Текст книги "В западне (ЛП)"
Автор книги: Ребекка Куинн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)
Наверное, со мной что-то не так, раз от его сурового взгляда моё сердце снова начинает биться быстрее.
– Ещё раз меня перебьёшь – добавим ещё пятнадцать, – отвечает Дом, и у меня перехватывает дыхание. Правда, ещё пятнадцать я сейчас вряд ли выдержу. У меня и без того всё болит. Затем он задумчиво смотрит на меня. – Я постараюсь, Иден. Возможно, тебе придётся мне напоминать. Мой опыт общения с гражданскими… не самый лучший.
– Обязательно, – сладко отвечаю я, и Дом хлопает меня по бедру.
– Хорошо, – отвечает он.
Моё сердце бешено колотится.
Оказывается, говорить то, что думаешь, довольно захватывающе.
Я смеюсь, чувствуя необыкновенную лёгкость. Особенно удивительную после последних нескольких часов.
– Значит, всё! Сделка закончена!
От моего смеха лицо Бо оживляется, и он снова одаривает меня той медленной, обезоруживающей улыбкой.
– Похоже на то, – он проводит пальцем вверх по моей руке, затем вдоль ключицы. – И как теперь мне заполучить время с тобой наедине? Теперь нам всем придётся бороться за твоё внимание.
Несмотря на все мои благие намерения, мысли возвращаются к тренировке, на которую я случайно мельком взглянула на днях. Они вспотели, боролись и были прижаты друг к другу…
– Хм-м, – я делаю вид, что обдумываю его слова, пока его палец скользит обратно вниз. Затаив дыхание, я тихо говорю: – Полагаю, тебе придётся убедить меня, что ты стоишь моего времени.
Его красивые ореховые глаза удивлённо расширяются, и он награждает меня дерзкой ухмылкой.
– Интересно, как же мне это сделать.
– Вы оба забегаете вперёд, – вмешивается Дом, и я оглядываюсь на него. Его взгляд на мгновение задерживается на руке Бо, прежде чем подняться к моим глазам. – Определённые дни были нужны, чтобы всё оставалось честно. Поровну. Делиться нелегко, Иден.
Я поджимаю губы, изучая его.
– Да, – медленно произношу, – я понимаю, что вам всем проще, когда у меня нет права голоса. Но меня это не устраивает.
– Я не это имел в виду, – закатывает глаза Дом и коротко, тяжело вздыхает.
– Тогда что ты имел в виду? – раздражённо спрашиваю я. Не позволю ему испортить моё приподнятое настроение, как бы сильно он ни отвлекал меня, весь влажный, тёмный и чертовски красивый в солнечном свете.
– Думаю, дорогая, – говорит Бо, – Дом имеет в виду, что мы с ним уже несколько раз через это проходили. Разбирались с ревностью, проблемами, пытались сохранять баланс… Когда во всём этом участвуют трое, это и так непросто для всех сторон. А ты говоришь о шестерых.
Рядом со мной Дом напрягается.
– Пятерых, – тихо поправляю я, обхватывая себя рукой при мысли об ужасной шахматной партии.
– Да, пятерых, – плечи Дома расслабляются.
Я смотрю на него, сбитая с толку.
– Ты знаешь про Джаспера?
– Прости, Иден, я на секунду забыл, что у вас с Джаспером ничего не получилось, – быстро говорит Бо, переводя взгляд с меня на Дома и бросая тому предупреждающий взгляд. – Значит, пятеро. Пятерых людей непросто сделать счастливыми.
Дом что-то бормочет себе под нос, а меня задевает то, с какой лёгкостью Бо это произносит, словно всё это не имело никакого значения.
Наверное, и правда не имело. Наверное, мы с Джаспером никогда и не были реальной возможностью.
Словно почувствовав перемену в моём настроении, Дом смотрит на меня. Я чувствую его взгляд ещё долго и избегаю встречаться с ним глазами так, будто это моя последняя миссия на земле.
Прочищаю горло.
– Я знаю, что будет нелегко, ясно? Но мы все взрослые. Если возникнут какие-то проблемы, нам просто придётся всё обсудить. И я постараюсь сделать всё возможное, чтобы всё было честно.
– Вот так просто, да? – спрашивает Дом.
– Да. Вот так просто, – приподнимаю подбородок и смотрю на него сквозь очки.
В его глазах появляется какой-то тайный блеск, а Бо кивает.
– Она права. Нам нужно попробовать сделать это правильно. Сложным путём.
От слов Бо внутри меня становится светло, будто между рёбрами развешивают гирлянды, и я тянусь вверх, чтобы снова его поцеловать.
– Спасибо.
Леса в его глазах оживают, полные возможностей. Бо обхватывает ладонью мою челюсть и притягивает к себе для медленного, долгого поцелуя.
– Надеюсь, ты понимаешь, что теперь ты моя, дорогая. Будь готова ко всему, что с этим связано.
Его. Их. И теперь я ещё и сама себе принадлежу.
Бо оставляет на моих губах ещё один лёгкий поцелуй.
– Иден, я не всегда говорю правильные вещи. Но обещаю, что буду над этим работать. Я считаю тебя сильной, умной и чертовски находчивой. Я был твоим с той самой минуты, когда ты велела нам бежать и спасаться, – он прижимается лбом к моему. – Хорошо обо мне заботься, милая.
– Обещаю, – мои губы изгибаются в улыбке, а огоньки внутри меня вспыхивают ярче звёзд.
После долгого, нежного мгновения я смотрю на Дома, который наблюдает за мной так, словно я головоломка, – невозможно запутанная нить. Он сидит так близко, но всё же вне досягаемости.
– Я не причиню им боли, Дом, – тихо обещаю. Я вижу это в нём, эту его потребность защищать их. Я чувствую то же самое.
– Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, малышка, – так же тихо отвечает он. Затем качает головой, и момент рассеивается. – Значит, решено. Но без сделки, если всё пойдёт наперекосяк, последствия будут целиком на тебе.
По крайней мере, это кажется справедливым.
– Да, сэр.
Он поднимается на ноги, и я ничего не могу поделать с тем, как мой взгляд скользит по его обнажённому телу. Когда он начинает натягивать штаны, я прячу разочарованный вздох.
– У тебя есть фляга? – спрашивает Дом. – Тебе стоит выпить воды.
– Угу. В моей сумке.
Дом тянет за ремни и открывает клапан, вытягивая сумку вперёд, чтобы проверить содержимое, когда оттуда лавиной высыпаются… припасы… Он поднимает один из презервативов, а затем смотрит на меня, приподняв бровь.
Бо прыскает со смеху.
– Десять? Дорогая, ты ведь пришла сюда вопреки нашим приказам, – он проводит рукой по челюсти. – Мне нравится твой размах, но ты правда думала, что мы используем их все?
Мои щёки вспыхивают. Вместо ответа на это, я осмеливаюсь начать покрывать грудь Бо мелкими поцелуями, слизывая лёгкий блеск пота с его кожи.
– Вода, – Бо протягивает мне флягу, и я без возражений пью. Осушаю её, удивляясь тому, насколько сильно хотела пить.
– Пойдём, – говорит Дом. – Нам пора двигаться.
Я обвиваю руками шею Бо и прижимаюсь к нему. Мне пока не хочется покидать это место. Кольцо рук Бо – чудесное, прекрасное убежище.
Бо стонет… и мне не нравится, что этот звук звучит смиренно.
– Он прав. Мы и так вернёмся намного позже наступления темноты.
– М-м. Мне здесь удобно, – качаю головой и целую его в шею.
Предостерегающий шлёпок по попе заставляет меня в испуге вскинуть голову.
– Ай, – хмурюсь, сердито глядя на Бо.
Дом развеселённо фыркает, и я сердито смотрю уже на него.
Он лениво улыбается в ответ, и часть напряжения в его мышцах уходит, пока он смотрит на меня сверху вниз.
– Двигай задницей, не то синяков понаставлю, красотка.
– Кажется, ты уже это сделал, – фыркаю я, но на губах всё равно появляется улыбка.
– Один, – Бо целует меня в лоб, а медленная улыбка Дома становится шире.
Я опускаю ноги и вскакиваю так быстро, что у меня кружится голова, а Дом смеётся. Бо начинает собирать одежду, и я, вздохнув, нехотя делаю то же самое.
– Как ты себя чувствуешь насчёт всего остального, Иден? Насчёт стрелка? – закидывая рюкзак на плечи, Дом задумчиво смотрит на меня.
Ещё одна неприятная мысль. Что я чувствую по этому поводу? Тошноту. Грусть. Сожаление.
Но…
– Я понимаю, почему мне пришлось это сделать, – наконец говорю я, и эти слова не кажутся ложью. Я сглатываю. – Я бы сделала это снова.
Пожалуйста, пусть мне больше никогда не придётся делать это снова.
Дом кивает.
– Тебе стоит поговорить с Джаспером, – увидев выражение моего лица, он приподнимает бровь, а затем качает головой. – Возможно, мы помогли тебе справиться с первоначальной паникой, Иден, но кинк не заменяет терапию. Такие вещи оставляют след. Тебе стоит с ним поговорить.
– И обещаю, с травмами он справляется лучше, чем с советами по отношениям, – сухо добавляет Бо, и я тихо фыркаю.
От одной мысли о том, чтобы снова открыться Джасперу, мой желудок скручивает уже совсем по другой причине. Я вспоминаю, как свернулась у его ног и смотрела вверх на прекрасную завесу его ресниц. Как весь остальной мир просто исчез.
По крайней мере, для меня.
Я не могу выставить себя ещё большей дурой.
– Подумаю об этом, – обещаю я, когда они оба продолжают на меня смотреть. Дом открывает рот, будто собираясь возразить, но Бо снова бросает на него предупреждающий взгляд. Я мягко ему улыбаюсь. – Со мной всё в порядке. Сейчас всё в порядке. Он – они все – хотели причинить нам вред. Он бы убил меня или отвёл к Сэму, а я…
Я обрываюсь, потому что Бо застывает как доска.
– Что? – смотрю я на него. – Что я сделала?
Дом и Бо обмениваются многозначительным взглядом, и по позвоночнику пробегает тревожный холодок.
– Это имя, Иден. Где ты услышала это имя? – жёсткие золотистые глаза пронзают меня.
– Какое имя? – запинаюсь я. – Сэм? Это их лидер. Тот, кто чуть меня не поймал.
Он закрывает глаза.
– Его не было на поляне в тот первый день, – говорит Бо, и в его голосе звенит глухой шок. – Мы не видели его и позже в лесу. Мы не могли знать. Но, проклятье… Мы даже не расспросили её, когда привели домой. Дом…
Бо резко натягивает рубашку, качая головой.
– Ты уверена? – настойчиво спрашивает меня Дом. – Уверена, что это было именно это имя?
– Д-да, – перевожу взгляд с одного на другого. Внезапно чувствую сквозняк. Посмотрев на изуродованный бюстгальтер и порванную рубашку, я бросаю их и тянусь к сумке. Достаю запасной комплект одежды и одеваюсь так быстро, как только могу. – Что я упускаю?
– Это важно, Иден. Как он выглядел? – спрашивает Дом, затем опускается на колено и быстрыми, уверенными движениями заново укладывает мою сумку.
Я провожу рукой по спутанным волосам, пытаясь поспеть за этой внезапной переменой в тоне.
– Я… Ну, он был немного старше. Может, чуть за пятьдесят? Короткая борода. Седина в волосах. Я… не знаю, что ещё. Среднего телосложения, но сильный? Я помню, что он был сильным.
– Ебать, – ругается Бо, закидывая рюкзак на плечи, и в моём животе оседает ледяная тяжесть.
Бо не ругается. Не так.
Когда Дом протягивает мне рюкзак, мои руки дрожат от дурного предчувствия.
Я оглядываю поляну. Все следы нашей сумбурной, идеальной встречи исчезли. С лиц Дома и Бо тоже исчезли все эмоции. Теперь они снова целиком и полностью перешли в режим солдат. Если бы ноющая слабость в мышцах не кричала мне об обратном, я почти могла бы поверить, что ничего не было.
– Пожалуйста, – прошу я, и Дом останавливается. – Почему это имя так важно? Что оно означает?
Дом смотрит на меня сверху вниз, и от того, что я вижу в его глазах, колени становятся ватными. Тогда я понимаю, что всё плохо. Очень плохо.
Впервые с тех пор, как мы познакомились, Дом боится.
– Это значит, что эта ловушка предназначалась не для нас, – Дом отводит взгляд и закидывает винтовку на плечо. – Это значит, что на Бристлбрук напали.
ГЛАВА 31
ДЖАСПЕР
СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 199
Когда обнаружишь свою роковую слабость,
либо защищай её любой ценой…
либо уничтожь.
– Твою мать! – я в раздражении ударяю по столу, затем откидываюсь на спинку кресла и хмуро смотрю на экраны. Проведя рукой по глазам, вздыхаю. Спину слегка тянет, напоминая, что я уже не так молод, как раньше, – за то, что просидел в этом кресле всю ночь и почти весь день, мне ещё придётся расплачиваться. Желудок сводит от голода, но мне не хочется прерываться даже на то время, которое понадобится, чтобы раздобыть себе еды. Я сдался и позавтракал, но время обеда прошло уже несколько часов назад.
Почему эта группа просто сидит там?
В этом нет никакого смысла. Место открытое, а до ближайшего источника воды пятнадцать минут ходьбы. Но там разбили лагерь мужчины – они достаточно часто попадают в кадр, чтобы я был в этом уверен.
С тех пор как появилась Иден и предупредила нас о проблеме с охотниками, что-то не даёт мне покоя. Инстинкты уже несколько дней буквально кричат. Мы упускаем что-то крайне важное. Я упускаю что-то крайне важное, и я не хочу снова потерпеть неудачу. Джейкоб, возможно, выражался грубо, но в одном он был прав: я уже слишком многое упустил.
Возможно, в моём утомительном бдении есть привкус самобичевания, и садист во мне наслаждается даже собственным наказанием. Но нескольких неудобных ночей недостаточно, чтобы искупить то, что я пропустил камеры или то, что Иден сбежала.
И это даже не говоря о моих куда более серьёзных провалах.
Снова тяжело вздохнув, я придвигаюсь обратно к столу и перематываю одно из видео, которое не даёт мне покоя. Изображение чёткое, запись сделана вчера после обеда, незадолго до сумерек, камерой всего в получасе от Бристлбрука. Здесь деревья растут реже, и открывается широкий обзор леса. Дятел с небольшим жёлтым пятнышком перьев над клювом подлетает и садится на ближайшую ветку. Я хмурюсь.
– Проклятье, Джаспер. Ты вообще ложился спать прошлой ночью?
Тысяча иголок покалывает затылок, затем ощущение спускается по позвоночнику к задней стороне ног. Мысленно ругая себя, я опускаю взгляд на маленький экран на столе, показывающий коридор и распахнутую настежь дверь. Ещё одна вещь, которую я упустил.
Я не оборачиваюсь, не сводя глаз с крошечного дятла. Смотреть на Люсьена всегда ошибка – та, которой я стараюсь избегать при любой возможности. Впрочем, мне не нужно на него смотреть, чтобы понимать, как больно ему от моего показного равнодушия. Его обида ощущается почти физически, оставляя кислый привкус на задней части языка. С того разговора на кухне рядом со мной он держится скованно и неловко, почти холодно, и я не могу его за это винить.
– Я работаю, Люсьен, – вежливо напоминаю я и снова перематываю видео, пытаясь сосредоточиться на маленькой птице.
– Ну да, конечно, просто я подумал… Слушай, мне кажется, тебе…
Люсьен фыркает, и в этом звуке слышится сдавленное, раздражённое нытьё, которое дразнит моё мрачное настроение. Какие бы ограничения я на себя ни накладывал, мне тайно доставляет удовольствие видеть, как обаятельный, разговорчивый Люсьен рядом со мной вдруг теряет дар речи. То, от чего мой член мгновенно оживает и наливается тяжестью – каждый раз.
Не в силах сейчас сопротивляться, я разворачиваю кресло, чтобы увидеть его. Его щёки залиты именно тем оттенком розового, который всегда вызывает у меня желание их прикусить, а в руках он держит поднос с едой и выглядит словно звезда одной из моих любимых фантазий о слуге и хозяине.
Интересно, понимает ли он, насколько неотразим в такие моменты, когда так заботливо обо мне хлопочет? Желание Люсьена угождать настолько естественно для него, настолько тесно переплетено с его безупречной, врождённой добротой, что я сомневаюсь, будто ему вообще приходит в голову делать это по какой-то иной причине, кроме желания проявить доброту.
И именно в этом заключается вся болезненность моей проблемы с Люсьеном. Как я могу оставаться холодным и бесчувственным к тому, кто так этого не заслуживает? Как долго ещё я смогу сопротивляться тому, чтобы дать ему боль, контроль и любовь, которых он так жаждет, когда сам так отчаянно жажду того же освобождения?
Но как я могу сказать «да», когда последние изорванные клочья моей чести держатся лишь на моём сопротивлении?
– Приготовил тебе ужин, – выпаливает он, избегая моего взгляда. – Тебе, эм… тебе стоит сделать перерыв.
Болезненная буря внутри меня решает обрушиться на сердце, словно пытаясь выбить его прямо из груди.
– Ты приготовил мне ужин, – тихо повторяю я.
Румянец на его щеках расползается до самых ушей, и он бросает на меня взгляд. Наши глаза встречаются, и что бы он ни увидел в моих, это заставляет его судорожно вдохнуть.
Небрежно скрестив ноги, я скрываю свой теперь уже настойчивый интерес. Его приоткрытые губы сами по себе грех.
– Я и для Джейкоба приготовил, – защитным тоном бормочет он. – Ничего особенного.
Отвести от него взгляд оказывается сложнее, чем мне хотелось бы, но я рассматриваю приготовленную им еду. Полезную, как я люблю: простой пашот из фазана, гарнир из овощей на гриле и…
– Кимчи, – выдыхаю я.
Наклоняюсь вперёд, забирая у него поднос. Ошеломлённый, пробую кусочек и едва сдерживаю стон. Это традиционное корейское ферментированное блюдо: кислое, острое, пикантное, и вместе с его вкусом меня накрывает такая сильная тоска по дому, что почти кружится голова. В каком-то смысле это нелепо, ведь я дома. Но это ностальгия совсем другого рода – по другому времени, определённым моментам и людям, которых я не видел уже очень, очень давно.
Я медленно смакую его, перекатывая вкус и чувства на языке, прежде чем проглотить. К моему удивлению, глаза начинает щипать от слёз.
– Нормально получилось? – спрашивает Люсьен, переминаясь с ноги на ногу, когда молчание затягивается дольше, чем позволяют приличия. – Я раньше никогда его не готовил, но Иден нашла рецепт в одном из шкафчиков в кладовой, и мы приготовили его вместе. Мы… То есть она подумала, что тебе может понравиться.
Тяжело выдыхаю, грудь болезненно сжимается от картины Иден и Люсьена, вместе работающих на кухне, чтобы приготовить для меня что-то настолько милое и личное просто ради того, чтобы сделать меня счастливым. Просто потому, что мне это может понравиться.
Перед мысленным взором возникают блестящие, проницательные глаза Иден. Её роскошные волосы. Её острый ум и искренняя забота.
Восхитительная естественность её подчинения.
Я ставлю поднос на стол, потому что мне нужно немного отстраниться от их бессердечного, заботливого подарка.
Будь она проклята. И он тоже. Я не бескорыстный человек – им не следует так меня мучить.
Им следует выбрать друг друга и убежать далеко-далеко.
Протянув руку, я хватаю Люсьена за запястье и притягиваю к себе. Он легко подчиняется, и неловкое напряжение в нём исчезает, как только я беру всё под свой контроль, как происходит всегда. Люсьен стоит надо мной, но благодаря одному этому прикосновению он оказывается в моей власти.
Сила этого, пьянящее осознание того, что я могу сделать с ним всё, что захочу, просачивается в меня. Он бы позволил. Он позволил бы мне поставить себя на колени и трахать его хорошенький ротик, пока я не кончу ему в горло, и не сказал бы ничего, кроме «спасибо». Я мог бы усадить его к себе на колени и просто держать в объятиях часами, и он бы с радостью оставался там.
Или остался бы раньше, до Иден.
Теперь я уже не так уверен. Он потакал моей глупой, эгоистичной, импульсивной просьбе не заниматься с ней сексом, и меня одновременно мучает стыд и охватывает мрачное удовлетворение от того, что он послушался. Но его терпение по отношению ко мне наверняка уже на исходе, и как бы психолог во мне ни твердил, что так будет лучше, что мне следует и дальше отступать, мужчина во мне хочет заявить на него свои права прямо сейчас. Я хочу заявить права на них обоих, потребовать их привязанности и сплести нас троих в такой узел, который уже никто никогда не сможет распутать. Я хочу перечеркнуть всю свою тяжёлую работу, отказаться от данных клятв и отбросить решение оставить их невредимыми.
Но это и правда было бы глупо, не говоря уже о невероятном эгоизме.
Его кожа тёплая под моими холодными пальцами, и я поглаживаю уязвимую плоть на его запястье. Пульс под моими пальцами отзывается быстрыми лёгкими толчками.
– Спасибо вам обоим, Люсьен.
Я вижу, как дёргается его кадык. Не в силах удержаться, переплетаю наши пальцы и мягко сжимаю его руку. Через мгновение он сжимает мою в ответ, и на его лице появляется ошеломлённое выражение. Он опирается на стол, словно ему нужна поддержка.
– Раньше я готовил кимчи вместе с родителями, – начинаю я спокойным голосом, хотя знаю, что впускаю его туда, откуда должен был бы выталкивать. – Это был рецепт моей матери, и для неё было важно, чтобы мы все участвовали. Она говорила, что это словно держать нашу культуру в собственных руках. Она многое оставила позади, когда приехала сюда, но шутила, что некоторые вещи священны. Неважно, ели мы пибимпап17 или икру, почти всегда рядом было кимчи – и обязательно то, которое мы приготовили сами, своими руками, вместе.
Один уголок губ Люсьена слегка приподнимается, дразня меня ямочкой на щеке. Холод, который он держал между нами, тает, словно сахар у меня на языке.
– Не знаю, что я думаю о сочетании икры и кимчи.
– Ты просто не знаешь, что теряешь, обещаю.
Я снова смотрю на экраны, но теперь их не вижу – только воспоминания о матери, улыбающейся отцу, её руки глубоко погружены в большую миску с капустой цвета багряного рассвета. Отец потел каждый раз, когда делал очередной кусок, потому что мать любила, чтобы её кимчи было таким же жгучим, как солнце, а он никогда не переносил острую пищу.
Люсьен, впрочем, никогда не боялся немного обжечься.
– Ты нечасто о них говоришь, – в его голосе отчётливо слышится вопрос.
– Правда? – говорю я, хотя знаю, что это так. Затем тише добавляю: – Я часто о них думаю.
Люсьен плотнее прижимает свою ладонь к моей, и у меня внутри всё резко переворачивается.
– Я тоже скучаю по своим.
Нерешительно он проводит большим пальцем по моей руке там, где наши ладони соединены, и я знаю, что сейчас должен отстраниться. Всё становится слишком близким.
Но я этого не делаю. Пока нет.
В конце концов, я ведь не нарушаю никаких клятв, просто держа его за руку. В прошлом я подходил к их нарушению куда ближе. Немного подержаться за руки – это ничего.
– Почему ты не готовил по её рецепту с тех пор, как мы здесь? – спрашивает он.
Потому что у меня нет семьи, с которой я мог бы его приготовить.
Странно, но и с Сумин я его никогда не готовил. У неё всегда был собственный рецепт, и она предпочитала готовить сама.
– Его долго готовить, – вместо этого отвечаю я. – И я не был уверен, что кому-то ещё он придётся по вкусу.
– Не так уж это и сложно, – возражает Люсьен. – И Иден нравится. Она обожает корейскую еду.
– Правда? – моргаю я, не понимая, почему это меня удивляет.
Он выглядит слишком уж довольным.
– Знаешь, тебе правда стоит как-нибудь просто поговорить с ней без всех этих навороченных методов допроса. У вас двоих много общего. Она ещё и добралась до старой коллекции корейских дорам твоей мамы. Или, может, твоей.
Я знаю, что у нас с Иден много общего. Книги, философия, чай… и Люсьен. Драгоценный Люсьен. Драгоценная Иден. Вместе они будут прекрасны, я это знаю. Чистые, драгоценные и счастливые.
– Моя мать их обожала, и я не смог заставить себя их выбросить, – улыбаюсь я, затем бросаю на него насмешливый взгляд. – На мой вкус, они слишком уж слащавые.
– Ага, – говорит Люсьен, и теперь его ямочки определённо дразнят меня. От одного их вида у меня ноет в груди… и моя эрекция никуда не девается. В его голосе как раз достаточно дерзости, чтобы заслужить небольшой урок хороших манер.
Если бы он был моим.
Должно быть, он замечает на моём лице что-то из того, о чём я думаю, потому что по его телу пробегает дрожь, и он отводит взгляд.
– В любом случае кимчи получилось не таким уж плохим. Немного кетчупа – и его вообще можно будет есть.
Прошу прощения? Это вырывает меня из размышлений. Даже для Люсьена это…
Откинувшись на спинку кресла, я отпускаю его руку и снова хватаю за запястье. Резко тяну его вперёд, заставляя потерять равновесие, и предупреждающе надавливаю.
– Только попробуй поднести кетчуп к рецепту моей матери, и я высыплю пакет риса на пол кухни и заставлю тебя подобрать до последнего зёрнышка пинцетом, зажатым в зубах.
Рот Люсьена распахивается, и, кажется, он не может решить, смеяться ему или ужасаться.
– Иногда твоя изобретательность немного пугает, ты в курсе?
Я знаю, что хочу прижать его к стене и задушить его смех своим языком.
Он был твоим пациентом, – напоминаю я себе. Был им годами. Ты имеешь на него слишком большое влияние. Это было бы неэтично.
Но воспоминания о последнем случае, когда моя слабость взяла верх, тут же всплывают в голове. О том дне, когда его идиотизм достиг новых высот – в буквальном смысле – и он каким-то образом убедил Бо наперегонки взобраться по тому утёсу. Без снаряжения, без плана, как спуститься обратно.
И, судя по всему, без мозгов.
Я заставил его расплатиться за каждую минуту тех невыносимых часов, что он терзал меня страхом. Пытал его до тех пор, пока слёзы не покатились по этому дерзкому, капризному лицу, а его ямочки не скрылись в извинениях. До тех пор, пока он не стал невыносимо твёрдым, пульсирующим и потерявшим разум от потребности кончить. Пока он не извинился и не начал так сладко умолять меня, и мой бушующий страх не утолил свою жажду в его мучениях. Благодарный тихий хнык, который он издал, когда я наконец позволил ему разрядиться, заводил меня чаще, чем я могу сосчитать. То, как он уютно прижался к моему боку, пока я ухаживал за ним после…
– О чём ты думаешь? – спрашивает он тихим, хрипловатым голосом.
Поднимаю взгляд и обнаруживаю, что он смотрит мне на колени, а его приоткрытые губы втягивают воздух и дразнят меня розовой влажностью внутри. Конечно, с того ракурса, под которым он теперь стоит, невозможно скрыть эрекцию, выпирающую сквозь мои брюки. Проклятье.
– Об Иден, – лгу без запинки и ненавижу себя, когда он вздрагивает.
– Ясно.
Я смотрю, как дёргается его кадык, когда он сглатывает, и чувствую себя мерзко. Принц грязи и стыда. Он заслуживает лучшего. Лучшего, чем я. Если бы только он не верил, что влюблён в меня. Если бы только понял, что всё это на самом деле значит, и отпустил меня, тогда мне не пришлось бы продолжать отталкивать его.
– Ты не трахал Иден, – выпаливаю я, и его напряжённое, обиженное лицо поворачивается ко мне с недоверием.
Я тут же хочу откусить себе язык. Мне нужно оттолкнуть его. Разжать пальцы, которыми я цепляюсь за его сердце. Наконец перерезать последние нити надежды, связывающие его со мной. Мне нужно освободить его так, как он того заслуживает. Мне не следует лезть не в своё дело.
Но я устал, растрёпан и весь ною от боли.
И ужасно слаб.
В отличие от Иден, Люсьен не запинается. Он один раз моргает, затем смотрит на меня исподлобья.
– Не членом, – признаётся он. Затем его голос понижается, становится приглушённым. – Я трахал её ртом. Трахал её до тех пор, пока она не кончила мне на язык.
Он произносит это как признание, словно шепчет священнику о каком-то запретном причастии. Его взгляд прикован к моему лицу, и мне интересно, что он надеется там увидеть. Ревность? Злость? У меня нет права ни на то, ни на другое, хотя и то и другое высасывает из меня силы, словно болезни, напавшие на ослабленный организм.
– Какая она была на вкус? – коварный вопрос вырывается у меня сам собой, но потребность узнать это мгновенно превращается в навязчивую идею. Я представлял это много раз. Каждый раз, когда она скрещивала и снова меняла ноги, пока читала при свете камина, когда имела наглость дерзить мне по поводу библиотеки, когда опускалась на колени у моих ног так, словно была рождена для этого. Я представлял её вкус, её запах, звуки, которые она издавала бы.
Как красиво выглядели бы её ресницы, спутанные слезами.
Голубые глаза Люсьена темнеют, и я вижу скрывающуюся в них похоть и немалую долю мстительного удовлетворения.
– На вкус, словно хотела меня.
Отпустив его запястье, я хватаю его за рубашку и тяну, вынуждая наклониться ко мне ещё ниже.
– Расскажи мне, насколько влажной она была, – проводя другой рукой по его щеке, я спрашиваю: – Она пропитала твою бороду?
Люсьен вздрагивает, но не отводит от меня взгляда.
– Снова и снова.
Я был прав – мой милый солдат дразнит меня.
– Обхватила мои уши ногами и тёрлась о мой язык. Она умоляла меня о большем. Просила мой член.
Меня захлёстывает ревность. Это несправедливо, совершенно несправедливо, учитывая моё собственное решение, но я в ярости оттого, что он был с ней, а я нет. Что она была с ним, тогда как я отдал бы душу за то же самое. Моя рука опускается ко шву его джинсов, где он натягивает плотную ткань. Я грубо поглаживаю через материю, и он потрясённо вздыхает, подаваясь навстречу моей ладони.
– Но ты не дал ей его, – напевно проговариваю я.
Я сжимаю его достоинство почти до боли. Люсьен стонет, затем стискивает зубы, глуша этот звук, явно пытаясь взять себя в руки. Голубые глаза вызывающе вспыхивают, когда он смотрит на меня:
– Её ротик был невероятен, она позволила мне воспользоваться им дважды.
Разумеется.
Но только тогда, когда я разрешу.
Моя хватка сжимается сильнее, и он жалобно хнычет, напрягаясь, но я вижу, как по нему разливается покорность. Сопротивление оставляет его тело, и он толчками подаётся навстречу моему наказанию. Адреналин пульсирует во мне, а в яйцах нарастает тяжёлое давление. Моё сердце сбивается с ритма и болезненно сжимается.
Что я делаю?
Отпускаю Люсьена так же резко, как схватил его, игнорируя боль в груди и стараясь не смотреть на опустошение и унижение на его лице. Меня потряхивает, я выбит из равновесия. Чёрт возьми, я ведь прекрасно понимаю, что так нельзя. Я решил этого не делать. Куда делся мой контроль?
Кимчи и ямочки. Токсичное сочетание.
Заставляя себя расслабиться – или хотя бы сделать вид, – я снова смотрю на экраны и с раздражением понимаю, что каким-то образом промотал запись камеры до настоящего времени и потерял место во вчерашней записи.
– Серьёзно, Джаспер? – голос Люсьена дрожит от обиды. – Какого хрена ты со мной делаешь? Ты можешь уже, мать твою, определиться? Разве ты не видишь, что я хочу тебя?
Похоже, у стыда острые зубы, и он перемалывает мои внутренности, пока я вывожу вчерашнюю запись с этой камеры на другой экран.
– Твою мать, посмотри на меня. Я заслуживаю объяснения. В чём дело? Сначала я думал, что ты хочешь Иден, но потом ты всё с ней прекратил, и я подумал, может быть… Но потом, с Джейком, ты снова меня оттолкнул, и я просто… – Лаки резко, раздражённо выдыхает. – В чём дело? Потому что я мужчина? Ненавижу тебя разочаровывать, но ты никак не можешь быть ко мне равнодушен. Я…
Мои пальцы замирают над клавишами, и я невольно поворачиваюсь к нему, совершенно сбитый с толку.
– А при чём тут вообще то, что ты мужчина?
– Я… – он открывает рот, затем с щелчком закрывает его и хмурится на меня. – Разве не при чём?
Приподнимаю бровь, совершенно не понимая, откуда взялся этот поворот в разговоре.
– То, как я дрочил этот твой великолепный член, заставило тебя подумать, будто меня не интересуют мужчины? Или то, как я обмазывал тебя маслом и заставлял парадировать в качестве моей самой изысканной мебели? – это был для меня особенно слабый день. – Или то, как нагнул тебя, чтобы посмотреть, как ты примешь этот крюк в свою хорошенькую попку? – качаю головой, не в силах поверить. – Нет. Я бы ничего в тебе не менял, Люсьен.
