонов, но к тому времени, когда нам удалось связаться с нашими посольствами за рубежом, никто не ответил. Поскольку, насколько нам известно, сухопутного вторжения здесь не было, как не было и никакой помощи от наших союзников, нам остаётся лишь строить предположения о положении в других странах. Несомненно, разрушения были колоссальными. Увязли ли они в Последней Войне или были уничтожены так же основательно, как и мы, – молчание говорит само за себя. Не думаю, что у них дела обстоят лучше наших.

От этого подтверждения у меня всё внутри обрывается. Именно это я и предполагала, именно этого боялась. По сути, ничего не меняется, но всё равно больно слышать, насколько безвозвратно разорван наш мир.

Я глубоко вдыхаю.

Он останавливается. Мягко взяв меня за руку, заставляет остановиться вместе с ним.

– Прости, Иден. Такие новости не стоило сообщать настолько буднично.

Я не могу удержаться и немного прижимаюсь к нему. Совсем чуть-чуть. Он позволяет мне, но роскошное соприкосновение шёлка с шёлком, когда моё тело касается его, оказывается вовсе не таким успокаивающим, как я ожидала. Джаспер слишком тёплый. Слишком твёрдый. И слишком сильно пахнет книгами, которые помогали моему воображению оставаться живым и бодрствующим все эти последние четыре одиноких года.

– Нет, всё в порядке, – голос звучит слишком уж с придыханием. – Просто… оказалось неожиданно тяжело это услышать, но я ведь и не ждала, что спустя столько времени вдруг придёт помощь. Я всё-таки не настолько наивна, – качаю головой. – Я в порядке. Прости.

– Хм, – он обхватывает мой подбородок длинными, изящными пальцами, но я не могу снова попасться в ловушку этих глаз. Пытаюсь отвернуть лицо, но вместо этого лишь прижимаюсь щекой к его ладони.

– А разве помощь не пришла? – тихо спрашивает он, медленно выдыхая.

Джаспер проводит большим пальцем по линии моих губ. Мои глаза на мгновение закрываются, когда дрожь пробегает по коже головы и вниз по позвоночнику, и мне приходится заставить себя снова их открыть. Я краснею от того, насколько пристально он меня разглядывает. Не думаю, что когда-либо встречала человека, способного сосредоточиться на ком-то настолько безраздельно. Словно весь остальной мир просто исчез, а мы остались вдвоём в каком-то туманном, сонном пространстве.

– Я… – прочищаю горло, когда его большой палец на мгновение касается внутренней стороны моих губ, а затем он убирает руку. Мне едва удаётся сохранить ровное дыхание. – Полагаю, что пришла.

Его красивые губы изгибаются в мягкой полумесячной улыбке, а затем он снова ведёт меня дальше по коридору. Я вспоминаю, что вокруг нас, вообще-то, существует целый мир. И ещё четверо мужчин, которые меня ждут. Четверо мужчин, рассчитывающих заключить со мной нелепый сексуальный договор, который с каждой минутой, проведённой рядом с Джаспером, кажется мне всё менее и менее нелепым.

Он ведёт меня за угол, глубже в дом. Просторный коридор освещён розоватым светом. Джаспер терпеливо подстраивается под мои медленные шаги и молчит, пока воздух между нами не становится плотным, тяжёлым и наэлектризованным.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не начать перебирать пальцами, всё тело покалывает и пульсирует от… нервов? Наверняка это просто нервы.

– У вас прекрасный дом, – выпаливаю я.

Изгиб его губ становится заметнее, но он ничего не отвечает.

Обычно я не из тех, кому обязательно нужно заполнять тишину, но мой пульс дёрганый. Газированный. И из меня из-за этого буквально пузырями вырываются слова.

– И давно вы здесь живёте? – просто замолчи, Иден. Пожалуйста, ради всего святого.

Джаспер приподнимает бровь и какое-то время позволяет мне вариться в собственном смущении, чтоб его.

– Да, давно, – наконец отвечает он, а затем добавляет: – Раньше это был дом моей семьи, а позже моё личное убежище, ещё до того, как мир исчез. Моя мать была родом из Каннам-гу⁴, в Сеуле. Она влюбилась в американского бизнесмена, моего отца, хотя всегда настаивала, что сначала влюбилась в здешние пейзажи. Они построили Бристлбрук, и долгие годы он был их убежищем, прежде чем они вышли на пенсию и переехали в Сеул.

Мы останавливаемся перед тяжёлой дверью.

– Они оставили этот дом мне, и как раз перед тем, как всё рухнуло, я собирался окончательно сюда переехать после выхода в отставку. Когда стало ясно, что там, где мы находились, уже ничем не можем помочь, я предложил рейнджерам присоединиться ко мне.

Я сжимаю губы. В его голосе слышится горькая нотка. Мне хочется прикоснуться к нему, хоть немного утешить, но боюсь, что, если сделаю это, снова начну куда-то уплывать.

Сейчас мне нужно твёрдо стоять на земле.

– Ты слишком молод, чтобы быть на пенсии, – говорю я вместо того, чтобы расспрашивать дальше.

– Это было глупо с моей стороны, но существовало кое-что, от чего, как мне казалось, я смогу убежать. В итоге оно просто последовало за мной сюда, – улыбка на его губах становится холодной, насмешливой по отношению к самому себе, но затем он кривится. – Довольно об этом.

Складка между моими бровями становится глубже, и я растерянно открываю рот, но Джаспер не даёт мне ничего сказать и распахивает дверь.

– Добро пожаловать в Бристлбрук, Иден.

Тихие разговоры в комнате стихают, когда дверь открывается, и мне требуется мгновение, чтобы набраться смелости и войти. Комнату устилают тёмные половицы, а в центре лежит мягкий ковёр. Стены и потолок большого помещения, похожего на пещеру, образованы естественной серой породой утёса, и это напоминает мне о моём прежнем доме.

Золотистый свет заливает длинные кожаные диваны, расположенные вдоль трёх стен. Четвёртую занимает огромный телевизор от пола до потолка с игровыми приставками и контроллёрами. На противоположной стороне комнаты, на приподнятой платформе за одним из диванов, устроен хорошо укомплектованный бар. Настоящая мужская берлога, пусть и весьма стильная.

Лаки развалился слишком близко к огромному телевизору, рядом с ним стоит открытая бутылка виски, а в руке зажат игровой контроллёр. Когда я вхожу, он подмигивает мне, затем его взгляд скользит по моей шёлковой рубашке, и щёки его слегка краснеют. Он смотрит на Джаспера, но игра быстро снова перетягивает его внимание.

Дом и Бо сидят, подавшись вперёд на диванах, склонив головы друг к другу, словно их застали посреди разговора. На коленях у Дома лежит раскрытая и забытая недочитанная книга. Когда я вхожу, оба поднимают головы. Что-то вспыхивает в глазах Дома, когда он замечает мою короткую влажную рубашку.

Мужчину у бара я не узнаю̀, но это, должно быть, тот самый загадочный Джейкоб. У меня на глазах он открывает бутылку о пряжку ремня своих джинсов, позволяя крышке упасть на пол, и делает глоток.

Я поджимаю губы. Надеюсь, он собирается её поднять.

Мужчина высокий, примерно одного роста с Бо, но более коренастый. Черты его лица грубые – он скорее сурово привлекательный, чем классически красивый. Обе его мощные мускулистые руки покрыты сложными татуировками от плеч до запястий, а некогда белая футболка натянута на груди и испачкана какой-то чёрной краской. Хотя на художника он совсем не похож. Несмотря на неподвижность, в его глазах таится какое-то опасное смятение, от которого мне становится не по себе… даже когда я задаюсь вопросом, каково было бы его поцеловать.