Текст книги "В западне (ЛП)"

Автор книги: Ребекка Куинн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

Его щёки снова заливает румянец, но пульс бешено колотится, и выглядит он как сабмиссив, которого довели почти до предела. Этот вид разбивает меня, затопляет потребностью защитить его. Боль приносит удовольствие только тогда, когда я могу потом всё исправить.

– Тогда почему? – он запускает руку в волосы и сжимает их. – Джаспер, в чём, блядь, проблема?

– Почему ты не можешь просто оставить всё как есть? – шиплю я. Потираю лоб, пытаясь побороть желание заключить его в объятия.

– Почему? – он смеётся, и в этом смехе слышатся истеричные нотки. – Мать твою, Джаспер, разве ты не видишь, что я в тебя влюблён? Я бы отдал тебе что угодно, всё, о чём ты попросишь. Ты тоже меня хочешь. Знаю, что хочешь. Просто обязан хотеть.

– А как же Иден? Ты ведь хочешь её, разве нет? – огрызаюсь, поднимаясь с кресла.

– И что? Я хочу вас обоих. Мы все могли бы быть вместе. Уверен, если ты извинишься, она…

Единственная слеза, скатившаяся по её щеке, когда я её отверг, до сих пор обжигает мою кожу.

Я качаю головой, обрывая его.

– Просто будь с Иден, Люсьен. Она замечательная – она сделает тебя счастливым.

– Нет, Джаспер, – его голос становится тихим. – Этого недостаточно.

Я стискиваю зубы, ненавидя то, насколько правдиво звучат эти слова.

– Тебя к ней тянет, – спокойно говорю, снова поворачиваясь к нему, когда мне наконец удаётся взять выражение лица под контроль. Моё сердце яростно бьётся о клетку, в которую я его загоняю.

– Она не доминант, и я тоже. Мы не можем дать друг другу этого, – Люсьен сердито смотрит на меня. – Не без тебя. Нам обоим нужно больше.

От паники у меня кружится голова.

– Ты свитч, Люсьен. Я видел тебя в этой роли.

– Доминировать – не то же самое. Это меня не удовлетворяет, – не отступает он. – И я не думаю, что смогу делать это с ней. Может, просто прошло слишком много времени, а может, я понял, что предпочитаю быть сабмиссивом, не знаю, но я не смог.

Нет.

Несовместимость в кинках, особенно в чём-то настолько фундаментальном, разрушительна. Именно поэтому распался мой брак. Именно этим я объяснил Иден, почему отверг её, – это была не вся правда, но причина всё равно была весомой. Я не чувствовал в ней глубокой потребности в боли.

Если Люсьен не может быть свитчем… если он не хочет доминировать…

Его глаза снова находят мои, переполненные болью и растерянностью.

– Я не смог, Джаспер. Она великолепная, смешная, умная, и на вкус словно мечта. Рядом с ней я наконец снова могу дышать так, как никогда не мог прежде, даже с тобой. Она могла бы стать моей лучшей подругой, я мог бы любить её целиком, легко, но эта грань… это нечто, что уносит меня куда-то ещё, то, что успокаивает меня и заставляет чувствовать себя в безопасности и сломленным… этого просто не было без тебя. Я ничего не мог с собой поделать. Я не хотел, но продолжал думать лишь о том, как сильно хочу, чтобы ты был там с нами, забрал нас обоих себе. Я хочу её. Возможно, она даже нужна мне так, как ты никогда не сможешь мне дать, но ты мне тоже нужен. Мне нужно, чтобы ты взял всё под контроль. Я должен видеть, как она доводит тебя до разрядки. Она должна быть там, рядом со мной – мы оба на коленях перед тобой, и…

– Просто заткнись, Люсьен, – резко бросаю я, обрывая эту одурманивающую, невозможную картину. Потому что представить её слишком, слишком легко. Моя Иден, ползущая ко мне на коленях. Вознаграждая членом Люсьена. Оба мои, чтобы ласкать, держать и ломать так, как мне захочется. – Этого никогда не случится.

Наступает долгое, ужасное молчание.

– Почему? Просто ответь на это, Джаспер. Я заслуживаю знать почему.

Боль в его голосе парализует меня, и я ненавижу себя за то, что именно я её туда поместил.

Почему? Ответ на этот вопрос обнажил бы меня перед ним. Содрал бы плоть с моих костей и не оставил бы мне места, где можно спрятаться. Возможно, рассказать ему почему – всё равно что умереть.

Но я уже испробовал всё остальное.

Он прав.

Пришло время Люсьену узнать всё.

ГЛАВА 32

ДЖАСПЕР

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 32

В какой-то момент силы на борьбу у тебя закончатся.

Будь готов к последствиям.

Я вдыхаю через нос, призывая на помощь все медитативные техники, которым когда-либо учился, чтобы вернуть себе хотя бы шаткое подобие контроля. Ещё два, три вдоха – и я уже способен смотреть на экраны, на птицу, которая подлетает и устраивается на ветке дерева.

Почему. С чего начать?

– Моя жена… – начинаю, затем пробую снова. – Наши отношения с Сумин… поначалу всё было так просто. Она была прелесть. Милая, умная и замечательная, обученная сабмиссив. Ты с ней встречался. Ты знаешь.

Люсьен прислоняется к столу и молча наблюдает, и я благодарен ему за это. Это трудно выразить словами. О ней тяжело говорить и ещё тяжелее говорить о ней с ним.

– Мне понадобился всего год, чтобы понять, что мы с Сумин не очень подходим друг другу. Её мазохистские наклонности были совсем лёгкими, а я жаждал большего.

Я не могу смотреть на него, говоря это. Не потому, что он не поймёт, а потому, что знаю: поймёт, и слишком хорошо. Мой взгляд опускается на кольцо, и я рассеянно замечаю, что всё это время кручу его. Делаю ещё один глубокий вдох и заставляю руки замереть.

– Семь прекрасных лет оно того стоило. Или, по крайней мере, я мог убедить себя, что стоило, – сглатываю, затем понижаю голос. – И если иногда я дрожал от потребности в большем, от желания испытать её иначе, более тёмными способами, я научился это подавлять. Я безжалостно душил эту часть себя, не позволяя себе даже фантазировать об этом, потому что даже в фантазиях это казалось неправильным, когда я так отчётливо понимал, что она не хочет иметь ничего общего именно с этой гранью моей души.

Люсьен шевелится, но, когда я смотрю на него, он лишь кивает, предлагая продолжать, не встречаясь со мной взглядом. Небольшая складка прорезает его лоб.

– Со временем начали проявляться признаки напряжения: и в ней, потому что она была достаточно проницательна, чтобы замечать, насколько сильно я себя сдерживаю, и во мне – из-за самого этого сдерживания. И я ненавидел себя за эту слабость. За неуместное чувство вины, которое видел нарастающим в её глазах. Но мы ходили в клуб, экспериментировали. Мы любили друг друга, поэтому заставляли всё работать. И всё работало вплоть до… – голос срывается, нервозность сжимает дыхательные пути. Я беру себя в руки и продолжаю: – Вплоть до того момента, когда я встретил кое-кого. Молодого солдата, который изменил всё.

Люсьен замирает так неподвижно, что я не уверен, дышит ли он вообще. Его золотистые волосы наполовину собраны в пучок на голове, а наполовину рассыпаются по плечам. Жёсткий флуоресцентный свет не должен ему льстить, но я не уверен, способен ли он вообще выглядеть для меня хоть сколько-нибудь менее сокрушительно прекрасным.

– Молодой, прекрасный Люсьен, – нежно произношу я, и его грудь вздрагивает, хотя я не слышу ни звука. Он отворачивает от меня лицо, и мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Я хочу читать каждую мысль, мелькающую на его выразительном лице. – Кто бы не был потрясён встречей с Люсьеном? Солдатом, который продвигался по службе почти с рекордной скоростью. Молодым мужчиной, который, будучи уверенным в своей бисексуальности, одновременно был внутренне противоречивым свитчем с выраженной склонностью к сабмиссивной роли и сильными мазохистскими наклонностями. Это было всё равно что увидеть объявление о собственной погибели. Он должен был находиться под моей опекой как пациент высокого приоритета – а меня безумно, отчаянно к нему влекло.

После недавнего повышения я чувствовал себя хорошо. К тому моменту я уже провёл разбор с Бомонтом, Домиником и большинством остальных членов взвода, и мы неплохо поладили. Я хотел освежить свои записи перед встречей с Джейкобом после того, как прочитал об инциденте с его братом, и думал, что оценка Люсьена будет простой и понятной.

Ровно до того момента, как я увидел бесстыдный интерес, вспыхнувший в его глазах, и все тени, потребности и страхи, скрывавшиеся за ними. Я увидел эти ямочки, будто умоляющие о моём языке.

Просто и понятно, как же. Хрена с два.

Теперь этих ямочек нигде не видно. Тот мальчишка, возможно, и превратился в невероятного мужчину, но сейчас он всё ещё само воплощение уязвимости.

Я заставляю себя продолжить:

– Этот парень был жестокой насмешкой судьбы надо мной – и над моим браком, и над моей профессией. Это было за гранью абсурда. Я, тридцатипятилетний счастливый женатый мужчина, опытный психолог, испытывающий влечение к двадцатиоднолетнему пациенту. Это было… космической жестокостью, превосходившей всё, что я мог себе представить.

Прислонившись к стене, я вздыхаю.

– Поэтому, разумеется, я запер и это, отправив туда же, куда загнал свою садистскую часть. Я не мог позволить себе ни того, ни другого. Возможно, там эти фантазии могли играть друг с другом, но я был полон решимости никогда не заглядывать в эту коробку стыда, – сделав голос жёстче, я добавляю: – Ты должен понять, Люсьен. Я искренне любил свою жену, и она заслуживала верности, которую я ей обещал. А ты – ты, беззащитное, безупречное создание, заслуживал психотерапевта, которому мог доверять, который помогал бы тебе без скрытых мотивов и личной заинтересованности. Ради всех нас эту коробку нельзя было открывать.

Но, будь он проклят, Люсьен был флиртом по натуре, любопытным и постоянно испытывал границы моего самообладания. На сеансах мы, разумеется, говорили о его работе, а ещё о его сексуальности. О его страхах и тревогах из-за того, что его могут воспринимать как сабмиссива. О его собственной тяге к боли, слезам, просьбам и благодарностям, которая так идеально, отчаянно совпадала с моей. Его пересказы фантазий и желаний, от которых я сидел распухший, истекая смазкой прямо в кресле, пока покорно делал заметки. Его любопытные, голодные и абсолютно неподобающие вопросы обо мне.

Нынешний Люсьен наконец смотрит на меня пристально, но впервые я не могу его прочитать.

– Границы начали размываться. Мы с Сумин стали активнее участвовать в мероприятиях на базе. Ты начал появляться повсюду: на барбекю, благотворительных аукционах и, что хуже всего, стал часто ходить в клуб. Мне не следовало удивляться – подобных мест вокруг было не так уж много… а я слишком хорошо знал о твоих потребностях.

Сердито смотрю на него, не в силах сдержаться, вспоминая ту яростную, беспомощную панику, которую испытал, увидев его там. Губы Люсьена сжимаются, но он не отводит взгляда от моего гнева.

– Я начал водить Сумин в отдельные комнаты для наших сессий там, сам не понимая, кого именно пытался защитить. Возможно, вас обоих. Возможно, только себя, – сглатываю, и часть гнева в моём взгляде смягчается. – Я знал, что увидеть тебя таким, сломленным и заплаканным, может оказаться чем-то слишком большим, чтобы уместиться в моей коробке.

Так бы и было. Так и есть. Каждый раз, несмотря на разъедающий душу стыд, я вынужден признаваться в самых тёмных уголках собственного сердца, что он идеален. Этот прекрасный, обаятельный мужчина, чей мазохизм пронизывает его так же глубоко, как мой садизм меня. Чей озорной дух настолько стойкий и яркий, что его невозможно не полюбить.

Поэтому, хотя его крики восхитительны, а удовольствие вызывает зависимость, по ночам мне не даёт уснуть именно тот момент. Тот, когда он полностью отдаёт себя мне, когда смотрит вверх с абсолютным доверием и разбивающей сердце верой. Момент, когда я понимаю, что удовлетворил нечто глубоко внутри него, а неумолимая жажда внутри меня тоже ослабла. Это лучше любого оргазма, который я когда-либо испытывал.

И, ебать, я хочу испытать это снова. Но не испытаю. Никогда.

Это и так зашло слишком далеко.

– Сумин, конечно, заметила. Она не была дурой. И следующие три года я посвятил тому, чтобы убедить её, что никогда не воспользуюсь своим пациентом, что люблю её, что мне не нужно подпитывать тьму внутри себя.

Старая боль выплёскивается наружу, и я не могу скрыть её в голосе.

– Я говорил серьёзно, Люсьен. Правда. Даже если бы она не была моей лучшей подругой, даже если бы я её не любил, дисбаланс власти между тобой и мной был – и остаётся – слишком велик, чтобы это когда-либо могло казаться приемлемым. Но в конце концов она мне не поверила. Она ушла. Ушла, а я остался один с обещаниями, которые поклялся никогда не нарушать.

И вот оно. Самая трудная часть. И я объясню ему, хотя знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он этого не примет. Именно поэтому до сих пор я молчал.

Каждый шаг к нему причиняет боль, но я всё равно иду, пока между нами не остаётся лишь расстояние одного вдоха. Всегда близко, но этот промежуток никогда не исчезал. Проходит несколько мгновений, прежде чем он встречается со мной взглядом, с тем же напряжённым, непроницаемым выражением.

– Эти обещания до сих пор остаются обещаниями, Люсьен, даже несмотря на то, что с нашего развода прошло пять лет и случился апокалипсис. Потому что ты всё ещё слишком молод, ты всё ещё мой пациент, и у меня всё ещё есть этическая ответственность перед тобой. Я был твоим наставником и проводником, а ты спутал эти чувства с влюблённостью. Было бы неправильно воспользоваться этими чувствами.

Лицо Люсьена темнеет, словно сумеречное небо, но я не даю ему заговорить:

– Это не психологическая болтовня, Люсьен. Это называется переносом, и это вполне реальное явление, – обхватываю его подбородок, не в силах удержаться. – Я обещал своей жене, что ты не будешь моим. И когда выбрал эту профессию, я дал самому себе обещание не переходить определённые границы.

Провожу пальцами вдоль его челюсти, понимая, что, возможно, в последний раз позволяю себе это. Он напряжён и в ярости, его глаза влажны от худшего вида слёз. Горячий, мерзкий стыд сжимает и моё горло.

– С тех пор как мы начали жить здесь, я срывался больше раз, чем готов признать. Каким-то образом коробка каждый раз приоткрывается, и я снова переживаю очередную разновидность своего провала как мужа, психолога и доминанта. Ты должен понять. Это ужасно, Люсьен. То, что я с тобой делал… Я и есть тот злодей, которым всегда боялся оказаться.

– Делал со мной? – спрашивает Люсьен, и в его вопросе появляется опасная, острая грань. Его глаза вспыхивают. – Ты закончил?

Встревоженный его тоном, я хмурюсь, вглядываясь в его лицо. Не уверен, что когда-либо видел его таким.

Я киваю, и он кивает в ответ, словно мы пришли к соглашению.

– Хорошо.

Люсьен резко толкает меня назад.

– Да кем ты, блядь, себя возомнил?

Он хватает меня за рубашку и резко дёргает к себе, и я, споткнувшись, упираюсь в него. Он разворачивает нас и прижимает меня к стене. Его сила удивляет меня, хотя не должна. Просто раньше он никогда не направлял её против меня. И только теперь я наконец понимаю, что это за чувство: чистая, ничем не сдерживаемая ярость.

Моё сердце скручивается до тех пор, пока не ломается, отсекая себя от жизненно необходимого кровотока. Наверное, именно поэтому у меня так болит в груди.

– Я не какая-то нежная школьница, которой ни разу в жизни не задирали юбку, – рычит он мне в лицо.

Каждый сантиметр его тела прижат ко мне, словно в знак протеста против расстояния, которое я всегда между нами сохранял. Раздражённый тем, что он упустил суть, я открываю рот, но он накрывает его ладонью.

– Нет. Ты своё сказал, теперь слушай, тупой, старый, снисходительный уёбок, – я прищуриваюсь на него поверх его ладони, совершенно не уверенный, что мне нравится эта смена наших ролей. – Я пережил войну. Мне разбивали сердце. Меня ебали во все возможные дыры. Я встречался с людьми, убивал, любил и терял. Я пережил апокалипсис. Как ты смеешь стоять здесь и говорить мне, что я не знаю, чего хочу?

Он убирает руку с моего рта и проводит большим пальцем по моим губам, так же, как я делал уже больше раз, чем следовало.

– Ты хоть представляешь, насколько высокомерно звучишь? Думаешь, мы первые люди, которые влюбились вопреки всему? – Люсьен трётся членом о меня, прижимаясь через брюки, и я не могу сдержать стон. – И мне жаль, но твоя жена мертва, и здесь нет никакого комитета по этике, который распял бы тебя. Как ты можешь говорить, что всё это ложь? Ты сам-то в это веришь? Кем бы ты ни был для меня, кем бы ни был прежде, это наяву. Эти чувства существуют, хочешь ты того или нет. Они существовали всегда.

Хватит. Я пытаюсь оттолкнуть его от себя и понимаю, что не могу. Признавать это досадно, но он сильнее. Моё сердце бьётся неравномерно. Его глаза прищуриваются, глядя на меня так близко. Я чувствую его вкус отсюда.

Поджимаю губы, изо всех сил пытаясь вернуть привычную хладнокровность.

– Да, Люсьен, я действительно верю, что мой долг перед тобой реален. Этика не перестаёт существовать только потому, что рядом нет никого, кто мог бы её контролировать. Я держался от тебя подальше не потому, что не хотел потерять работу. Я держался подальше, потому что это неправильно. Ты не до конца понимаешь свои бессознательные мотивы, то, что толкает тебя ко мне. А моё собственное вожделение – это просто случай контрпереноса, реакция на твою увлечённость. Ты был так молод, когда мы познакомились, это…

Люсьен рычит, и меня немного интригует эта его дикая, разгневанная сторона. Мне хочется обмотать цепь вокруг его шеи, вставить ему в рот распорку и слушать, как он рычит точно так же вокруг моего члена.

Но это помешало бы нашей беседе.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль над собой. Он окончательно уничтожен. Ощущать Люсьена, прижатого ко мне вот так – чистейшая пытка. Я никогда не позволял себе этого удовольствия и никогда не позволил бы ему забрать его. Но он забирает.

Конечно же, в том, что он забирает это у меня, нет моей вины.

– Мне двадцать восемь лет, – говорит он мне прямо в губы. – Я взрослый мужик, Джаспер.

– А мне сорок два. Это немалая разница, Люсьен, – встречаюсь с ним взглядом, напуская на себя уверенность, которой не чувствую.

– Иден всего двадцать семь, она даже моложе меня.

Моя грудь сжимается от капризных интонаций в его голосе.

– Иден не является и никогда не была моей пациенткой. И от её возраста я тоже не был в восторге. Но это не имеет значения – между мной и Иден ничего нет.

Люсьен проводит языком по смыку моих губ, и я содрогаюсь, после чего свирепо смотрю на него за такую дерзость.

– Лжец, – он снова толчком прижимается бёдрами ко мне с беспомощным стоном. – Я видел, как ты пялился на её подтянутую задницу. Тебе нравятся её большие глаза и хорошенькая грудь. Тебе нравится, что она любопытна, нервничает и принадлежит тебе, так что ты можешь делать с ней всё, что захочешь. Тебе нравится, что она молода.

Он смотрит на мои губы, и я снова поражён, когда он опускает руку и обхватывает ладонью мой член через брюки, ревниво поглаживая его по всей длине. Нетерпеливо он расстёгивает молнию и просовывает руку внутрь, пока не касается голой кожи, словно ребёнок, жадно тянущийся за каждым кусочком сладостей, пока родители не видят.

Моё дыхание вырывается со свистом. Где-то внутри есть возражения. Я должен остановить это. Но его рука, сжимающая мой член, душит мои мысли.

– Но это не только для неё. Это и моё тоже. Ты сам сказал, что хочешь меня. Нахуй твой контрперенос, Джаспер. Жизнь слишком коротка.

Он грубо, карающе гладит меня, и по мере этого давление, удерживающее меня у стены, ослабевает. В считанные секунды я переворачиваю его, и он оказывается там, где и должен быть. Подо мной. Его рука всё ещё в моих штанах, и я смыкаю пальцы на его горле. Едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и не могу остановить себя, трахая его кулак.

– Я должен выпороть тебя до мяса за то, что ты так хватаешь меня, – шиплю я.

Он делает ещё одно долгое, твёрдое движение рукой, и моя предсеменная жидкость покрывает его ладонь.

– Чтобы ты меня наказывал, я должен был бы быть твоим сабмиссивом, – дразнит он.

Этот удар попадает в цель. Больно. Я потерял контроль над этим разговором, над этим спором. Над самим собой. Запутываю пальцы в его волосах и закидываю его голову назад.

А затем впервые прижимаюсь своими губами к его губам.

Это приносит облегчение, – затишье в буре, прорыв плотины. Я не нежен. Беру его рот своим языком, наказываю его зубами. Люсьен отвечает на поцелуй отчаянно, голодно, втягивая меня. Его ярость тает под этим напором, и рука, ласкающая мой член, смягчается ровно настолько, чтобы это вызвало головокружение. Его борода щетиной колется о мой подбородок.

Мой оргазм быстро нарастает, и я стону ему в губы. Прошло больше пяти лет с тех пор, как кто-либо касался меня подобным образом. Возможно, меня никогда так не касались.

Люсьен снова отталкивает меня, и это застаёт меня врасплох настолько, что я спотыкаюсь. Он опускается на колени и берёт меня в свой обжигающий, мокрый рот прежде, чем я успеваю его остановить.

Неправильно. Неправильно. Всё это неправильно. Я не должен позволять этому происходить.

Смотрю вниз, сжимая его волосы и готовясь сорвать его с себя, когда он поднимает глаза. Эти голубые глаза топят меня. Мой член мокрый там, где он касается его губ, а его рот подобен печи. Вместо того чтобы оторвать его от себя, я трахаю его в рот, будто в наказание, уставившись на него, пока он принимает меня. Он умело, жадно водит языком по мне. Жадный, жадный мальчишка.

Как он смеет дарить такое наслаждение?

Как он смеет рушить и уничтожать каждое обещание, которое я когда-либо давал?

Его горло сжимается вокруг головки моего члена, когда он сглатывает, и это добивает меня. Яйца сжимаются, и, проникая глубоко в него, я изливаю каждую грязную фантазию и каждое нарушенное обещание прямо в этот идеальный рот. Кончаю тяжело, с чувством вины, и заканчиваю, прерывисто дыша от стыда.

Закрываю глаза рукой, словно это может затмить зрелище моего предательства, пока прихожу в себя. Моё грохочущее сердце начинает замедляться, и мысли снова проясняются. Я спотыкаюсь, выходя из губ Люсьена, и хватаюсь за свои мятые брюки, поворачиваюсь и натягиваю их обратно.

Что я наделал?

– Джаспер?

Едва сдерживаю вздрагивание от неуверенного голоса Люсьена. Я должен подойти к нему сейчас, быть хорошим домом. Я должен как-то успокоить его и сказать… сказать что? Он получил то, чего хотел. То, что, как ему казалось, он хотел. Контролировал ситуацию здесь я. Власть у меня. Я был тем, кто должен был это остановить.

Я не могу смотреть на него. Не могу стоять – мне кажется, он высосал мои колени и мой позвоночник через член. Тяжело опустившись в кресло, я уставляюсь на экраны, желая расплакаться впервые с тех пор, как понял, что моя жена умерла.

– Джаспер, я знаю, что всё это немного… вышло из-под контроля, но нам следует поговорить. Это… Это же хорошо.

Эта глупая птица с жёлтыми перьями над клювом снова влетает в экран и садится на ветку.

Поговорить? Впервые в жизни мне кажется, что мне нечего сказать. Я наконец совершил непростительное. Годы балансирования на грани, игры с катастрофой. Годы сопротивления, и я всё равно подвёл его.

Я наблюдаю, как птица прыгает по ветке, рассеянно снова задаваясь вопросом, почему она меня беспокоит. Затем моргаю и наклоняюсь вперёд. Этой птицы нет на вчерашней записи. Она показывается на сегодняшней камере, прямо сейчас. Точно такая же птица, с точно такими же перьями…

Страх совсем иного рода проникает до самых костей.

– Запись зациклена.

– Что…

– Не сейчас, Люсьен. Посмотри сюда.

Перематываю вчерашнюю запись до того момента, на котором остановился, а сегодняшнюю отматываю на несколько секунд назад. Изображения выводятся на соседние экраны. Когда мне кажется, что время примерно совпадает, я запускаю воспроизведение. Точно такая же птица подлетает под тем же углом, направляется к тому же дереву и садится на то же самое место. То же время. То же изображение. У меня всё обрывается внутри, но одновременно меня накрывает головокружительная волна облегчения.

Вот оно. Вот что я всё это время упускал.

– Запись зациклена, – повторяет за мной Люсьен. – Джаспер, это значит…

– Что у нас нет изображения. Эти камеры бесполезны.

Он тянет себя за светлый пучок волос, тот самый, который я растрепал так, что уже не исправить, пока трахал его лицо, и его взгляд становится отстранённым, пока он размышляет.

– Как они могли это сделать?

Качаю головой, и часть тошноты, сжимающей душу, отступает, когда я сосредотачиваюсь на проблеме. Не сильно, но всё же.

– Если у них есть двадцать четыре часа записи, кто-то, кто хоть немного в этом разбирается, и они знали, где находятся камеры, настроить такой автоматический цикл было бы не слишком сложно. Нас взломали.

– Джаспер, если мы их не видим, они могут быть где угодно. Им даже не пришлось бы избегать основных троп, – говорит Люсьен, становясь серьёзным и напряжённым, когда до него доходят все последствия. – Там могли ждать десятки людей, когда Бо и Дом отправились туда. Джейк прав. Иден может быть в опасности. Парни тоже. Мы должны…

– Только охотникам нужны не они, во всяком случае, не в первую очередь, – перебиваю я, и всё складывается в одну аккуратную, ужасающую картину. – Это была приманка, чтобы разделить наши силы и оставить нас уязвимыми. Иден могла быть дополнительной приманкой, но они никак не могли знать, что она отправится за ними. На самом деле им нужен…

– Бристлбрук, – выдыхает Люсьен, бледнея. – Они идут сюда, пока остальных нет.

Если они знают о камерах, значит, знают и об этой базе. Электричество, вода, животные, сады, оружие – Бристлбрук настоящая золотая жила.

Я смотрю на экран камеры, расположенной ближе всего к нам, прямо снаружи дома. Одной из немногих, которая, как я уверен, не могла быть затронута.

Уже стемнело, и тени вытягиваются через поляну. Меня охватывает ужас.

– А лучшим временем для нападения было бы… – на экране язычок пламени ползёт вверх по стене амбара Джейкоба, – прямо сейчас.