Текст книги "В западне (ЛП)"
Автор книги: Ребекка Куинн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)
ГЛАВА 21
ИДЕН
СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 173
Соглашаясь на меньшее, чем тебе нужно,
ты лишь гарантируешь себе более медленную смерть.
Тук.
Нахмурившись, я осторожно приоткрываю дверь и смотрю вниз, чтобы понять, во что ударилась. Там, на полу, лежит роскошное тиснёное издание «Дракулы». Я поднимаю его с жадным нетерпением. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Джаспер в последний раз оставлял мне книгу – с той самой завораживающей и ужасной встречи в библиотеке. Стоит мне о ней вспомнить, как живот одновременно и сжимается, и переворачивается.
Сегодня «день» Джаспера, и я так нервничаю, что меня может стошнить.
Он будет ожидать секса? Конечно будет, разве нет? Лаки сказал, что Джаспер сначала обозначит со мной границы, прежде чем мы что-нибудь сделаем… но он садист. Может ли моей границей вообще быть «не причиняй мне боль»? И что тогда у нас остаётся? Он хотя бы захочет, чтобы я попробовала? Разделась и позволила ему приковать меня к стене, чтобы он хлестал меня, пока я не закричу?
Садисты ведь именно это и делают, да?
Хлещут?
Я не забыла, с каким пренебрежением Джаспер отнёсся ко мне, когда я потребовала ответов, и какой режущей жестокостью были наполнены его слова в библиотеке.
И всё же… он принёс мне моих самых дорогих друзей, чтобы они составили мне компанию, когда я была растеряна и одинока, – единственный подарок, который действительно мог помочь мне почувствовать себя как дома. Он слушает так внимательно, настолько безраздельно поглощает меня своим вниманием, что после стольких лет, когда я брела по лесу невидимая и неуслышанная, один лишь вес этого внимания делает меня настоящей, превращает в плоть. Плоть, которая чувствует. Плоть, которая жаждет.
И руки у него такие красивые, умелые.
Господи, какой же я бардак.
С тех пор как вчера вечером я ушла из мастерской Джейка, меня не отпускают тревожные мысли. Я была уверена, что сегодня превращусь в комок нервов, но проснулась и увидела Лаки, который смотрел на меня щенячьими глазами и умолял провести день с ним.
То ли он забыл, что сегодня день Джаспера, то ли ему было всё равно, но отвлечение меня вполне устраивало. Я позволила ему утащить меня и провела полдня, хихикая и готовя вместе с ним на кухне. Я было решила заставить его помучиться за те неприятности, в которые он втянул меня с Домом, но он двигался так осторожно, что у меня не хватило духу.
Дом, судя по всему, хорошенько его отделал – в основном потому, что Лаки до сих пор не вернул базуку из своего тайника. Остаётся только надеяться, что Дом не догадается, что я знаю, где этот тайник. Скажем так, у Лаки там лежит не одна базука, и, если Дом начнёт меня допрашивать, я запою как канарейка.
И всё же, несмотря на протесты Лаки, час назад я отпросилась с кухни и вернулась в свою комнату подумать.
Ну и принять душ, потому что была с ног до головы покрыта примерно дюжиной разных ингредиентов.
Я больше не могу тянуть.
Мне нужно принять решение.
Пойду ли я искать Джаспера, чтобы выполнить свою часть сделки? Или рискну отказать?
Я верчу книгу в руках, и она сама раскрывается на пятой главе, где Джаспер заложил страницы простой запиской.
На первой странице пятой главы он – душераздирающе – выделил несколько строк: «Мне так хочется тебя увидеть, посидеть на нашем месте у моря, где мы сможем болтать и строить воздушные замки».
Пожалуйста.
Значит ли это, что сегодня мне достанется милый, книжный Джаспер? Тот, который будет свободно говорить со мной обо всём, что они от меня скрывают?
Или это его пугающий, садистский злой близнец играет со мной?
Я пролистываю книгу, разыскивая его пометки, те маленькие наблюдения и остроты, к которым уже успела пристраститься, но страницы обнажены от чьих-либо мыслей, кроме мыслей Стокера. Я хмурюсь, постукивая пальцем по корешку.
Может, послание – сама книга? Выбор более чувственный, чем некоторые предыдущие… но при этом буквально вопящий женоненавистничеством. Он выбрал цитату Мины, восхваляемой, идеальной викторианской женщины. Так он меня видит? Умной и красивой – ладно, но женщиной, чей успех, чья ценность определяются тем, насколько хорошо она поддерживает мужчин рядом с собой?
Может, я слишком остро реагирую.
Моё раздражение на мужчин растёт – их упорное желание хранить секреты бесит, эти необъяснимые напряжённые отношения в доме сбивают с толку, а вся эта фарсовая сделка начинает действовать мне на нервы. Она ставит меня в положение, которое с каждым днём становится всё более некомфортным.
Если уж быть честной, всё потому, что мне настолько хорошо, что это начинает причинять боль. Последние два дня были… на удивление приятными. Нет, больше. Они были восхитительными.
Вчера я работала в амбаре Джейка до самой темноты, а потом он приготовил мне пресную, но горячо оценённую мной еду из вяленого мяса и овощей с огорода, над которой возился непозволительно долго. Пока мы занимались своими делами, между нами установился тихий ритм, и впервые с тех пор, как я тут оказалась, я почувствовала себя полезной. Словно действительно вносила какой-то вклад.
Его грубоватые замечания не ощущались как свидетельство моей неудачи, а редкие одобрительные кивки заставляли меня буквально сиять. Когда стало достаточно поздно и я решила, что, наверное, стоит поспать, уходила я крайне неохотно. Даже набралась смелости спросить, могу ли снова помочь ему в ближайшее время, и в ответ получила грубое:
– Как хочешь.
От Джейка, думаю, это почти равносильно открытому приглашению.
Моё тайное удовлетворение от общения с ним, сладкое тепло рядом с Бо, смех с Лаки – всё это заставляет меня хотеть… большего. Может быть, даже всего.
Жадная, невозможная мысль.
Но честная.
Я подавляю вздох. Как я вообще могу надеяться на большее, когда между нами такой дисбаланс? Пока правила устанавливают они, как мне установить свои? А я, кажется, хочу новых правил. Наконец-то установить их для самой себя.
Я хочу иметь возможность говорить то, что думаю, не боясь последствий.
Я хочу наполнять свои дни чем угодно и кем угодно по собственному желанию.
Я хочу иметь возможность строить настоящие отношения. Знать, что если мы вместе, то потому, что этого хочу я и этого хотят они, и понимать, что в основе этого есть нечто большее, чем просто удобный секс.
Вернувшись в комнату, смотрю на напольные часы. Без пяти три. Пора решать.
Опускаю взгляд на выделенные слова.
«Мне так хочется тебя увидеть».
«Хочется» кажется слишком мягким словом для всего, чего я желаю.
Кладу книгу на прикроватный столик и направляюсь к комнате Джаспера.
– Входи, Иден.
Моя рука замирает, уже поднятая, чтобы постучать в дверь Джаспера, а затем опускается на живот. Я оглядываю коридор в поисках камеры, но ни одной не вижу. Возможно, последняя книга от Джаспера была намёком, красноречивой подсказкой, что на самом деле он вовсе не человек, а какой-нибудь древний прекрасный вампир, поджидающий ничего не подозревающую жертву.
Вот только я более чем немного подозрительно отношусь к Джасперу.
И жертвой чувствую себя всего процентов на шестьдесят.
Собравшись с духом, я открываю дверь.
Просторная, элегантная и сдержанная. Комната Джаспера обставлена со вкусом и, что удивительно, очень уютно. Здесь стоит прекрасная фотография, на которой он вместе с пожилой парой, как я полагаю, его родителями, запечатлён на фоне великолепного дворца, а на одно из кресел наброшен связанный вручную плед. Шахматная доска уже расставлена на изящном столике возле обогревателя, от которого так и веет теплом, а по комнате льётся нежная классическая музыка. Мягкий свет окутывает насыщенные цвета дымкой. Романтично.
Ни кнутов, ни цепей, ни кровавых следов от ногтей на стенах.
Если он и вампир, то очень аккуратный.
Я решаю, что войти безопасно.
Джаспер стоит возле небольшой кухонной зоны и наливает чай из чайника, по которому словно тянутся золотые прожилки. Сегодня морщинки в уголках его глаз кажутся заметнее, а движения вялые от усталости, будто конечности уже начали засыпать, хотя мозг ещё не согласился, что пора.
Знакомый аромат ромашки успокаивает меня… хотя кремовый свитер на нём тут же снова приводит всё внутри меня в неистовое смятение. Он выглядит восхитительно мягким, и меня охватывает нелепое желание уткнуться лицом в него.
В свитер.
В свитер, конечно.
– Кажется, я читала об этом, – произношу в затянувшейся тишине, надеясь, что он не заметит моего смущения. Когда он поднимает на меня взгляд из-под неприлично густых тёмных ресниц, во рту пересыхает, и мне требуется мгновение, чтобы указать на чайник в его руке. – Это разбитая керамика, да? Её скрепляют золотом и лаком?
– Кинцуги, – отвечает он, ставя чайник. – Это японское искусство.
Он протягивает мне чашку с блюдцем. Наши пальцы не соприкасаются, но я с навязчивым вниманием слежу за тем, как мало до этого не хватило.
– Чтобы показать, что порой величайшая красота кроется в наших изъянах. А величайшая сила – в том, как именно мы ломаемся.
Слова красивые, но звучат пусто, а выражение его лица настолько тщательно неподвижно, что я понимаю: он что-то скрывает.
Опять.
«Свободно говорить обо всём», ага, как же.
Я прикусываю уголок губы, а затем прячу лицо за чашкой.
– Что ты сказала? – задумчиво спрашивает Джаспер, и я поднимаю глаза поверх края чашки, замечая, как он изучает меня этими острыми, слишком проницательными глазами.
– П-прости? – горячая жидкость обжигает язык, когда я слишком поспешно глотаю.
– Если тебя что-то беспокоит, Иден, я предпочёл бы, чтобы ты сказала об этом вслух, – его губы недовольно сжимаются.
– Я… Прости. Просто я…
Почему с ним я вечно всё делаю не так? Если достаточно сильно его разозлю, он перекинет меня через колено? Лаки ведь именно это сказал, да? Только, в отличие от Лаки, я не уверена, что моё тело «хочет боли».
Он ведь не мог привести меня в свою личную комнату в свой день только ради настольной игры.
Правда?
Мой взгляд невольно скользит к очень большой и очень заманчивой кровати в дальней части комнаты.
Я прочищаю горло и резко возвращаю взгляд к Джасперу.
– По твоему голосу не похоже, что ты сам веришь в эту философию.
– Нет? – он размешивает пар над чашкой, и я заворожённо слежу за изящным изгибом его запястья. – Нет, пожалуй, не верю. По крайней мере, когда речь идёт обо мне. У меня есть недостатки, которыми я не горжусь, Иден. Я ломался так, что мне до сих пор стыдно. И пока ещё не нашёл способа превратить это во что-то, что смог бы счесть красивым.
Я смотрю на него, поражённая такой обнажённой честностью в его голосе. Как всегда загадочно, да… но это ощущается почти как признание.
– Я считаю тебя красивым, – шепчу, прежде чем успеваю передумать.
Джаспер удивлённо моргает и поднимает на меня взгляд, его лицо смягчается, а мои щёки начинают гореть.
– Милая девочка, – тихо произносит он.
По позвоночнику скользит дрожь, а затем разливается по коже.
Его тёмные глаза проходят по мне словно ласка, и он подходит ближе, обхватывая свободной рукой мою шею сзади. Он высокий и возвышается надо мной, но не теснит меня и не нависает, как некоторые из остальных. Лёгкое давление заставляет меня шагнуть вперёд, и я тихо выдыхаю, когда Джаспер направляет меня к креслу.
В прикосновении его пальцев к шее есть что-то чувственное, как и в той уверенности, с которой он двигает меня, почти не прикладывая силы. К тому моменту, как я оказываюсь у кресла, колени слабеют, а чашка дрожит на блюдце.
– Сядь, Иден.
Колени подкашиваются сами.
Я думаю сделать ещё один глоток, чтобы смочить пересохшее горло, но тут же передумываю. Мне нужен скорее таз со льдом, а не что-то, что ещё сильнее поднимет температуру.
Джаспер садится напротив, по другую сторону шахматной доски, и ставит блюдце на приставной столик. Откинувшись в кресле, он закидывает ногу на ногу. Крошечная чашка кажется невыносимо хрупкой в его изящных пальцах.
Я тоже ставлю блюдце и рассматриваю доску. Похоже, мы действительно будем играть в шахматы.
– Как играем?
Джаспер аккуратно качает головой.
– Шахматы – не столько игра, сколько поединок умов.
Очень обнадёживает.
– Ладно, – складываю руки на коленях. – Тогда сразимся.
ГЛАВА 22
ИДЕН
СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 281
Не вступай в битву, если не знаешь местности.
Проиграешь.
При слове «сразимся» Джаспер прищуривается, глядя на меня, а я скромно улыбаюсь, вспоминая, как вчера утром наблюдала за тем, как Бо снова и снова валил его на землю.
– Ты…?
Я отпиваю чай, ухмыляясь, и щёки Джаспера розовеют.
Поморщившись, Джаспер объясняет мне правила, и он был прав – упорядоченность и сама идея стратегии мне нравятся. Он позволяет выбрать цвет, и лёгкая улыбка, появившаяся у него, когда я выбираю чёрные, мгновенно даёт понять, что я выбрала неправильно.
Прикусив губу, я снова опускаю голову и изучаю доску: цифры по одной стороне, буквы по другой, а затем передвигаю чёрную пешку на E5. Джаспер ставит коня на F3, угрожая только что передвинутой пешке. Снова оглядев доску, я переставляю пешку на D6, чтобы защитить её.
Когда снова смотрю на него из-под ресниц, Джаспер слегка кивает, и часть моей тревоги отступает. Он подавляет одним своим присутствием, откинувшись в кресле, словно праздный принц, и состязаться с ним в игре умов кажется заведомо проигрышным делом.
Он правда хочет именно так провести со мной свой день? Или это всего лишь разминка? Что-то, что должно усыпить мою бдительность, перед тем как он набросится?
Сейчас он молчит, но я не могу понять, потому ли это, что он просто не из тех, кому нужно заполнять каждую паузу, или потому, что ждёт. Может, это часть его подготовки как психолога – позволять другим заговорить первыми.
– Ты часто играешь? – спрашиваю, когда он двигает ещё одну пешку, ставя её на D4.
Я хмурюсь, изучая ход. Я могла бы взять эту пешку, но тогда открыла бы ему доску. Кажется. Прикусив губу, я пытаюсь просчитать в голове несколько следующих возможных ходов.
– Доминик единственный, кому хватает на это терпения. Иногда мы играем, – отвечает он.
Мне приходится подавить вздрагивание при звуке этого имени, вспомнив, как вчера удирала от него со всех ног.
– О, интересно, – рассеянно произношу я.
Снова посмотрев на доску, я медлю. Вариантов слишком много. Я боюсь ошибиться.
– Интересно? – Джаспер с любопытством склоняет голову, и его шелковистые чёрные волосы слегка падают вперёд.
– Я просто… не думала, что вы двое особенно хорошо ладите.
– Вот как? – Джаспер подпирает подбородок пальцами. Откинувшись в кресле, он выглядит расслабленным, но внимательно наблюдает за мной. – И почему ты так думаешь?
Мои пальцы замирают над фигурами, пока я смотрю на него. Похоже на ловушку.
Смутившись, я передвигаю слона на G4.
– Вы спорили. Когда я видела вас вместе… Ох, не знаю. Просто такое впечатление, наверное. Прости. Я не хотела тебя обидеть.
– Иден, окажешь мне услугу?
Его тёмные глаза захватывают мой взгляд, бездонные и затенённые. Я сглатываю и киваю.
– Пожалуйста, перестань извиняться, – мягко говорит он.
Я выдыхаю. Технически сегодня я извинилась перед ним всего дважды, но понимаю, что он говорит не только об этом.
– Ты меня пугаешь, – тихо признаюсь я.
– Я знаю, – слегка опускает подбородок Джаспер.
– Разумеется, знаешь.
И он действительно улыбается. Улыбка маленькая и сдержанная, но полностью меняет его лицо. Я смотрю на него, приоткрыв губы, взгляд скользит по трагически тонким линиям его скул, как это происходит каждую ночь перед тем, как я проваливаюсь в сладкий, лихорадочный сон.
– Я бы солгал, если бы сказал, что мне не нравится, когда саб нервничает рядом со мной. Но мысль о том, что ты меня по-настоящему боишься, мне совершенно не нравится.
Обдумав это, медленно киваю. Я понимаю эту разницу.
Джаспер добавляет:
– Тут было много разговоров о наказании, и, боюсь, они ввели тебя в заблуждение. Чтобы всё было предельно ясно: я не собираюсь причинять тебе вред или переходить какие-либо границы, которые ты не готова позволить мне перейти. Ты всегда можешь отказаться, Иден. Всегда. И это никак не повлияет на твоё положение в этом доме.
Его желание донести это до меня почти осязаемо, и хотя мои страхи, раздражение и желания уходят гораздо глубже, его заверения успокаивают. Несмотря на прежнюю договорённость группы, он даёт мне возможность отказаться, и с моих плеч словно сваливается огромный груз.
Значит, сегодня никаких плетей.
Я склоняю голову.
– Дом сказал…
– Ах, – мягко перебивает он. – Дом может командовать мужчинами, Иден, но это мой дом. Если у него есть какие-то претензии к моим гостям, он может обсудить их со мной.
Убедившись, что его слова до меня дошли, он берёт пешку с D4. Напряжение вокруг его рта и в плечах немного ослабевает.
– Однако иногда у твоих поступков всё же будут последствия, – говорит Джаспер с опасным блеском в глазах. Он кивает на доску. – Например, у этого хода. Это была ошибка.
Точными движениями он берёт мою пешку на E5. Теперь я осталась без защиты, а ответный удар на этом участке будет бессмысленным. Я хмурюсь, а он тихо посмеивается.
– Возвращаясь к твоему прежнему вопросу: капитан мне вполне нравится. Мы оба склонны к соперничеству, и иногда это приводит к конфликтам, но я его уважаю. Он хороший лидер.
Я передвигаю слона на F3 и забираю угрожающего мне коня. И сразу же морщу нос. Я потеряю эту фигуру. Она совершенно не защищена.
Чёрт. Мне нужно лучше готовиться к его атакам.
– Можно задать тебе вопрос, Иден?
– М-хмм, – бормочу я, всё ещё ломая голову над доской.
– Расскажешь мне о своём муже? – слова произнесены осторожно, выверенно, словно он рассчитал момент до секунды.
Мои руки резко сжимаются, и я понимаю, что он пробил мою защиту. Плавно и смертоносно Джаспер забирает моего слона ферзём.
Чистое убийство.
– Пытаешься меня проанализировать? – заставляю себя улыбнуться, хотя выходит скорее гримаса.
– Вообще-то пытаюсь узнать тебя получше, – отвечает он с мягким укором.
Я поднимаю на него глаза, чувствуя, как от стыда начинают гореть щёки. Он прав. Это было нечестно с моей стороны. Мысли о Генри расстраивают меня, заставляют напрягаться, но Джаспер в этом не виноват, и вопрос вполне справедливый. Мне тоже интересно его прошлое – прошлое каждого из них. Я делила постель и с Лаки, и с Джейкобом, но сумела выцепить лишь крохотные обрывки информации о том, кто они и откуда пришли.
И, в отличие от моего тела, их прошлое не выставляется на показ.
Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться, после чего я своей пешкой забираю его пешку на E5.
– Мой муж… – начинаю я, но обрываюсь, не зная, с чего начать. Раздражённо выдыхаю. Как вообще объяснить все эти сложные чувства, которые во мне перемешались? – Я не знаю, как…
Джаспер один раз кивает, и его лицо становится задумчивым.
Передвигая белопольного слона на C4, он говорит:
– Я был женат десять лет. Мы развелись за год до ударов. Один из последних моих разговоров с матерью, кстати, был именно о разводе. Несмотря на все годы, прожитые здесь, в Америке, она всё равно не могла с этим смириться. Да и я, если уж на то пошло, тоже, – Джаспер берёт чай и откидывается в кресле. Его пальцы рассеянно скользят по краю чашки. – Я любил Сумин… очень сильно.
Джаспер был женат?
Не знаю, почему это так меня удивляет. Может быть, потому что он кажется мне таким одиноким, таким отстранённым и недосягаемым. Мышцы на его шее напряжены, будто он сдерживает сильную эмоцию. Мне почти не верится, насколько спокойным и расслабленным выглядит всё остальное его тело. Если не смотреть внимательно, можно подумать, что ему вообще почти всё равно, несмотря на его слова.
Желая, чтобы он продолжил говорить, я молчу и сосредотачиваюсь на доске. Фигуры Джаспера кажутся активнее задействованными – и куда более открытыми. Мне хочется вывести в игру больше своих фигур, я чувствую себя робкой и загнанной за линию пешек.
Передвигаю коня на F6.
– Я выросла в трейлерном парке, – говорю я. Глубоко вдохнув, продолжаю: – Моя мать была наркоманкой, я не знаю, кто был моим отцом, и после моего рождения она оставила меня с бабушкой.
– Какой была твоя бабушка? – Джаспер передвигает ферзя на B3, снова ставя сразу несколько моих фигур под прямую угрозу.
Тревога скользит по внутренностям, словно масло. Мне нужно защититься, и я вывожу ферзя на E7, чтобы прикрыть пешку от его слона.
– Нормальной, пока я соблюдала её правила. Но я следила за манерами и ходила в церковь, когда она велела, так что проблем у нас не было.
Его ресницы затеняют глаза, а когда он снова поднимает взгляд, между бровями залегает складка.
– То, что я сказал тебе в библиотеке о твоих манерах… это не имело никакого отношения ни к тому, что ты сказала, ни к тому, что сделала, Иден. Прости, если задел больное место. Я был расстроен из-за другого, а когда меня застают врасплох, у меня есть неприятная привычка становиться жестоким.
Я внимательно смотрю на него.
– Это один из тех недостатков, о которых ты говорил раньше? Которыми ты не особенно гордишься?
Он отводит невидящий взгляд к чайнику, остывающему на столешнице.
– Один из них, – тихо говорит он.
– Я познакомилась со своим мужем Генри, когда мне было восемнадцать, – негромко продолжаю я в ответ. – Он был красивым, богатым, и мне казалось, что он невероятно добрый, раз оказал мне великую честь и вытащил из нищеты. Он так старался помочь мне легко вписаться в его мир. Исправить… всё моё постыдное поведение, – горло болит, сколько бы я ни сглатывала. – А взамен я его обожала.
Я снова запинаюсь. Как унизительно это признавать.
Вместо того чтобы забрать ферзём ещё одну фигуру, Джаспер передвигает оставшегося коня на C3. Отвлёкшись, я пытаюсь понять, что он делает. Я открыта, и не понимаю, почему он не атакует.
– Когда ты понял? – спрашиваю, отчаянно желая хоть немного сравнять позиции. – Что тебе нравится… Что ты…
– Садист? – его лицо слегка светлеет от едва заметного веселья. – Пугающее слово, правда?
Конечно, его это забавляет – он ведь находится с безопасной стороны плети.
Джаспер, кажется, обдумывает ответ.
– Довольно рано – точно с того возраста, когда я вообще начал думать о сексе. Я не помню времени, когда в моей голове это было отделено от боли.
На мгновение он замолкает, и кажется, будто собирает вокруг себя тени, становясь неподвижным и слегка пугающим.
Чем-то нечестивым, но божественно достойным поклонения.
– По мере того как я взрослел, я учился. Моё тело требовало контроля, требовало боли. Жаждало её, как воздуха или воды. Это не было просто желанием… это было призванием, – его глаза блестят в мягком свете. – Я видел красивые вещи и хотел их сломать. Я видел красивых людей и хотел, чтобы они оказались под моим лофером13 и молили о пощаде. Я хотел слёз и капитуляции, – его губы сжимаются в тонкую линию, и тени сгущаются. – Ты даже не представляешь, как сильно это меня пугало.
Я вздрагиваю от удивления, и он слабо улыбается моей реакции, но в этой улыбке нет ни капли веселья.
– Я думал, что я злой, – признаётся он. – Только злодеи хотят причинять людям боль. Я годами хоронил это в себе, боясь слишком внимательно присматриваться к собственным желаниям. Что, конечно, было глупо – только через понимание приходит принятие. Мне понадобилось много времени, прежде чем я осознал, что подойдут не любые слёзы. Не любая боль способна унять эту тоску в моей душе. Они должны были быть отданы добровольно. Свободно и с благодарностью.
Джаспер расправляет плечи, и я понимаю, что ему некомфортно. Он снова направляет на меня свой проницательный взгляд.
– Прости. Я плохо это объясняю. Мне никогда раньше не приходилось облекать всё это в слова.
– Ты объясняешь прекрасно, – пульс дрожит, и я едва заметно качаю головой.
Свободно и с благодарностью. Впервые я задумываюсь, насколько сильное удовольствие должен испытывать мазохист, чтобы боль превратилась во что-то, о чём он сам начинает просить.
На доске я внезапно вижу, насколько хитрым был его ход. Если он двинет коня вперёд, мне будет ужасно трудно защитить основные фигуры. Но большинство защитных ходов всё равно оставляют меня в его власти.
Я передвигаю пешку на C6, заранее не позволяя его коню продвинуться.
– Хорошая девочка, – тихо говорит он, и от похвалы я просияю.
В его выражении что-то вспыхивает, когда он видит мою улыбку. Интересно, подбадривал бы он меня, причиняя боль? Какое утешение было бы между мучениями?
Мне становится жарко, и я поправляю очки на переносице.
Джаспер передвигает второго слона на G5, угрожая моему коню.
– Как ты познакомилась с мужем?
Моё возбуждение мгновенно гаснет.
– А. Генри набивал внеклассными занятиями заявление в Йель, поэтому мы познакомились в доме престарелых, куда перевели мою бабушку, – при упоминании Йеля брови Джаспера едва заметно дёргаются, и моя улыбка становится язвительной. Да, только самое лучшее для моего дорогого мужа. – Генри… заинтересовался мной. Я до сих пор не совсем понимаю почему. Его родители были с ним довольно суровы, и, думаю, ему нравилось играть героя. Его семья была богатой, понимаешь, и ужасно образованной.
Джаспер переводит взгляд на доску, но всё его тело остаётся нарочито неподвижным. Я знаю, что он внимательно слушает.
Небрежно машу рукой, хотя от унизительных воспоминаний горло сжимается.
– Боюсь, всё очень предсказуемо. Он был добр ко мне и с такой готовностью «учил» меня становиться лучше – разумеется, в их понимании. Как мне одеваться, разговаривать и есть, чтобы вписаться в его мир. Хотя это всё равно ничего не изменило. Его родители меня ненавидели.
Больно вспоминать те первые годы. Господи, какой же наивной я была. Просто глупенькая девчонка.
Может, я совершаю ошибку, рассказывая всё это Джасперу.
Я изучаю его ход. Если он заберёт моего коня, я смогу взять его слона. Равноценный ли это обмен? Могу ли я позволить себе отдать эту фигуру, если он отдаст мне одну свою?
Заполняя оставленную мной паузу, Джаспер говорит:
– Мне понадобилось много времени, чтобы дать название тому, что мне было нужно. Тому, кем я был. Садист. Ещё и доминант, но это оказалось проще принять и во многих отношениях даже стало облегчением. Но когда мне наконец показалось, что я во всём разобрался, мне хотелось только одного – испытать это на практике. Найти, так сказать, другую сторону своей монеты, – уголок его рта кривится. – Проблема, конечно, была в том, что разновидностей мазохистов и сабмиссивов ничуть не меньше, чем садистов и доминантов.
– Правда? – любопытство пробивается сквозь неприятные воспоминания. – Я думала… Наверное, я думала, что ты либо такой, либо нет.
Рассеянно Джаспер проводит пальцем по нижней губе, задумчиво меня разглядывая, а я пытаюсь перестать представлять, какая она на вкус. Интересно, какой именно он садист?
– Не совсем. Некоторым сабмиссивам нужен доминант постоянно, а другим интересно отдавать контроль только во время секса. Кому-то нужно сочетание и того и другого. Одним нравится бондаж, другим – унижение. Кто-то любит похвалу, а кому-то нравится, когда на него охотятся.
Опуская руку, он обхватывает пальцами подлокотник кресла, а моё сердце сбивается и начинает биться быстрее. Мне хочется спросить, что значит, если всё перечисленное звучит невероятно заманчиво… но мне неловко от того, каким может оказаться ответ.
Смутившись, я передвигаю пешку на B5.
И тут же испытываю неловкость из-за того, насколько очевиден этот ход. Он без труда его раскусит.
– С мазохистами то же самое, – продолжает он, наблюдая за мной. – Некоторым нравятся определённые виды боли – жгучая, тупая, от жара, от пореза или сочетание нескольких видов. Одни стремятся войти в сабспейс14, другие его ненавидят. И степень боли, которая им нравится, тоже бывает разной… Нет, всё не так просто, как «нравится» или «не нравится».
Я снова чувствую на себе его взгляд и поднимаю чашку, выигрывая немного времени на размышления. Может быть… кое-что из этого… было бы нормально.
Может быть.
Конь на B5. Джаспер забирает мою пешку.
Ладно, в этой позиции он слишком силён. Я снова меняю тему.
– Генри жаждал одобрения родителей так же сильно, как я жаждала его, но, думаю, я ещё и была единственным человеком, который когда-либо смотрел на него снизу вверх, и это тоже было ему нужно. Он сделал мне предложение через пять месяцев, несмотря на их неприязнь ко мне, и я не могла поверить. Мне это казалось таким романтичным, словно сон, – качаю головой, раздражённая тем, насколько глупой была тогда. – Когда мы сбежали и поженились, они от него отреклись. Он этого не ожидал. Думал, что они простят ему всё. Но они не простили, и после этого он сильно сдал.
И у нас после этого тоже всё пошло не очень.
– Ты говорила, что он служил, – произносит Джаспер, почти не вопросительно.
Отпиваю чай и киваю.
– Да. Ну… В итоге он не поступил в университет Лиги плюща, как планировал. Оценок не хватило, а без пожертвований его отца… – неловко пожимаю плечами. – Мы продали его машину, чтобы снять маленькую квартиру и начать жить самостоятельно, а я работала в местной библиотеке, пока училась. Я получила академическую стипендию, и это очень помогло. Но он совсем не так представлял себе свою жизнь. Мне всё это всё равно казалось роскошью, а для Генри стало гробом. Он злился на… это.
Я в последний момент останавливаюсь, не позволяя себе сказать «на меня», но Джаспер ловит мой взгляд так, словно всё равно это услышал.
Своей пешкой я смахиваю коня Джаспера с доски чуть агрессивнее, чем нужно.
– Думаю, он решил пойти в армию, потому что отчаянно хотел снова почувствовать себя героем. Он всегда именно так себя и видел.
Джаспер качает головой, и я понимаю, о чём он думает. Это не причина идти служить. Но вместо того, чтобы что-то сказать, он забирает мою пешку слоном.
– Шах, – спокойно произносит он, и я моргаю, снова сосредотачиваясь на игре.
Его слон теперь угрожает моему королю – вот засранец. Как он вообще это провернул?
Не обращая внимания на игру, Джаспер ждёт, пока я снова посмотрю на него.
– Сумин была и моей женой, и моей сабмиссивом, но трещины начали проявляться только спустя годы. Она не была мазохисткой, Иден, а я постепенно понимал, что мне это необходимо. Мне было мало её подчинения. Мне нужны были её слёзы и её доверие, – он делает паузу и вздыхает. – Но больше всего я хотел, чтобы она сама этого хотела. А она была не такой.
Это не сеанс. Не работа. Он идёт мне навстречу. Действительно разговаривает со мной так, как я хотела, чтобы разговаривали все они. Доверяет мне свои тайны.
Интересно, расскажет ли он, что происходит с остальными? Почему все такие напряжённые.
Я передвигаю коня на D7, перекрывая слона и уходя из-под шаха.
– Поэтому вы развелись? – спрашиваю я.
