Текст книги "Тригон. Изгнанная (СИ)"

Автор книги: Ольга Дэкаэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

Глава 2

При мысли о том, что она медленно, но верно приближается к городу за стенами Башни, внутренности скручиваются болезненным узлом. Что её ждёт впереди? Куда её ведут? Какой этаж им в итоге нужен? Даже думать не хотелось о том, что она виновна в чём-то таком, что пунктом назначения может стать самая жуткая часть колонии. Тилия и раньше слышала пугающие истории про тех, кого отправляли наружу, пару раз даже была невольным свидетелем, но столкнуться с этим самой…

Оставляя очередной пролёт позади, и уперевшись взглядом в чернильную ткань мельтешащего берета впереди, она с трудом проталкивает ком в горле: «Те люди были виновны! Они нарушили один из эдиктов!» – успокаивает она себя, но унять нарастающую панику уже не получается.

За такими каратели чаще приходили по ночам, словно в назидание остальным. И Тилия, как и многие другие, разбуженная громкими криками, с замиранием сердца слушала, как соседи жалобно причитали в своих аскетично обставленных жилых блоках, торопливо собирая немногочисленные пожитки и умоляя объяснить причину изгнания. Но ответов они не получали. И когда, наконец, всё стихало: не доносилось больше ни всхлипов женщины, ни ошарашенное бормотание главы семейства, ни надрывный плач маленьких детей – всем становилось понятно, что с этого момента эти несчастные – новые жители Пекла. А табло, висевшее на каждом этаже, каждого уровня обнулялось и начинался новый отсчёт дням без происшествий.

А ведь среди них были и те, с кем она когда-то дружила. Например, соседский мальчик, который был старше её на несколько лет, и с которым она играла в узких, в дневное время суток всегда пустынных коридорах их уровня. Но после бессонной, наполненной страданиями соседей ночи, наступило утро, и их место заняла новая семья, состоящая из четырёх человек: отца, матери и двоих детей. Старший, из которых, по праву первородства, в будущем станет адептом, и в восемнадцать – в день Посвящения – сменит опостылевшую одежду своего уровня на белоснежное облачение полноправного жителя столицы.

После таких посещений карателей, всё ещё помня о произошедшем, ещё несколько дней никто и носа не высовывал наружу, если этого не требовал устав города-колонии. Вокруг становилось так тихо, что было слышно, как натужно гудят лампы под потолком, освещая всё мёртвым, то и дело мерцающим светом.

Каждый боялся оказаться следующим, и семья Тилии не была исключением. Мать за шитьём, сгорбив узкую спину, молча глотала солёные слёзы, уверенная, что ни дочь, ни сын не замечают её состояния, и лишь намокшая серая хамповая ткань на груди становилась безмолвным свидетелем её слабости. Отец уходил в себя, запираясь в своём тесном кабинете порой до самого утра, когда снова нужно было идти на дежурство. Лишь в лазарете он мог быть самим собой, скрывая трёхполосную нашивку под белоснежным рукавом халата. То, что отцу так же, как и дочери была ненавистно это разделение на уровни, уже давно стало понятно по ненароком подслушанным разговорам родителей.

А Тилия в очередной раз давала себе обещание, что больше не будет заводить друзей, которых рано или поздно отправят наружу: выбросят за ненадобностью, как сломанную вещь, которой не нашлось места в их «идеальном», замкнутом мирке.

Мысль о том, что она сама может оказаться здесь лишней, почему-то никогда не приходила ей в голову. Но чем старше становилась, тем сильнее крепла уверенность в том, что взрослые знали что-то такое, о чём не догадывались ни она сама, ни её младший брат Вран.

«Какой он сейчас?» – спрашивает себя Тилия, вспоминая так похожего на неё внешне задиристого мальчишку, делая очередной шаг вниз по лестнице. Она не видела его целый год. Ещё до того, как её возвысили до второго уровня, брат сильно вытянулся, обогнав её почти на голову. Но даже, несмотря на внешнее сходство и небольшую разницу в возрасте, чуть меньше года, она никогда не чувствовала в нём родственной души. Их словно разделяло что-то невидимое. Брат был вечно раздражён, а на любой вопрос или высказывание сестры огрызался, словно она была источником всех бед вокруг. Порой казалось, что он ненавидит её. Неудивительно. Вран всегда хотел быть старшим, говорил, что именно ему стоило бы стать адептом.

В такие моменты Тилия тоже начинала ненавидеть брата – за его несдержанность и обидные слова. Это она имела право не любить его! Это он, едва появившись на свет, забрал всё внимание родителей!

Но больше всего раздражало то, что ни отец, ни мать не принимали чью-либо сторону в их постоянных, непримиримых стычках. Мать отводила усталый взгляд, отец, как всегда, молча уходил в свой кабинет под завязку набитый книгами. Книги были старые, с пожелтевшими страницами в потрёпанных корешках и остались они от Первых Людей. Будучи ещё ребёнком Тилия сквозь приоткрытую дверь любила наблюдать, как отец погружался в объёмистые тома по медицине и истории, то и дело поправляя сползшие на переносицу очки, водя длинным пальцем по напечатанным строчкам. И всякий раз это рождало страх в душе домочадцев.

Любые книги в Башне были запрещены, если они «не касались профессии и не были выданы с разрешения Совета». Ещё один эдикт, седьмой. Но отцу было всё равно, без них он не видел смысла жизни, и у Тилии всякий раз перехватывало дыхание, когда она вспоминала, какое наказание грозило за непослушание. Но книги снова и снова появлялись в тесном кабинете, занимая своё место за потайной стенкой стола. А её не покидала мысль, что, если она без усилий нашла то место, куда их прячет отец, значит, найдут и милитарийцы, которые частенько проводили внеплановые проверки: чаще всего, когда дети были на занятиях, а взрослые на работе. Лишь повзрослев, Тилия узнала, где отец доставал то, что тысячелетиями накапливали и переносили на бумагу Первые Люди.

Она снова мыслями возвращается в замкнутое пространство, к убегающей, словно в бездну лестнице и сопровождающим её спутникам. В голову тут же закрадывается тревожная мысль, что всё это как-то связанно с книгами отца.

«Что если Совет узнал? Что, если милитарийцам улыбнулась удача и они нашли тайник? – ужасается Тилия, делая очередной нетвёрдый шаг, должно быть уже тысячный и чувствуя нарастающую дрожь в коленях. – Может родителям уже «помогли» собрать вещи, и они ждут меня внизу?»

Страх за родных тут же сковывает её тело, лишая воли. В голову лезут страшные картинки расправы. Если она не возьмёт себя в руки, то карателям придётся тащить её на себе. Нижние этажи третьего уровня остаются позади.

На территории, принадлежащей разнорабочим, ей бывать ещё не приходилось. Ненавистный ей эдикт под номером четыре гласил: «Каждый, отдельно взятый житель Нового Вавилона, обязан жить в строго отведённом ему социуме».

Кто-кто, а она никогда не понимала этих глупых правил и запретов. Их придумали, когда первые поселенцы только начинали возводить город на этой выжженной, мёртвой земле… когда ещё не было Пекла. Но когда Тилия смотрела сквозь помутневшее от времени стекло, на огромный тёмный муравейник у основания Башни, в это верилось с трудом.

В детстве отец часто рассказывал, что поначалу все жители Башни свободно умещались внутри. Прошло время, население города-небоскрёба росло и достигло той черты, когда Совет решил, что пять тысяч сорок человек – это предел. Недостойных, слабых, ущербных, старых стали насильно переселять наружу, туда, где не было ничего кроме раскалённого песка и палящего зноя, и где практически невозможно было выжить. Но вопреки всему город изгнанных разрастался, опоясывая основание Башни, словно опухоль. И те, кто были выброшены наружу, выжили и со временем дали потомство. Хотя назвать их людьми можно было только с натяжкой. Мир теперь населяли те, кого по ошибке создали далёкие предки – Первые Люди, обрёкшие мир на вымирание, развязав очередную мировую войну. Выжили лишь те, кто спрятался под землёй. А годы спустя жалкие остатки человечества выбрались наружу и начали строить мир заново, с чистого листа.

На протяжении почти года, заучивая все эти эдикты и правила, Тилии хотелось лишь одного: отшвырнуть подальше все эти убогие брошюрки, с пляшущим, неразборчивым шрифтом на землистых, грубых страницах и сбежать на третий уровень – в осиротевшую без неё комнату. Забраться с ногами на нижний ярус кровати, которую совсем недавно приходилось делить с братом, и погрузиться в чтение настоящих книг: в твёрдых переплётах, с цветными картинками на пожелтевших от времени хрустящих страницах.

Их она уже давно без спроса брала в кабинете отца. Те книги хоть и были вне закона, пахли историей и знаниями, накопленными Первыми Людьми за более чем два тысячелетия. Они дали ей столько, сколько не дал ни один куратор с его дурацкими эдиктами идеального государства. Государства, где благосостояние общины ценилось превыше отца и матери, где, семья, как ячейка общества изжила себя. Где на первом месте стояли желания Совета и их приближённых, и только после свои собственные. Где поощрялось доносительство и наказание, где запрещалось всё, что нарушало установленный властями порядок.

Идеальное государство оказалось не таким уж идеальным, если сравнить с тем, что ей удалось узнать со страниц тех запрещённых книг. Цивилизация безвозвратно скатилась в пропасть…

Тилия тяжело вздыхает своим мыслям, делая очередной шаг в никуда. Она всё отчётливее ощущает, что силы её иссякают. Она давно потеряла счёт этажам. По мере того как десятки, оставшихся позади ступеней, постепенно сливаются в сотни, мышцы ног начинают гореть. Свет в лампах то и дело тревожно мерцает, словно грозясь оставить их в кромешной темноте бетонной трубы без единого окна. Серые стены однообразно пляшут перед глазами, пустые лестничные пролёты сменяют друг друга и лишь мелькающие номера, не дают окончательно впасть в уныние.

Словно отсчитывая секунды отведённого им времени, шумно работают лопастями громадные вентиляторы, ещё первыми инженерами встроенные в толстые стены Башни, раз за разом посылая в её недра живительный воздух, нагретый солнцем. Вечный двигатель, без которого город-небоскрёб лишиться самого главного. И Тилия, проходя мимо и чувствуя на себе мощные, горячие струи, посылаемые извне, с жадностью, словно в последний раз набирает полную грудь воздуха, в попытке надышаться. Но вскоре и эти рокочущие гиганты затихают где-то высоко над головой.

Чем ниже они спускаются, тем сильнее заметна разница между верхними этажами Башни и теми, что ближе к основанию. Здесь явно требуется заботливая рука. Бетонные ступени крошатся под ногами, то тут, то там проглядывают куски арматуры, ржавыми пальцами пытаясь ухватить тебя за ногу, а стоит только прикоснуться к шатким перилам, как те тут же издают противный металлический скрежет, вынуждая Тилию совсем отказаться от их поддержки.

От нехватки свежего воздуха и духоты начинает кружиться голова. Что-то она слышала от отца о резкой смене высоты и давлении. Но притормозив, чтобы перевести дух, Тилия тут же получает предупреждающий толчок в спину. И приходится вновь и вновь поднимать непослушные ноги, словно кукла, лишённая воли. Но злит не это! А то, что эти трое будто вообще не чувствуют усталости: их дыхание на удивление ровное, а натренированные тела, щедро сдобренные порцией милитарийской отравы, двигаются в том же темпе, что и в начале пути.

«Будь они не ладны!» – бормочет себе под нос Тилия, чувствуя, как по лбу скатываются капельки пота, она раздражённо смахивает их рукавом с разгорячённой кожи. Землисто-серый комбинезон и видавшая виды майка под ним промокли и прилипли к телу, вызывая невыносимое чувство дискомфорта, но Тилия уже в который раз уговаривает себя не впадать в отчаяние. Она не какая-нибудь неженка, каких предостаточно в Башне и, которых она всячески презирала!

Вдруг в голову приходит неожиданная мысль и Тилия тут же хватается за неё, как за нечто спасительное: «А что, если это не тест, а ошибка и меня просто с кем-то спутали? А наверху сидит та, которая должна быть на моём месте». Такое предположение на какое-то время приободряет, дарит надежду на то, что вся эта ситуация в скором времени разрешится, и она сможет вернуться обратно.

Тилия тут же с удивлением обнаруживает, что у неё словно открывается второе дыхание, боль в ногах становиться не такой невыносимой, как ещё минуту назад, и она готова осилить ещё не один пролёт, лишь бы всё поскорее закончилось. Но когда перед глазами проплывает очередная настенная надпись с говорящей ядовито-жёлтой табличкой в виде треугольника, её желудок сжимается болезненным клубком. Лаборатории находятся на предпоследнем, пятом уровне, а значит до Пекла и огромных железных ворот, что не одну сотню лет сдерживают толпу извне, рукой подать.

Когда их четвёрка, наконец, ступает на нижний уровень, последняя надежда гаснет, оставляя место какой-то обречённости. Шедший от неё по правую руку каратель, быстро набирает четырёхзначный код на стеновой панели и цифровое табло тут же высвечивается красным, после чего следует бьющий по барабанным перепонкам громкий щелчок.

Даже чувствуя каждой клеточкой своего тела приближение чего-то неотвратимого и ужасного, Тилия не в силах скрыть усмешку: «Интересно, они нарочно выбрали последний год правления Первых Людей?»

Она вздрагивает, когда тяжёлая, металлическая дверь с протяжным стоном отворяется, и в лицо ударяет затхлый воздух нижнего уровня. Он словно гуще того, к которому она привыкла на высоте. Возможно система вентиляции, что не одно столетие обслуживала всё здание, в этом месте работает не в полную силу или, что вероятнее всего, Совет не считает нужным тратить и без того скудные ресурсы на тех, кто в его понимании не заслуживает этого.

«Или это Пекло пустило корни и высасывает весь кислород из Башни», – тут же приходит в голову нелепая мысль, от которой по телу Тилии разливается ледяной озноб. Отгоняя от себя непрошенные мысли, она настороженно озирается по сторонам. Почти всё основание города-небоскрёба, как на ладони. Низко-нависающий потолок в расползающихся в разные стороны трещинах, поддерживаемый лишь толстыми колоннами. Тусклые лампы, роняющие неровные серые круги на потрескавшийся бетонный пол. Шероховатые стены без единого окна, но с номерными табличками, ещё каких-то лет сто назад сверкающие новизной.

Окинув взглядом всё это запустение, Тилия только теперь замечает, выстроившийся у дальней стены ряд кватромобилей. Эти внушительного вида железные монстры, словно огромные чёрные губки впитывают в свою матовую поверхность и без того скудный искусственный свет. С их плоских металлических крыш, прямо на неё смотрят огромные, белесые глазницы погашенных прожекторов – единственная возможность найти дорогу домой во время продолжительных песчаных бурь. Окна, забраны решётками с палец толщиной, хоть это и не компенсирует отсутствие стёкол. Широченные колёса, предназначенные для песка, доходят ей, наверное, до самого пояса.

Так близко Тилия эти удивительные средства передвижения ещё не видела. С верхних этажей те казались мелкими неуклюжими букашками на бескрайних просторах омертвевшей пустыни. За одним исключение – кто-то ими определённо управлял.

Наконец, удовлетворив своё любопытство, она переводит взгляд на милитарийцев, что отдельными группами стоят поодаль, тихо переговариваясь между собой и пуская по кругу наполовину опорожнённый прозрачный, пластиковый бутыль с водой. Видимо только вернулись.

И даже здесь стандартные тройки.

Тилия замирает, с надеждой высматривая в толпе знакомую высокую фигуру старшего брата отца. Станум в своё время предпочёл чёрную форму и службу Совету, возможности стать адептом, но даже после оставался желанным гостем в жилом блоке её родителей.

Она напряжённо вглядывается в замкнутые лица, и последняя ниточка надежды обрывается – дяди среди них нет. Тут же снова получает очередной предупредительный толчок в спину за задержку и невольно делает шаг вперёд, замечая, как от группы отделяется высокая, стройная фигура.

Тёмные, коротко стриженые волосы, плотно сжатые губы, идеально сидящая милитарийская форма, цифра восемь на лацкане нагрудного кармана с двумя нулями впереди – личный номер. В одной руке женщина держит небольшой чемоданчик, в другой зажат тонкий металлический стержень. Назначение первого Тилии неизвестно, второй же был знаком ей с детства.

Одно прикосновение большого пальца милитарийки и вот уже перед Тилией мерцает синим экран призмы-сканера. Она и не думает протестовать. Послушно, как уже делала это тысячи раз, задирает рукав, отчего истончившаяся от времени ткань едва слышно трещит по шву и оголяет своё бледное с прожилками синих ручейков правое запястье. Эта процедура настолько привычна и обыденна для каждого колониста, что остаётся только терпеливо ждать, пока женщина не отсканирует её данные с вшитого под кожу микрочипа.

Абсолютно каждый – и человек, и житель Пекла – в Новом Вавилоне чипируются. Микросхему, размером со спичечную головку, вживляют на второй год жизни, когда врачи уверенны, что ребёнок вполне здоров. Смертность среди младенцев слишком высока.

Хотя не все этим довольны. Тилия не раз слышала от Станума, что были случаи, когда снаружи избавлялись от чипа, тем самым становясь невидимыми для Совета и милитарийцев. Но всё чего в итоге добивались эти «несогласные» – жалкого существования без того малого, что могло предложить им правительство.

– Уровень три. Тилия… Так?

Стоит только женщине произнести эти роковые слова, как Тилия каменеет. Все надежды рушатся окончательно. Взглянув в лишённые всяких эмоций глаза милитарийки с идентификационным номером «ноль-ноль-восемь», для чего приходиться задрать голову вверх, она, прикусив до боли нижнюю губу, обречённо кивает.

Нет никакой ошибки. Именно за ней пришли в комнату подготовки, где ещё совсем недавно она вполуха слушала смех и глупые шутки ровесников, предвкушая начало новой, наполненной хоть каким-то смыслом, жизни. И вот теперь всё рухнуло. Она – та, которая попала в немилость властям, нарушила предписанные первым Советом правила, и уже никогда не пройдёт Посвящение. А уж тем более, никогда не отправиться в Материнскую Обитель.

Тилия едва сдерживает слёзы. Хочется завыть, закричать в голос, развернуться и, набрав четыре заветные цифры, помчаться обратно. Чёрт с ними с ногами! Если нужно она преодолеет боль, только бы вернуться туда, где должна быть. Но Тилия лишь сглатывает комок в горле, мысленно приказывая себе не разреветься. Она покорно наблюдает, как карательница отключает призму-сканер и ловко крепит металлический стержень на широком, явно мужском ремне, больше не обращая внимания на стоящую в паре шагов от неё Тилию, словно она пустое место.

Изгой!

Глава 3

– Тебе придётся проехать с нами, – холодно поясняет женщина-милитарийка и, не говоря больше ни слова, повернувшись спиной, пружинистым шагом, словно только что выполнила самую важную в жизни миссию, идёт к остальным. Ошарашенной Тилии ничего не остаётся, как покорно плестись следом, поглядывая себе под ноги, опасаясь оступиться на потрескавшемся полу и чего доброго сломать ногу.

«А может, и лучше было бы сломать, тогда сразу же доставят к отцу…» – обречённо думает она, выбирая место поровнее.

Теперь уже не остаётся никаких сомнений: семидесятиэтажное строение, в котором живут чуть больше пяти тысяч человек, находиться в удручающем состоянии. Скорее всего, это из-за того, что Башню возводили долгие тридцать лет и став такой высокой и массивной, та начала медленно разрушаться у основания.

Кровь стынет в жилах, стоит только представить, что вся эта махина из стекла и бетона, единственного доступного материала в оставшемся от Первых Людей мире, нависшая над головой, в любой момент может рухнуть и похоронить под собой такое количества народа. Не останется даже Пекла – волна из осколков и пыли накроет наружный город в считанные секунды.

«Как кто-то вообще решился построить такое?» – с содроганием думает Тилия, ускоряя шаг и мечтая теперь только об одном: поскорее выбраться наружу.

Да ещё где построить!

Посреди безжизненной пустыни.

Изо дня в день, сквозь стекло, созерцая враждебный внешний мир, она с трудом могла представить себе, что когда-то на этой мёртвой земле росли и процветали многомиллионные города. Первые Люди приложили немало усилий, чтобы обречь будущие поколения на медленное вымирание. Они настолько ожесточились в своём стремлении оказаться во главе мирового порядка, что почти истребили всё живое на планете. А те, кому посчастливилось спастись в первые годы ядерного апокалипсиса, пережидали под землёй: в бомбоубежищах, уцелевших пещерах, полуразрушенных подземках – выживали, как могли.

Это трудное время теперь называли Нулевым Периодом. Когда человечество не вымерло окончательно, но ещё и не возродилось. Затянувшаяся на полсотни лет ядерная осень закончилась так же внезапно, как и началась. И истосковавшиеся по солнечному свету люди постепенно начали выбираться из-под земли и строить вот такие города-одиночки. Но была и обратная сторона такой жизни. С каждым годом население колонии росло и тогда неугодных стали выселять за стены. Тогда-то и появился город вокруг города.

Пекло!

«И оно прямо за теми воротами!» – с трепетом, смешанным с ужасом, напоминает себе Тилия, когда боковая дверь кватромобиля неожиданно распахивается, словно приглашая, и она на негнущихся ногах забирается внутрь.

В салоне душно, воздух спёртый, решётки на окнах сильно мешают видимости, но это неудобство, лишь малая плата за безопасность. Жёсткие сиденья расположены так низко, что даже Тилии с её средним для колонистки ростом, приходиться сидеть с задранными вверх коленками. Незнакомая ей тройка карателей, абсолютно молча, к чему она за свои почти восемнадцать лет уже привыкла, занимают свободные места впереди – благо позволяют размеры кватромобиля. На сиденья напротив опускаются ещё трое, включая женщину с чемоданчиком. Всего две группы и в руках у каждого неизменное оружие милитарийцев – кевларовая дубинка-электрошокер. Тилия обводит взглядом пыльный салон и насчитывает ещё семь свободных мест.

Когда огромные ворота, возведённые предками на века, с надрывным грохотом отъезжают в сторону, железный монстр с громким урчанием трогается с места, неторопливо покидая безопасные стены Башни. От нового, неведомого ранее чувства захватывает дух, на секунду заставляя Тилию забыть о своей незавидной участи. Впервые в жизни она передвигается не своими ногами! Но и эта эйфория быстро угасает, стоит им только оказаться на территории наружного города.

И вот словно ставя жирную точку на её прошлом, тяжёлые ворота со скрежетом снова наглухо закрываются позади, отрезая путь назад. Как Тилия не пытается настроить себя на то, что увидит в следующий момент, у неё ничего не выходит. К такому она просто не готова! Как, наверное, никто из жителей небоскрёба, кроме её отца и карателей, не готов окунуться в мир изгнанных.

Тех, кто населял Башню и другие города-колонии, называли людьми. Всё остальное, что смогло выжить и подверглось облучению, звалось гоминидами. И сейчас, сколько бы она не пыталась оттянуть страшный момент осознания, ей предстояло отправиться прямо в логово тех, кого она с самого детства привыкла ненавидеть, но ещё больше боятся.

Лишь однажды ей довелось побывать снаружи. Маленькая Тилия хотела своими глазами увидеть то место, о котором ходили жуткие слухи и, которым родители пугали своих расшалившихся детей. Жуткие легенды из поколения в поколение передаваемые среди жителей Башни: о поедании младенцев и жертвоприношениях, о жестокости и отчаянии, о голоде и смертях. Она долго клянчила, чтобы отец взял её с собой, когда в очередной раз отправится в наружный город. И как-то раз, поддавшись уговорам, он, наконец, взял пятилетнюю, чересчур любознательную дочурку на Блошиный рынок. Как она чуть позже смогла убедиться – самое грязное место, какое ей доводилось видеть.

Всюду был разбросан мусор, источая зловоние. Шум стоял такой, что ей хотелось заткнуть уши, а ещё лучше вернуться в безопасную среду Башни. Гоминиды галдели, кричали, прокладывая себе путь локтями, плотной стеной из тел напирая со всех сторон. И это пугало.

Тот рынок растянулся на три десятка стадия – примерно на шесть тысяч шагов, и примыкал к центральной площади у самых ворот Башни. Сгорбленные, закутанные в рваное, грязное тряпьё перекупщики, сидели прямо на горячем песке, разложив свой скудный, не первой свежести товар перед собой, криками, зазывая потенциальных клиентов. Редкие покупатели, время от времени останавливаясь перед разношёрстными прилавками и вступая в громкие перепалки о цене, сновали из одного конца рынка в другой в поисках лишь им ведомой вещи. Расплачивались всем, что имело хоть какую-то ценность.

Найти на Блошином рынке можно было всё что угодно. Даже то, что уже давно считалось утраченным. Например, старинные книги с растрепавшимися от времени корешками – тогда маленькая Тилия ещё не знала, что эти тяжёлые штуки с картинками, сразу же безраздельно привлекавшие внимание её отца, были запрещены. Или пожелтевшие газеты, из которых можно было узнать то немногое, чем жили Первые Люди. Или засаленные банкноты уже не существующих государств, давно потерявшие свой первоначальный яркий цвет и годные лишь на то, чтобы пополнить чью-то частную коллекцию.

Такой товар продавцы-гоминиды чаще всего прятали среди многочисленных слоёв своей поношенной одежды, украдкой показывая лишь заинтересованной публике. В Пекле так же, как и в Башне больше всего боялись появления карателей и электрического треска кевларовых дубинок.

Но открытия для маленькой Тилии в её первый поход за пределы такой привычной Башни начались не с внешнего города и его забитой до отказа площади с громоздким и непонятным для пятилетнего ребёнка сооружением из ржавых труб и вентиля в самом центре, как тогда объяснил отец – единственным источником воды во всём наружном городе.

Сначала, как показалось Тилии, они слишком долго спускались в жутком, скрипучем ящике. И отец, видя расширившиеся от ужаса глаза дочери, с улыбкой успокаивающе пояснил, что это подъёмник, который ещё называют лифтом и, что он безопасен. Следом шёл пропускной пункт, где скучающий милитариец неторопливо проверил их чипы на призме-сканере, напоследок предупредив, что после заката, наружные ворота Башни наглухо закроются и придётся ждать утра, чтобы вернуться. А после, с отсутствующим выражением лица, коротко добавил: «Если выживите, конечно».

Она никогда не забудет своего первого впечатления от раскинувшегося на песках под открытым небом города. Толпы нищих и изуродованных болезнями гоминидов, не затихающий гомон, удушающая жара и нестерпимо-яркий солнечный свет, что за считаные секунды высушивал глаза и обжигал нежную кожу. Своё одеяние город сменял лишь дважды в год. Летом, когда его то и дело заносило песками и зимой, когда на посеревшей от редкого снега поверхности и днём, и ночью горели костры, выбрасывая в воздух едкие клубы почерневшего дыма – чтобы согреться, жители Пекла жгли всё, что было способно гореть, а значит и давать тепло.

Жили гоминиды в самодельных домах, собранных наспех из строительного мусора, оставшегося после того, как закончили возводить Башню. Длинные ряды кособоких коробок с плоскими почерневшими крышами и торчащими из стен кусками арматуры и проволоки, повергали в шок. Они не шли ни в какое сравнение хоть и с тесными, но чистыми жилыми блоками Башни. И чем дальше маленькая Тилия, мёртвой хваткой цепляясь за сильную руку отца, углублялась в город, тем более убогими выглядели жилища, а их обитатели – на грани истощения.

Но сильнее всего её тогда поразила неприязнь, плескавшаяся в глазах тех, кого так жестоко наказывала судьба и власти. Куда не глянь, всюду ожесточённые и в то же время обречённые лица. И только несколько лет спустя, когда она тайком стала читать запрещённые книги отца, узнала, что таких людей ещё называли облучёнными. Те, кому пришлось пережить все ужасы радиации, и кто не успел вовремя принять меры по спасению и укрыться под землёй, где могли переждать первые, самые разрушительные месяцы ядерной войны. И оставшиеся на поверхности, постепенно, поколение за поколением, начали превращаться из обычных людей, в тех, кого теперь называли гоминидами.

За все последующие годы отец ещё сотни раз выходил в город, и каждый раз приносил книги. Облучённые меняли их на то, что им мог предложить только коренной житель Башни: немного чистой воды, кое-какую еду, поношенную или ставшую малой одежду, но главное лекарства и свои услуги. А вот любознательной Тилии после той прогулки больше не хотелось экспериментов. Её ещё долго мучили кошмары по ночам, когда она с криками просыпалась вся в слезах. Именно после той прогулки она, наконец, осознала, что страшные монстры – это не выдумки, не сказки, которые рассказывал ей на ночь отец, а те, кто притаился внизу и ждёт.

И сейчас, сквозь местами проржавевшую решётку, разглядывая Пекло, она словно снова оказалась в том далёком прошлом, осознавая, что ничего не изменилось за прошедшие годы: те же ряды обветшалых строений, ещё больше покосившихся от песчаных бурь и времени, те же обезображенные существа, каждый со своим недугом. И та же вонь! С одной лишь разницей – больше никто не держит её за руку.

Кватромобиль медленно продвигается вперёд и через решётку видны сотни протянутых рук, мало похожих на человеческие: грязные, тощие, с искривлёнными пальцами или вообще лишённые конечностей. Сквозь шум мощного двигателя она напряжённо вслушивается в нарастающий рёв уличной толпы. Измождённые лица стариков с разинутыми, перекошенными ртами просят о помощи. Матери с мольбой в глазах умоляют дать немного еды и воды их чадам.

У замершей в неудобной позе Тилии достаточно времени, чтобы рассмотреть каждого, кто встаёт на пути железного монстра или движется параллельно, в отчаянии цепляясь пальцами за горячий металл, и заглядывая в зарешёченные окна.

Вот женщина с младенцем на руках, наспех завёрнутым в лохмотья, подбегает почти вплотную, вытягивая в их направлении свободную руку. Подранная в нескольких местах накидка с её головы сбилась и взору предстают слишком большие, ничего не выражающие глаза и зияющая рана вместо рта, безобразно обнажившая оба ряда зубов.

Тилия поспешно отводит глаза от жуткого зрелища, но уже слишком поздно – видение отпечатывается в её сознании навечно. Тут же взгляд натыкается на абсолютно лысого старика без обеих конечностей. Его тощее тело, зажато плотным потоком толпы, двигающейся вслед за кватромобилем. Позади – облучённая старая женщина с уродливыми наростами на толстых ногах и руках, тычет изуродованным полипами пальцем в сторону Тилии, словно это она виновница всех бед.