Текст книги "В западне (ЛП)"
Автор книги: Ребекка Куинн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
ГЛАВА 16
ЛАКИ
СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 212
Смейся, когда больно.
Слёзы только обезвоживают.
Я оборачиваюсь и вижу растерянное выражение лица Иден как раз в тот момент, когда книги начинают выскальзывать у неё из рук. Ловлю их, помогая ей удержать равновесие, а затем фыркаю, пытаясь выбросить из головы последнее замечание Джаспера в мой адрес.
– Вся тяжесть мира на плечах, хех? – поддразниваю я.
Она хмурит брови. Затем смотрит на атласы, лежащие на вершине громадной стопки, и закатывает глаза. Мы складываем книги на стол, и она обеспокоенно кусает губу, глядя на беспорядок. Сегодня она до кончиков пальцев библиотекарь, и, срань господня, от этого у меня встаёт так, что хоть камни дроби.
– Что…? – начинает она, а затем смущённо замолкает.
– Эм, – я тру рукой затылок, размышляя, сколько она успела понять и сколько мне стоит объяснить. От движения моя футболка задирается, и я делаю вид, будто не замечаю, как её взгляд останавливается на обнажившейся коже. Самодовольство заставляет меня едва не ухмыльнуться, немного успокаивая болезненную ревность, скручивающую живот, хотя, чёрт возьми, хотелось бы, чтобы не мне пришлось объяснять ей Джаспера.
Учитывая всё произошедшее, это уже похоже на то, что меня решили добить.
После того как мне наконец удалось сбежать с нашего утреннего общего совещания, пришлось принять душ и переодеться, прежде чем я снова начал хоть немного чувствовать себя собой.
– Джаспер вроде как… Ну. То есть он…
– Садист, – шепчет Иден. Её серо-голубые глаза за стёклами очков очаровательно расширяются.
Я пожимаю плечами и криво улыбаюсь.
– Ага, пожалуй. И доминант. Помнишь, мы рассказывали, что были в кинк-клубе, когда всё полетело к херам? Ну, можно сказать, именно поэтому тебе достались самые колоритные личности из всего отряда.
Она моргает, затем прислоняется к столу, словно пытаясь всё это переварить.
– Значит, он хочет причинять мне боль?
Её голос звучит тихо, и я едва удерживаюсь от того, чтобы обнять её. Мать вашу. Это Джаспер должен ей объяснять. Я пытаюсь придумать, как сформулировать всё так, чтобы она не перепугалась до смерти.
– Только если ты сама этого захочешь. Для него это имеет смысл лишь в том случае, если тебе тоже этого хочется. Наверное… То есть часть привлекательности для него в том, чтобы подводить тебя к твоим границам и заставлять тебя самой хотеть приблизиться к ним. Для некоторых людей боль может усиливать удовольствие от секса.
Иден становится цвета цветной капусты, которую слишком долго продержали на солнце.
Та-а-ак. Вот это я объяснил.
– Не для меня, – настаивает она. Одна изящная рука взлетает к горлу, где бешено бьётся пульс. – Мне бы такое не понравилось.
Должно быть, я медлю на мгновение дольше, чем следовало, потому что она вызывающе вскидывает подбородок.
– Не понравилось бы!
Я одариваю её своей лучшей улыбкой и примирительно поднимаю ладони. А затем, когда её подбородок наконец опускается на нормальный уровень, быстро добавляю:
– Но просто дослушай меня.
Она раздражённо фыркает, однако в её чертах появляется тень веселья.
Хорошо. Я хочу, чтобы рядом со мной она расслаблялась. Господь-наш-глубоко-разочарованный-отец знает, что рядом с остальными этими идиотами такой возможности у неё будет немного.
– Ты ведь сказала, что с Джейкобом тебе было хорошо, да?
– Эм… «хорошо», наверное, не совсем подходящее слово, – говорит она, – но да, мне… мне понравилось, – её щёки розовеют.
– Нет ничего плохого в том, чтобы получать удовольствие от боли, красавица. Или в том, чтобы отдавать кому-то контроль над собой, если ты доверяешь этому человеку и знаешь, что он не злоупотребит им, – мягко и искренне говорю я. – Ты вся была в синяках, а зная Джейка, он наверняка немного тебя пошвырял, да? Полагаю, он был довольно груб?
Мне не нужен её неуверенный кивок, чтобы понять, что я прав; я видел её сегодня утром, и достаточно часто видал в своё время, как трахает этот здоровенный ублюдок. Из нас пятерых только Джаспера когда-либо заботила приватность. Я так и не смог решить, благословение это или проклятие, что мне никогда не доводилось видеть Джаспера доминирующим над кем-то другим.
То, как глаза Иден подёргиваются пеленой похоти, нисколько не помогает унять мой стояк.
Я прочищаю горло и продолжаю:
– Но тебе всё равно понравилось. Для некоторых людей такое обращение просто заставляет чувствовать себя более желанными. Словно другой человек никак не может тобой насытиться. Боль и удовольствие будто смешиваются друг с другом, да?
Кажется, её смущение немного отступает, а сосредоточенно-задумчивое выражение лица заставляет меня сдерживать улыбку. Блядь, какая же она милая. Нижняя губа зажата между зубами, а между бровями появляются маленькие хмурые складки. Похоже, рассматривать саму теорию, а не то, как она относится лично к ней, для неё куда приемлемее.
– Так что ты знаешь, что сочетать боль и удовольствие – это не обязательно плохо. А вот Джаспер… он просто выводит это на новый уровень. Ему нравится причинять боль подконтрольно, выдавать её как лакомство или наказание, пока твоё тело не начнёт страстно желать этой боли. Это выводит твоё удовольствие совершенно на иной уровень. Это захватывает целиком. Истощает – как физически, так и морально. Но это может ощущаться оху… я имею в виду, это может ощущаться хорошо. Чертовски хорошо.
Восторженно. Блаженно. Мучительно.
У меня нет слов, чтобы правильно описать ей это. Как я могу объяснить необходимость трепетать перед его жестокостью? Жгучую жажду сладких и острых ударов его трости? Жажду неимоверно мягких проявлений доброты между ними? Насколько приятно падать в темноту вместе с кем-то, зная, что тебя одновременно и спасут, и накажут за эту услугу?
Я и правда хочу объяснить ей это? Может, для всех нас будет лучше, если она будет держаться от Джаспера как можно дальше.
А может, так будет лучше только для меня.
Наконец Иден поднимает на меня взгляд, и я уже готовлюсь к тому, что она отчитает меня за выражения, но в её взгляде слишком много оценки, и я понимаю, что внимание привлекло совсем не это.
Я переминаюсь. Проклятье. Мне и без того хватает подобных взглядов в этом доме. Я хочу, чтобы она снова улыбнулась. Я плохо справляюсь с серьёзными разговорами. После сегодняшнего мне серьёзности хватит до конца жизни. Я чувствую себя ободранным до голого нерва, но её присутствие действует как сладкий успокаивающий бальзам.
– Ты говоришь так, будто знаешь это по собственному опыту, – осторожно произносит она, и невысказанный вопрос ясно слышен в её голосе.
– А. Ну да. Да. Я… знаю.
Ну да, мудак. Просто мастер красноречия. Что, сука, со мной не так? Мне уже не шестнадцать. Я умею говорить о сексе.
– Даже с Джаспером, – бездумно добавляю я.
Её рот приоткрывается, глаза расширяются. Не от отвращения, – замечаю я, продолжая мысленно обзывать себя ёбаным идиотом. Скорее от любопытства.
– Значит, ты… бисексуал?
Пиздец. Слишком рано для такого разговора.
– Ну да. Но не в таком смысле. Во всяком случае, не с Джаспером. То есть он не… Мы не… – замолкаю, а потом начинаю смеяться над собой. Это нелепо. Как я вообще умудрился завести этот разговор после сегодняшнего? Мне нужно смеяться, иначе всё это превратится в какую-нибудь ром-комовскую сцену, где она начнёт гладить меня по волосам, а я со слезами выложу ей всю душу. Провожу рукой по лицу и бросаю на Иден кривую улыбку. – По-моему, твоя болезнь заплетающегося языка заразна, женщина.
Я делаю вдох и начинаю сначала.
Это не совсем правильное объяснение, но сейчас я способен только на такое.
– Да, мне нравится боль и когда надо мной доминируют. Иногда мне также нравится доминировать самому. Я свитч, всё зависит от настроения и от того, с кем я.
Хотя, если подумать, сама мысль о том, чтобы доминировать над кем-то – даже если передо мной будет великолепная и явно склонная к подчинению Иден, буквально поданная на блюде, – почему-то уже не кажется такой привлекательной, как раньше. Не то чтобы влечения не было, потому что оно есть. Меня не тянуло к кому-то так сильно с тех пор, ну… с Джаспера. Но я куда больше хотел бы, чтобы мы оба оказались под его властью, в его распоряжении, чем чтобы она была в моём.
Но, пожалуй, для первого свидания это уже перебор.
– Мне не нравится причинять боль. Да, я би. Нет, я не спал ни с кем из парней. Насколько я знаю, остальные в основном натуралы.
Я вспоминаю, как сегодня Джаспер прижал меня. Как смотрел на мои губы.
О чём попросил меня.
Справедливости ради, он никогда прямо не говорил, что натурал… Я просто предполагал это, потому что он был женат на Сумин и потому что никогда не пытался получить удовольствие со мной, даже когда я был перед ним совершенно беззащитен и умолял его. Я знаю, что он возбуждается – во время наших сцен это невозможно не заметить, – но я всегда списывал это на его кинк, а не на меня. Скорее возбуждение в духе «буду пороть сабов, пока их рыдания не успокоят мой дурной нрав», чем «Лаки – любовь всей моей жизни, и я бы отдал что угодно, чтобы навсегда вплести его душу в свою».
Стояк от любви?
Жаль, что я не вызываю у него сердцестояк.
Пока я просто отмахиваюсь от этого. Времени ещё полно, чтобы потом помучить себя этой мыслью.
– Да, я уже был нижним для Джаспера, когда ему нужно было разрядиться. У нас нет секса, – открываю одну из книг, и твёрдый переплёт ударяется о стол с большей силой, чем я планировал. Раздумываю о том, как Джаспер смотрел на неё, когда я вошёл, и как она снизу вверх смотрела на него. Его идеальная, покорная штучка. Они вдвоём – до щемоты в сердце красивая пара. – И мы… мы не интересуем друг друга в этом плане.
Ложь оставляет на языке вкус пепла.
Пожимаю плечами, будто это ничего не значит.
– Но он садист, и иногда ему нужно выплеснуть своё дерьмо на ком-то, кому нравится это принимать. А мне нравится. Так что, ну… – мне хочется со всего размаху впечататься лицом в стену от того, как я звучу, но мой тупой рот всё равно слабо добавляет: – В этом есть смысл.
Мои эмоции только что разлетелись по комнате, словно гороховое пюре, которым разбрасывается ребёнок, но да, конечно, всё имеет смысл.
Обычно никто не позволяет мне говорить так долго. Видимо, потому что чем дольше я говорю, тем больше тупости из меня вываливается.
Иден смотрит на меня, но я понятия не имею, о чём она думает. Ну ладно. Раз уж полез, то до конца.
– В общем, я к тому, что Джаспер знает, что делает. Он не станет толкать тебя дальше того, что ты способна выдержать, и вы заранее обсудите границы ещё до того, как он к тебе прикоснётся.
От одной мысли меня мутит. И член встаёт.
Вот бы у меня был психолог, который помог бы разобраться со всем этим дерьмом…
Идиот.
Она прищуривается.
– Тогда что это сейчас было про «преподать мне урок»? По-моему, прозвучало так, будто он вполне готов меня наказать, если я не буду делать, как он говорит. Что именно случилось бы, если бы я отказалась играть с ним в шахматы?
Чёрт, мне нравится, когда она становится такой колючей, хотя я достаточно знаю женщин, чтобы не говорить ей об этом.
– Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что он хотел наказать тебя, пока ты не согласишься сделать то, чего он хочет, – фыркаю я. – Хотя, думаю, прямо сейчас он уже жалеет о таком жёстком подходе. Джаспер к тебе не прикоснётся без твоего разрешения. Он сначала установит правила, а уже потом будет наказывать тебя за их нарушение.
Я наблюдаю за её лицом, пока говорю о Джаспере и наказании. Щёки у неё пылают, и, несмотря на недовольно поджатые полные губы, ямочка на одной щеке заставляет меня думать, что она прикусила её изнутри.
Так что Иден не настолько против этой идеи, как утверждает.
– А что касается послушания… И мне очень не хочется это говорить, особенно когда ты так на меня смотришь… Но, с этими парнями это вроде как само собой разумеется. Дом, Бо и Джаспер – все будут разыгрывать эту карту, так что тебе, наверное, стоит к этому подготовиться. Ну и Джейк, полагаю, тоже, просто у него стиль больше пещерный: огреть тебя дубиной по голове.
– Не говори о нём так, – рассеянно произносит она.
Мои брови взлетают вверх, хотя она даже не смотрит на меня.
О. Ла-а-а-адно. Так держать, Джейк, полагаю.
Затем она вздыхает, выглядя измученной.
– Наверно, это неважно, да? Просто буду разбираться со всем по мере поступления.
Я упираю язык в щёку, чтобы не отпустить шуточку по поводу её выбора слов, затем хватаю её за руку и тяну за собой. Когда Иден наконец поднимает на меня взгляд, в глазах появляется новая настороженность, и я подмигиваю ей.
– Пойдём, нам нужно заняться силовой тренировкой.
Игнорируя возмущённое бормотание, я тащу её вниз, в музыкальную комнату, где уже всё подготовил, и закрываю за нами дверь.
– Лаки, я не хочу тренироваться. Зачем ты заставляешь меня тренироваться? Что ты… Ох.
На полу расстелен коврик для «Твистера» с сеткой шесть на четыре из красных, синих, зелёных и жёлтых кругов, а на столе стоит кувшин моего знаменитого апельсинового «Обезьяньего микса». Иден с ошеломлённым недоумением смотрит на коврик. Я хихикаю, и она краснеет.
Чем больше мы разговариваем, тем сильнее мне кажется, что, может быть, у нас получится попробовать всё это без кинков. Может, мы сможем быть вместе, только вдвоём, без мыслей о Джаспере, боли и слезах. Может, нас с ней будет достаточно друг для друга, и она заглушит эту постоянную тоску по нему.
Может, нам обоим просто нужно немного повеселиться.
– Силовая тренировка. Только играть будем с одной изюминкой, – говорю я, и хотя она закатывает глаза, уже начинает улыбаться. Часть извивающейся в груди ревности смягчается, когда я это вижу.
Начинаю подозревать, что ей нравятся каламбуры.
А может, просто я.
– Садись, красавица, и налей себе выпить. Иден пора грешить.
ГЛАВА 17
ИДЕН
СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 69
Мир будет скручивать тебя.
Будь гибкой.
Я не двигаюсь. Я не гибкая. Я не играю в игры для вечеринок. У меня было не такое детство, которое располагало к вечеринкам вообще, не говоря уже о подобных глупых развлечениях.
– Лаки… это не совсем моё.
Решив отступить, может быть, найти что-нибудь другое, чем мы могли бы заняться вместе, я умоляюще смотрю на него и вижу, как разочарование гасит эти ярко-голубые глаза. У меня ёкает сердце. Это чувство я помню слишком хорошо. Сколько раз бабушка вырывала у меня из рук мои «легкомысленные» книги или ругала за то, что я смотрю мультфильмы?
Мысль о том, что я могу заставить игривого, весёлого Лаки почувствовать нечто подобное…
Как у меня вообще получается расстраивать каждого, с кем я разговариваю?
– Научишь меня? – выпаливаю я.
Он трёт затылок, как всегда делает, когда чувствует себя неловко. От этого футболка снова задирается, и мой взгляд словно магнитом притягивает к чёткой V-образной линии золотистой мускулатуры, выглядывающей над низко сидящими серыми спортивными штанами.
– Мы можем найти что-нибудь другое…
– Нет, я хочу сыграть. Правда, – прикусив губу и заставив себя поднять взгляд, я сбрасываю туфли на невысоком каблуке и подтягиваю юбку. Она узкая, поэтому приходится понемногу задирать её до верхней части бёдер, чтобы ноги могли свободно двигаться. Затем опускаюсь на колени рядом с этим нелепым напитком и наливаю два стакана, себе поменьше, вспомнив, насколько он крепкий.
Лаки забирает у меня стакан, и его взгляд на несколько ударов сердца задерживается на моих обнажённых ногах. Его горло двигается, когда он сглатывает, затем, словно что-то решив, он одаривает меня порочной ухмылкой и садится на пол, скрестив ноги.
– Я тут понял, что ты не умеешь улыбаться, смеяться или просто нормально веселиться, не одёргивая себя секунд через пять.
– Я думала, психолог у нас Джаспер, – моя собственная улыбка исчезает, и я смотрю на него.
Он покачивает пальцем.
– Это не наезд, милая. Обещаю. Я поставил себе личной целью заставить тебя улыбаться.
Ну надо же.
Я делаю глоток, не зная, что на это ответить.
– Так, играем вот как. Поскольку нас только двое и я не собираюсь пускать на нашу вечеринку остальных этих придурков, вместо того чтобы крутить стрелку и определять, куда ставить руки и ноги, мы будем задавать друг другу вопросы. Если второй отвечает честно и полностью, то сам выбирает, куда переставить одну из конечностей. Но если ответ не удовлетворяет того, кто задал вопрос, тогда уже он решает, куда второй должен поставить руку или ногу. И ещё получает право потребовать от него выполнить задание.
Когда он произносит последнее, лицо у него слишком уж невинное.
– Задание? – сухо переспрашиваю я. – Какое ещё задание?
– Насколько у тебя хорошее воображение? – порочная ухмылка Лаки становится шире, и на щеке появляется ямочка.
Прежде чем я успеваю возразить, он поднимает руку.
– Никаких заданий, которые могут причинить другому боль или чрезмерно его унизить. А что касается остальных основных правил: конечности нужно переставлять по очереди: нога, рука, другая нога, другая рука. Начать можешь с чего хочешь, но каждый раз нужно менять. Нельзя просто двигать одной рукой по всему коврику.
Не доверяя ему ни капли, я оглядываю комнату так, словно смогу заметить ловушку, пока обдумываю его предложение. Вижу лишь несколько диванов, интерком, пианино, гитару в дальнем углу, аудиосистему, большие микрофоны в каждом углу комнаты и внушительную коллекцию пластинок. Ну и стол, на котором стоят «Обезьяний микс», бутылка ледяной воды и коробка от коврика для «Твистера». Наконец удовлетворившись осмотром, я неохотно киваю.
Лаки цокает языком и качает головой.
– Какая недоверчивая. Сердце разбиваешь. Готова играть? Начинай. Задавай вопрос.
Он ставит стакан, подходит к краю коврика со стороны красных кругов и выжидающе смотрит на меня.
Хм-м. Постукивая пальцем по губе, я немного думаю, а затем спрашиваю:
– Ты правда работал в цирке?
Лаки смеётся, а потом изображает разочарование.
– Да, – отвечает он и ставит правую ногу на красный круг. – Почему ты любила свою любимую детскую игрушку?
Я хмуро смотрю на него. Точно. Вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», – дурацкая идея. Я встаю, ставлю напиток и подхожу к противоположному краю коврика, со стороны зелёных кругов.
– В детстве у меня почти не было игрушек. Но была старая рубашка, которую я очень любила, когда была маленькой. Она принадлежала моей матери. Но в десять лет я её выбросила, когда поняла, что мама уже никогда не вернётся, – ставлю левую ногу на зелёный круг в самом дальнем от Лаки углу. Чувствуя на себе его взгляд, быстро спрашиваю: – Почему ты пошёл в цирк?
Когда смотрю на него, он снова улыбается, хотя улыбка кажется немного натянутой, и я благодарна ему за это. Я не люблю думать о своих отсутствовавших родителях.
– Мои родители оба были акробатами. У них была цирковая студия, и в межсезонье они вместе с другими участниками труппы проводили занятия. Сам цирк работал только летом. За годы я постепенно всему научился. Каждый день после школы торчал там, и все были готовы меня учить. В конце концов я тоже начал вести занятия. Лёгкие деньги за весёлую работу.
Я разглядываю его – стройного, сильного, с кошачьей грацией. Да, я легко могу представить Лаки среди людей, которые смеялись и любили так же свободно, как, кажется, делает он. От этой мысли я тоже улыбаюсь.
– Спорю, ученики тебя обожали, – говорю я и тут же жалею, что не могу проглотить слова обратно.
Мои щёки вспыхивают, но он лишь подмигивает. Затем одним плавным движением стягивает футболку через голову.
– Что ты делаешь? – пищу я.
Гладкая золотистая кожа покрывает чётко очерченные мышцы. Лаки не массивный, но его стройные линии и рельефный пресс заставляют меня опасно приблизиться к самовозгоранию. Я сжимаю руки, когда пальцы так и чешутся прикоснуться к нему, и пытаюсь удерживать взгляд на чём-нибудь безопасном.
Чёрт, он великолепен. Безопасных мест не осталось.
– «Твистер» – игра на силу и равновесие. Я не должен позволять такой незначительной вещи, как футболка, мне мешать, – говорит он, довольно неплохо копируя высокомерные, шелковистые интонации Джаспера.
Несмотря на то, что я отвлеклась, не могу удержаться от совсем неженственного фырканья. Как только звук вырывается наружу, я в ужасе зажимаю рот рукой.
Он хмурится.
– Не-а. Нельзя душить смех, улыбки, фырканье и любые другие телесные проявления. Кроме кашля – потому что гигиена. Сделаешь так ещё раз – потребую выполнить задание.
Бросив на меня притворно-суровый взгляд, он улыбается так, что на щеке появляется ямочка, а затем выгибается назад, по диагонали растягиваясь через весь коврик, и ставит правую руку на зелёный круг рядом с моей ногой. Его голова оказывается прямо подо мной, и я отодвигаюсь, чтобы он не мог заглянуть мне под юбку. Мышцы перекатываются под кожей, пока он выгибает спину в этой неестественной позе.
Я облизываю губы и бормочу:
– Выпендрёжник.
– Расскажи мне самый нелепый факт, который ты знаешь, – говорит он с явным весельем в голосе.
– Название страха перед длинными словами – гиппопотомонстросескиппедалофобия, – мгновенно отвечаю я, и облегчение делает мой голос легче. Я боялась, что он начнёт дальше расспрашивать о моём детстве, но, похоже, Лаки и правда хочет сохранить лёгкое настроение.
– Я потрясён и впечатлён тем, что ты вообще умеешь это произносить.
Я изучаю коврик, решая, куда поставить руку. Лаки всё усложнил, растянувшись через всё полотно. Если я поставлю руку на простой зелёный круг рядом с его рукой, то окажусь наклонённой прямо над ним – и на следующем ходу поставить правую ногу будет очень сложно.
Но если я выберу более удобный круг с той стороны от него, на следующем ходу мне придётся перешагнуть через его голову, чтобы дотянуться правой ногой до нужного круга.
Он сделал это невозможным.
Даже если я поставлю левую руку на синий или красный круг по другую сторону от Лаки – той, что ближе ко мне, – мне придётся вытянуться вдоль его тела.
Но… с этой стороны больше свободного пространства. Если начну здесь, то, возможно, на следующем ходу действительно смогу поставить ногу, не забираясь на него.
– Знаешь, обычно выбор круга не занимает столько времени. Но если ты пытаешься жульничать и надеешься меня утомить, сразу предупреждаю – я могу так всю ночь? – в подтверждение своих слов он дважды опускается и поднимается в каком-то странном перевёрнутом отжимании на одной руке, заставляя напрячься мышцы живота, груди и рук.
Я возмущённо фыркаю и сердито смотрю на него сверху, игнорируя то, как сбивается пульс. Я правда переживала, что с Лаки не почувствую никакого трепета? Какая же я идиотка. Возможно, это не та сводящая с ума свобода, которую я чувствовала, когда Джейк, Бо или Джаспер брали контроль на себя, но здесь есть что-то другое. Что-то радостное, обжигающее и головокружительное. Что-то, от чего мне хочется раствориться в нём и целыми днями хихикать на залитых солнцем лугах.
– Я не жульничаю, – говорю я. – Разрабатываю стратегию.
– Ну ладно тогда, Сунь-цзы, не торопись, – смеётся он.
Возникает привычное желание подавить улыбку, но я останавливаю себя и позволяю губам изогнуться, снова встречаясь с ним взглядом. Странно, насколько уязвимой я чувствую себя из-за такой мелочи. Словно он может высмеять меня за то, что мне смешно рядом с ним. Или словно, улыбаясь, я каким-то образом даю ему понять, что он мне нравится. Будто мне нужно это скрывать, чтобы не потерять преимущество.
Но, несмотря на все его поддразнивания, Лаки ни разу не смотрел на меня насмешливо. Он всегда приглашал меня смеяться вместе с ним, а не делал меня объектом шутки.
При виде моей улыбки его выражение смягчается, и он негромко произносит:
– Хорошая девочка.
У меня внутри всё резко переворачивается.
– Лаки… – слово выходит хриплым.
Лаки на мгновение задерживает дыхание. Наши взгляды встречаются, и он медленно, очень медленно втягивает нижнюю губу в рот. Когда она снова появляется, то блестит и наливается цветом.
Господи.
Краснея и смущаясь, я принимаю решение и наклоняюсь вперёд. Юбка цепляется, и, поморщившись, я подтягиваю её ещё на пару сантиметров. Игнорируя довольное гудение мужчины подо мной, снова тянусь вперёд и ставлю левую руку на красный круг прямо напротив.
Я немного перерастянулась и держу равновесие почти полностью на левой стороне, но мне удаётся расположить тело вдоль внешнего края коврика так, чтобы оно слегка отклонялось от Лаки.
И моё лицо хотя бы не оказывается прямо у его спортивных штанов.
Отсюда на следующем ходу я должна суметь как-нибудь выкрутиться – надеюсь, не оказавшись при этом в какой-нибудь непристойной позе.
– Твоя очередь, – напоминает он.
Точно.
– Почему ты решил пойти в армию, если так любил свою работу?
Возникает пауза.
– Когда мне было семнадцать, произошёл несчастный случай на канатах. Одна из учениц-подростков делала то, чего не должна была, и неудачно приземлилась. Это было… Это было действительно ужасно. Травмы оказались серьёзными. У нас была страховка, но семья подала в суд, и всё стало совсем грязно. Страховая выплатила компенсацию, но нашу репутацию уничтожили. В общем, армия была хорошим способом быстро заработать, особенно учитывая, что физически я был в отличной форме, а ни квалификации, ни особого интереса к чему-то другому у меня не было. В двадцать лет меня в итоге затянуло в рейнджеры, тогда я и познакомился с Домом и Бо. Они к тому времени уже какое-то время служили в одном отделении. Джейк и Томас присоединились примерно через два года – они служили в других подразделениях и перевелись. В конце концов всё наладилось. Мама с папой переехали, нашли новое место. Слишком сильно за меня переживали. Ну, знаешь.
От печали в его голосе у меня сжимается сердце. Он не пытается её скрывать, и совершенно ясно, как сильно ему их не хватает.
Интересно, каково это.
К моему удивлению, Лаки впечатляюще вытягивается и ставит вторую ногу на красный круг рядом с моей недавно поставленной рукой. Из-за этого его крепкое бедро оказывается прямо возле моего лица, неприятно нарушая и без того шаткое равновесие, и мне приходится отклониться назад, чтобы не свалиться прямо на него.
А он, зараза, остаётся совершенно устойчивым. И занимает всё пространство, которое у меня было для манёвра.
Несмотря ни на что, я скольжу по нему взглядом и не могу не заметить, что он явно возбуждён.
И находится очень, очень близко к моему лицу.
Однако, похоже, это единственное, что доставляет ему хоть какое-то неудобство, и когда мой взгляд наконец добирается до его лица, он встречает моё потрясённое выражение нахальной ухмылкой.
Что-то в озорном изгибе его губ заставляет меня гадать, каково это – почувствовать их глубоко между моих бёдер. Моё лоно пульсирует, а равновесие колеблется. Я тяжело сглатываю и отвожу взгляд, чувствуя, как щёки обжигает жар.
– О чём ты сейчас подумала? – спрашивает Лаки, и его голос опускается до низкого, хриплого тона, от которого по позвоночнику пробегает дрожь.
Я уже начинаю качать головой, но вовремя останавливаюсь.
– Не-а, – смеётся Лаки. – Это мой вопрос, красавица. От какой мысли ты стала такого прелестного алого цвета?
Я сердито смотрю на него, и внезапно эта игра нравится мне гораздо меньше. Я снова качаю головой.
Голубые глаза весело сверкают.
– Если не ответишь, я потребую своё задание. И сам выберу, куда тебе поставить ногу.
И зачем я вообще согласилась на эту дурацкую игру? Меня охватывает нервозность, и я облизываю губы. Что хуже: рассказать ему или позволить потребовать задание? Он явно изобретательный. Не уверена, что хочу доверить ему выбор задания.
Решившись, я открываю рот, собираясь признаться, о чём фантазировала… но слова так и не выходят.
Он замечает мою панику, и его улыбка становится медленной и ленивой.
– Ладно, красавица.
Его свободная рука обхватывает мою свободную лодыжку и тянет, едва не заставляя меня потерять равновесие. Прикусив губу, я позволяю направить меня, и он ставит мою правую ногу по другую сторону от себя. Равновесие смещается, пока моё тело не оказывается изогнутым над его.
К моему удивлению, я понимаю, что эта поза стабилизирует меня – но это означает, что мои ноги стоят по обе стороны от его головы, а юбка теперь едва прикрывает попку. Должно быть, перед ним открывается полный вид на мои промокшие насквозь кружевные синие трусики. В этом разведённом положении я чувствую, как размыкаются мои припухшие складочки. Моё дыхание перехватывает.
– Эм, какое… – прочищаю горло, пытаясь избавиться от густой хрипотцы в голосе. – Какое задание?
Горячие губы касаются чувствительной кожи под моей коленкой, от чего она едва не подгибается. Он улыбается прямо в мою кожу.
– Ещё не решил, – говорит он с самодовольным весельем. – Может, после игры.
Его язык шероховато скользит вверх по моему бедру, и я вздрагиваю, уклоняясь от этого роскошного прикосновения. Мурашки стягивают кожу, а в самом центре моего тела собирается влага, смазывая меня ещё сильнее. Я хочу сжать бёдра вместе, уверенная, что он сможет увидеть моё нарастающее возбуждение, но в моём положении это невозможно. Его свободная рука снова поднимается, и подушечки пальцев скользят вверх по задней поверхности моего бедра.
– Лаки, я… Это… жульничество… – последнее слово вырывается со вздохом.
Его ладонь плотно ложится на моё верхнее бедро, пальцы лишь едва-едва касаются трусиков. Он слегка потирает шёлк, и из-за влаги его рука скользит. Я чувствую запах собственной мускусной сладости.
– Охренеть, красавица. Ты вообще представляешь, как потрясающе выглядишь? – стонет Лаки.
Он сжимает моё бедро, а затем щипает меня за ягодицу. Я пищу, и он смеётся, хотя этот звук звучит измученно.
– Прикосновения правилами не запрещены, – сообщает он после нескольких мгновений нашего общего неровного дыхания. – Это было бы дурацкое правило.
Ох, правда?
Я прищуриваюсь, хотя теперь он уже не видит моего лица. Хитрый засранец. Мой взгляд снова опускается на всю эту восхитительную золотистую кожу подо мной, и внутри закипает азартное веселье.
Виню во всём «Обезьяний микс».
Прежде чем успеваю себя остановить, я кладу свободную руку ему на живот, легко проводя пальцами по рельефу пресса. Мягкая кожа напрягается от моего прикосновения, и Лаки резко выдыхает. Его большой палец поглаживает внутренний изгиб моей ягодицы, обнажая меня ещё больше для его взгляда.
Дрожа, я поджимаю губы и провожу пальцами вниз по его паховой ложбинке, прямо до того места, где она скрывается в брюках. Мне нравится текстура его кожи, такая отличная от моей собственной, даже совершенно отличная от Джейкоба. Такая чувствительная, будто он ощущает каждое веяние моего дыхания, словно статическое электричество. Я обожаю его лёгкие вздрагивания.
