Текст книги "Тригон. Изгнанная (СИ)"

Автор книги: Ольга Дэкаэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Глава 15

Слова Старика ещё долго преследуют Тилию, порождая в душе тревогу. Даже теперь, когда наступила ночь и всё позади, и она может спокойно отдохнуть, вытянувшись среди мирно спящих гоминидов, предчувствие чего-то страшного и неотвратимого не покидает её ни на секунду. Неужели Старик и вправду способен видеть будущее? Неужели он один из тех, кого гоминиды называют Амораи? Но сколько она не пытается внушить себе, что это всего лишь выдумки возомнившего себя Хранителем престарелого гоминида, получается плохо. Он никогда не получил бы прозвище колдуна, не заслужив его.

Во время их последнего разговора, он почти не задавал вопросов, словно уже заранее знал на них ответы. Но в одном он был прав: сначала им нужно пересечь Долину и при этом постараться выжить, и только после этого их ждёт то самое подземелье. Но что ещё больше беспокоило Тилию, так это то, почему Старик с такой лёгкостью позволил им покинуть его земли?

С трудом поменяв положение тела на жёстком полу, Тилия морщится. Даже незначительное движение причиняет нестерпимую боль. Кажется, что в ней не осталось ни одной целой косточки. Даже понимая, что ей, во что бы то ни стало, нужно поспать, иначе завтра, когда она на рассвете в компании своей однорукой спутницы покинет этот явно враждебный лагерь, будет чувствовать себя вымотанной, целительный сон не идёт. Как она ни старается, ей не удаётся выкинуть из головы события прошедшего дня. Запах горелой человеческой плоти всё ещё витает в спёртом воздухе набитой гоминидами хижине, вызывая приступы тошноты. Облучённые не стали заморачиваться и уносить тело далеко, устроив погребальный костёр в паре стадиев от того места, где стояли огромные статуи-идолы.

Принимать участие в праздничном ужине, где главным блюдом были сырые яйца, самогонка, которую гнали здесь же в лагере из ягод, и запечённое птичье мясо, Тилия отказалась, сославшись на плохое самочувствие, хотя во рту с самого утра не было ни крошки. Единственное, что она могла себе позволить, не разбередив раны во рту – это выпить немного тёплой воды и забиться в тот же угол, что и перед поединком.

И только когда в паре шагов от неё на ночлег, пошатываясь, устраивается её верная, не столь привередливая в еде, спутница, она немного расслабляется. Рука на удивление спокойна, словно предостережение Старика, о том, что до Пекла им вместе не добраться, не имеет для неё никакого значения.

«А что я вообще знаю о её намерениях?» – задаётся Тилия вопросом.

Да, они идут одной дорогой, но при этом цели у них совершенно разные. Она думает лишь о том, как вернуться домой, к родителям, в ту безопасную среду, в которой росла с детства, Рука же ищет сестру.

И впервые со времени их побега Тилия спрашивает себя: «На что Рука готова пойти, чтобы добиться желаемого?» Она не бросила её у стены, хотя могла бы поступить иначе и двигаться дальше. Поддерживала её перед поединком и после. Но вот вопрос – зачем? Понятно, что ей было бы куда проще сбежать вместе с изгнанником, но она этого почему-то не сделала.

Гадать, что твориться в голове, набравшейся самогонки и спящей сном младенца однорукой, больше не хочется. Наконец усталость берёт верх и Тилия проваливается в беспокойный сон, хотя тот и продолжается совсем не долго.

В первое мгновенье она не может понять, что её разбудило, пока не начинает задыхаться под тяжестью чего-то тяжёлого. В панике она распахивает глаза, но вокруг почти кромешная темнота лишь немного разбавленная алым светом от тлеющего в центре хижины костра. Втянув носом воздух и почувствовав чужой запах, Тилия с ужасом понимает, что в отведённом ей закутке они с Рукой уже не одни. И в ту же секунду чья-то горячая, жёсткая, мозолистая ладонь прижимается к её лицу, лишая доступа кислорода.

В первое мгновенье страх сковывает тело, но желание жить и дышать побеждает и Тилия напрягается всем телом, пытаясь сбросить с себя недоброжелателя, и высвободить руки. Но противник слишком силён. От одной только мысли, что она в ловушке, паника накатывает волной, заставляя сопротивляться ещё яростнее.

Она пытается впиться зубами в ладонь, что зажимает ей рот, когда до уха доносится едва различимый шёпот:

– Остынь, Ти, – слышит она бархатистый голос и от неожиданности замирает, вглядываясь в темнеющий перед ней силуэт. Только один человек в Башне называл её так.

– Дорон? – шепчет она, так и не придя в себя от удивления. – Рон из блока триста сорок три?

– Ну и память у тебя! – доноситься в ответ восхищённо, и она тут же чувствует свободу.

– Неужели это ты, Рон?

– Шшш… Нужно убираться отсюда и как можно скорее.

Повторять дважды нет никакой нужды. Когда она, поднимается с жёсткого пола, кажется, каждая мышца в её теле протестующе ноет. Ещё хуже обстоит дело с её лицом. Едва коснувшись пальцами щеки, она понимает, насколько сильно опухла его правая сторона. Чтобы ненароком не застонать от боли, она до крови прикусывает губу и тормошит за плечо мирно посапывающую рядом гоминидку. Рука должно быть немало вылакала этого гоминидского пойла, раз даже не почувствовала угрозы и не проснулась.

Приложив палец к губам, и всучив всё ещё сонной, ничего не понимающей гоминидке её порядком опустевший мешок и всё ещё не в силах до конца поверить в то, что судьба свела её с другом детства, Тилия доверчиво вкладывает свою ладонь в протянутую мужскую, такую тёплую руку.

Тот мальчик был одним из немногих, кому она безгранично доверяла: посвящала в свои детские тайны, не опасаясь, что милитарийцы прознают и явятся за ней. Но всё случилось иначе. Они пришли в его дом, за его семьёй. Появились, как всегда за полночь, молчаливые, наводящие ужас на весь этаж. Она до сих пор помнила стук в соседнюю дверь: три громких удара эхом разнёсшиеся по безлюдному в поздний час коридору. И то, как отец торопливо подошёл к двери, прижавшись к ней ухом, и жестом давая понять, чтобы домочадцы немедленно возвращались в свои постели, не оставляло сомнений в намерениях карателей.

Но она не ушла. Спряталась в дальнем углу полутёмного коридора, зажимая ладонями уши и не обращая внимания на леденящий кожу ворот промокшей от слёз пижамы. Слушать, как плачет её лучший друг за тонкой перегородкой жилого блока, было невыносимо. А внутри рос червячок сомнения, что выселение семьи Дорона, как-то связано с ней.

Уже тогда маленькая Тилия знала, куда их отправят. В Пекло, где теперь уже бывшим жильцам Башни придётся начать всё сначала или умереть. И только сейчас, услышав своё детское прозвище, она понимает, что реальность куда страшнее. Рон, как и она оказался в Долине! А ведь и он, будучи старше её всего лишь на два года, должен был стать адептом…

Чем ближе они к дверям, тем отчётливее Тилия осознаёт, что вход заперт на тяжёлый засов, а снаружи непроглядная тьма… и Витилиго. Но тут, словно в опровержение всем её опасениям, Рон бесшумно распахивает незаметную боковую дверцу и, согнувшись почти пополам, выбирается наружу.

Стоит только их троице покинуть хижину, как Тилия ёжится, ощутив, насколько сильно отличается холодный, предрассветный воздух от душного смрада забитой под завязку хижины.

«Не завидую я им сейчас», – смотрит она на своих молчаливых спутников, накидывая на плечи накидку и надвигая на лоб капюшон.

Их путь пролегает по тому же маршруту, по которому они днём ранее попали в лагерь. На протяжении долгого времени их троица не произносит ни слова и лишь, когда первые лучи окрашивают полоску неба над головой, давая немного света, Тилия решает утолить терзавшее её последние полчаса любопытство, и как следует рассмотреть давно потерянного друга детства.

Рон сильно изменился, хотя что-то от того маленького мальчика осталось прежним. Правильные черты лица, нос чуть с горбинкой, скорее всего из-за давнего перелома, тёмные глаза, гладкий подбородок, что удивляло, если учесть, сколько лет ему пришлось прожить среди гоминидов, впитывая их культуру и быт. Уж к чему, а к заросшим физиономиям местных, из-за которых облучённые казались ещё более неопрятными, она до сих пор не могла привыкнуть.

Взять хотя бы изгнанника. В Башне ему пришлось бы туго. За все прожитые годы она не видела ни одного человека с таким цветом волос. Эта особенность сразу же выдавала в нём жителя Пекла, так же, как её бледная кожа служила доказательством того, что она сама не провела в наружном городе ни дня.

«С чего это я вообще вспомнила этого предателя?» – тут же одёргивает себя Тилия, пытаясь выкинуть из головы все мысли об изгнаннике и сосредотачиваясь на дороге.

– Откуда ты здесь? – решается она на первый вопрос, когда Рука, прихрамывая, уходит далеко вперёд, словно намеренно оставляя их наедине.

– Я думал, тебе это не нужно объяснять.

– Да, но как ты очутился в Долине? Ты ведь жил в Пекле после изгнания? – не унимается Тилия, пытаясь подстроиться под его широкий шаг.

– Да, жил, – отзывается Рон, и то, с какой горечью он произносит эти два слова, сразу же напоминает ей, почему гоминиды попадают в Долину.

«Неужели, и он совершил какое-то преступление?» – ужасается Тилия, вспоминая неугомонного мальчишку, с которым ей нравилось проводить время. Она чувствовала себя польщённой тем, что Дорон, который был на два года старше и уже тогда выше её на целую голову, вообще обратил на такую малявку внимание.

– И как давно ты здесь?

– Восемь лет.

Тилия сбивается с шага. Немыслимо! Сколько же ему было, когда он лишился дома и семьи? Она в уме делает нехитрые подсчёты: двенадцать. Совсем ещё ребёнок! Но Рон не только выжил после всего того, что власти и каратели сделали с его семьёй, он превратился в привлекательного парня.

Ещё у хижины она обратила внимание на то, насколько её друг раздался в плечах. Останови она взгляд на нём во время своего позорного боя, ни за что бы не узнала того мальчишку, с аккуратно разделёнными на пробор тёмными волосами, застёгнутым на все пуговицы комбинезоном.

– Как ты узнал меня?

– Ну, девчонку с таким редким именем, вряд ли встретишь в этом месте. Ты почти не изменилась, Ти. Хотя, признаться честно, жизнь тебя потрепала, – слышит она тихий смешок, и взгляд карих глаз выразительно окидывает её с ног до головы, заставляя покраснеть. – И где твои волшебные волосы?

Он снова принялся за старое! В детстве, Рон любил дразнить её. Но он прав. От той девочки, что жила в Башне не осталось и следа. Она сама не заметила, как превратилась в одну из обитательниц Долины: сколько не пыталась следить за чистотой, всё было тщетно, грязь, словно нарочно липла к телу.

«Должно быть, со своими синяками я сейчас выгляжу, как пугало», – раздосадовано думает Тилия, задетая словами Рона и торопливо меняет тему.

– Думаешь, Старик поверил в то, что я жительница Пекла?

– Ни на секунду, – усмехается он, продолжая с лёгкостью, данной только гоминидам, да, наверное, ещё милитарийцам, вышагивать рядом. – Его не так-то легко провести.

– Но он всё же отпустил нас. Почему? – допытывается Тилия, то и дело, бросая тревожный взгляд себе за спину, в любой момент ожидая преследования. Но вокруг всё тихо, и лишь пустая клетка на их пути заставляет её насторожиться: «Неужели Старик приказал расправиться с пленниками?»

Голос Рона, всего на секунду застывшего возле пустой клетки, возвращает её к действительности:

– Старик всегда держит слово.

– Тогда почему мы сейчас здесь? – спрашивает Тилия, пытаясь понять, что движет тем, кто прошлым вечером с такой лёгкостью даровал им свободу. – И зачем нам твоя помощь? Мы бы спокойно дождались утра и двинулись дальше.

– Не все согласны с решением Старика, хотя в открытую они не пойдут против него… боятся. Многим не понравилось, что ты выиграла, кто-то даже посчитал, что бой был нечестным. Но как ты сама понимаешь, перечить Старику никто не стал, все подчинились исходу поединка и решению Патриса отпустить вас. Поэтому я решил, что вам будет лучше исчезнуть до рассвета.

– Ну и почему ты помогаешь нам?

– Не вам. Я пошёл на это только ради тебя, – терпеливо поправляет он, бросая мимолётный взгляд на Тилию и сразу же на душе у неё теплеет. – Мне плевать, что станет с твоей подругой-калекой, но раз уж ты собираешься выбраться отсюда, я помогу.

Хочется возразить, что однорукая гоминидка ей вовсе не подруга и единственное, что связывает их – это единодушное желание добраться до противоположного конца Долины, но язык не поворачивается произнести такое, после всего, что им с Рукой пришлось пережить вместе.

– Ты был, когда Старик говорил о том, что одной из нас не пройти весь путь? – меняет она тему и, когда Рон утвердительно кивает, задаёт мучивший её на протяжении всей ночи вопрос. – Думаешь, он прав?

– Он никогда не ошибается. Уже одно то, что он смог выжить здесь и стать лидером, дорогого стоит. Но не переживай, я не дам тебе умереть.

От того насколько самоуверенно звучат его последние слова, губы Тилии непроизвольно растягиваются в улыбке. Впервые за последнюю неделю ей становиться спокойно, несмотря на боль во всём теле и то, что возможно ей вообще не суждено покинуть пределы этого проклятой Ямы. Она рада просто тому, что, наконец, появился человек, которому она без раздумий может доверить свою жизнь.

«Но ведь, если он здесь, значит он такой же, как и остальные? Преступник… хоть и малолетний!» – тут же одёргивает себя Тилия, но мысль, что её друг многие годы был жителем наружного города, а после и самой Долины, уже не пугает как прежде.

Углубившись в свои мысли, Тилия с опозданием замечает, что они подходят совсем близко к месту, где произошло несчастье с мальчиком, когда сбоку неожиданно материализуется тёмный силуэт. В первое мгновение сердце замирает от дурного предчувствия, но тут же из груди вырывается вздох облегчения. Это всего лишь Руку. Та стоит на развилке, ожидая пока её нагонят остальные и, когда Рон сворачивает в сторону, Тилия в который раз поражается чутью однорукой гоминидки. Как та вообще умудрилась разглядеть едва различимую тропу, что узкой лентой петляет среди высокого кустарника?

Теперь Рон движется впереди, всякий раз отводя нависшие над головами ветви низеньких деревцев в сторону, тем самым освобождая им проход. Пару раз до них долетает приглушённое расстоянием рычание невидимого зверя, заставляя цепенеть от ужаса, но рассвет уже раскрасил Долину в привычные краски, и вероятность быть убитыми псами Витилиго с каждой минутой тает на глазах.

– Далеко ещё до барьера? – впервые за всё время их пути подаёт голос Рука.

– Порядком, – отзывается Рон, даже не взглянув в сторону гоминидки. Тилия всё ждёт, когда же её друг задаст главный вопрос о том, как они смогли преодолеть смертельную преграду и при этом выжить, но тот лишь сосредоточенно шагает впереди, уводя их всё дальше от места, где, если верить его словам, провёл почти половину жизни.

«Неужели нет никакого сожаления?» – с удивлением думает Тилия, поглядывая на широкую спину друга.

Минуты складываются в час, а окружающая их природа почти не меняется. Только однажды за всё время пути, они становятся свидетелями чего-то странного и непонятного. Чуть в стороне от тропы на небольшом возвышении из земли торчит гладкий, потемневший от времени камень. Чуть замедлив шаг, Тилия тщетно пытается разобрать почти стёртую, состоящую всего из трёх символов надпись: время и солнце уничтожили её почти полностью.

И только отойдя на какое-то расстояние, её вдруг осеняет: «Это же могильный камень!» Озноб пробегает по разгорячённой от долгой ходьбы коже, стоит только представить, что под толщей земли покоятся чьи-то истлевшие останки. Именно так хоронили умерших во времена Первых Людей. Хоронили варварски, противоестественно! Их просто закапывали в землю, позволяя червям обгладывать мягкие ткани, оставляя нетронутыми лишь кости.

И вдруг она видит такое здесь, в Долине!

Кто же мог решиться возродить давно забытый ритуал? И этот кто-то определённо живший когда-то в Долине, пренебрёг правилами, которыми все без исключения жители Нового Вавилона неукоснительно следовали уже не одно столетие. Ведь не просто же так в подвалах Башни был сооружён крематорий, где в огромных печах сжигали мёртвые тела всех колонистов. И там же был колумбарий: комната с высоким потолком и без единого окна в бетонных стенах, с номерными табличками на небольших герметичных ящичках и прахом тех, кто поселился там навечно.

Несмотря на то, что воздух ещё прохладен, от долгого пути Тилия чуть ли не падает от усталости. Избитое накануне тело и истёртые в кровь ноги, ни на секунду не дают забыть о боли, и с каждым новым шагом ей кажется, что она идёт по раскалённым углям.

Когда за их спинами раздаётся шум погони, к всеобщему облегчению, сквозь заросли кустарника просматривается поляна: почти точная копия той, что они без сожаления оставили позади, а за ней и выжженная черта, в данных обстоятельствах кажущаяся единственным спасением. И когда до барьера остаётся несколько десятков шагов, их троица, подгоняемая криками, не сговариваясь, переходит на бег.

– Бледная, нужно торопиться, – припадая на повреждённую ногу, обращается к ней Рука, уже не опасаясь, что её могут услышать. Даже ничего не смыслившая в выслеживании Тилия, понимает, что их преследователи ни разу не сбились со следа и, судя по нарастающему шуму позади, они уже достаточно близко: дышат им в спины, ломая ветки, преграждающие путь. А ведь ей ещё нужно извлечь наполненную рицином капсулу из тела друга.

– Рон… остановись, пожалуйста… на минуту… – запыхавшись и пытаясь унять сильно бьющееся сердце, обращается она к другу детства, но тот словно не слышит и первым пересекает барьер. Тилия столбенеет в ожидании худшего, но непоправимого не происходит. Стоящий перед ней молодой человек не падает на землю, сотрясаясь в конвульсиях, его глаза не наливаются кровью, как у всех тех, в чьё тело попадала ядовитая зараза. Он лишь с едва заметной улыбкой наблюдает за вытянутыми лицами своих спутниц.

– Всё в порядке.

– Но как? – перебравшись через барьер и сразу почувствовав себя в относительной безопасности, наконец, спрашивает ошарашенная Тилия.

– Ты о том, что я ещё жив? Сам не знаю. Видимо моё тело реагирует иначе. Несколько лет назад я случайно выяснил, что могу пересекать барьер и при этом оставаться живым.

Едва он произносит последнюю фразу, как Тилия вздрагивает, вспоминая недавние слова Руки: «Като думал, что повезёт и его не скрючит на барьере. Не знаю, с чего он это решил. Перейти ещё никому не удавалось».

Гоминидка ошибалась! Кое-кому всё же посчастливилось пересечь барьер и остаться в живых, и Рон уже второй в списке, не считая того каннибала-пожирателя. Возможно, именно он был вдохновителем мальчика на такой безрассудный поступок. Что если Като видел, как Рон пересекает черту-убийцу без каких-либо для себя последствий? Жизнь по эту сторону барьера была настолько невыносима маленькому ребёнку, что он решил рискнуть.

«И чуть не поплатился за своё безрассудство», – холодея, думает Тилия, когда перед ними, словно из-под земли, вырастают огромные фигуры четырёх преследователей. Их разукрашенные боевым раскрасом озлобленные лица, не предвещают ничего хорошего. Во главе – не на шутку разъярённый Шрам.

– Значит, решил предать нас? Предать Старика! – рычит он, с ненавистью глядя на Рона. Грудь гоминида тяжело вздымается, рот перекошен. Не хотелось бы ей сейчас оказаться на пути этого здоровяка-облучённого, и Тилия уже не в первый раз благодарит барьер за его неожиданную защиту. – После стольких лет!

– Я его не предавал, – спокойно отзывается Рон, внешне никак не реагируя на взбешённого сородича. Две высокие фигуры разделяет лишь пару шагов и выжженная полоса. – У меня есть обязательства, и я намерен их выполнить.

– Перед кем? – кривится Шрам, поочерёдно переводя колючий взгляд, налитых кровью глаз, сначала на Тилию, а затем и на Руку. – Перед этими?

– Не твоё дело! – огрызается Рон, словно вот-вот готовый сцепиться со своим противником.

– Стало моим, когда ты убил Старика!

Глава 16

После этих слов, на какое-то время вокруг воцаряется тишина, которая, словно гул гигантских башенных вентиляторов, никогда не прекращающих работу, почти физически давит на уши. Не сразу смысл, сказанных Шрамом слов, доходит до Тилии, но стоит ей только всё осознать, как делается дурно. Хочется оказаться как можно дальше от этого разъярённого представителя гоминидов, который вовсе не горит желанием возвращать их живыми обратно в лагерь. Единственное, что им сейчас движет – это жажда мести.

– Что ты несёшь? – наконец, приходит в себя её друг детства. – Я бы его и пальцем не тронул!

Но Шрам лишь безразлично пожимает могучими плечами, словно говоря: ему плевать, что скажет в своё оправдание Рон, он для себя уже всё решил. Но следующие наполненные ненавистью слова облучённого, всё же заставляют Тилию отступить подальше от барьера.

– Значит, эти две стервы его прикончили. А теперь давай-ка, верни нам наших пленниц, и я забуду о твоём поступке.

– Ну да, конечно! – губы Рона кривятся в язвительной усмешке. – И заживём мы, как в старые добрые времена!

– Неет, друг, – хищно ухмыляясь, тянет Шрам, крепко сжимая в руке свою устрашающую дубину. – Со старыми временами покончено. Старика больше нет, а племени нужен новый вожак.

– И, конечно же, им выберут тебя.

– Надо думать!

– Тогда зачем мне возвращаться? Чтобы ты приказал своей ручной своре разорвать меня на куски?

– Я дам тебе слово, что, если вернёшь девчонок, я помилую тебя, – обещает Шрам, но Рон лишь усмехается, взглядом давая понять Тилии, что самое время уносить ноги.

Удивительно, что даже после стольких лет разлуки они понимают друг друга без слов. И вот они уже втроём медленно шаг за шагом отступают от барьера, оставляя Шрама и его компанию в ярости метаться на другой стороне, изрыгая проклятия и клятвенно заверяя, во что бы то ни стало поквитаться за их предательски убитого вождя. И даже, когда барьер остаётся далеко позади, злобные крики ещё долго преследуют Тилию и её спутников.

Почти до самого полудня, когда солнце расплавленным оранжевым диском зависает над их головами, их молчаливая троица медленно движется вдоль стены. Её друг задумчив и понятно почему. Вопрос о том, кто же всё-таки разделался со Стариком, и у Тилии никак не выходит из головы.

– О чём думаешь? – тихо спрашивает поравнявшаяся с ней Рука, и вынимая из сумки полупустой кожаный мешок, делает несколько мелких глотков.

– О том же, о чём и ты, – отстранённо отвечает Тилия, с трудом шевеля потрескавшимися губами. Протянутую Рукой тару она принимает с благодарностью. Её собственный мешок для воды, так же, как и вся еда, чудесным образом исчезла из её сумки ещё вчера, пока она боролась с той гоминидкой за свою жизнь. Воровство в лагере Рона явно процветало. И теперь при ней осталась лишь накидка Витилиго, и то только потому, что это сразу же привлекло бы внимание Старика, да маленький нож, который она теперь всегда носила при себе. – Кто расправился с их лидером?

– На меня не смотри. Я тут ни при чём. Меня с вечера накачали так, что голова до сих пор трещит, – морщится Рука, после чего с усмешкой добавляет. – Хотя будь у нас в лагере эта отрава, я может вообще не стала бы сбегать.

– Но согласись, у тебя была причина убить его, – с подозрением смотрит на неё Тилия, осторожно делая ещё пару глотков и возвращая почти опустевший мешок хозяйке.

– И как бы я, по-твоему, провернула такое?

– Сама знаешь, как… одно нажатие и готово, – тихо, так чтобы не услышал впереди идущий Рон, отвечает Тилия, вспоминая, как вчера, перед боем, точно такое же наставление делала Рука.

– Да его охраняли лучше всяких барьеров! – с неподдельным возмущением смотрит на неё однорукая, вышагивая рядом. – Не подобраться… Сама подумай, что с нами было бы, если бы я пошла на такое. Мы бы уже сидели в той клетке или вообще стали мертвяками. Или хочешь сказать, что я заранее знала о том, что твой дружок задумал предать своих и вывести нас с их проклятой земли?

В словах Руки был свой резон, но Тилия всё же не могла до конца поверить в её невиновность. Слишком уж велико было желание гоминидки поквитаться с тем, кто был причиной бед маленького Като.

– Ладно, забыли, – наконец примирительно говорит она, морщась, когда грубая кожа её обувки уже в тысячный раз соприкасается с воспалённой кожей. Единственное о чём она сейчас мечтает – это оказаться в тени какого-нибудь дерева, сбросить с плеча мешок, хоть и порядком потерявший в весе благодаря воришкам-гоминидам, и стянуть с ног ненавистные ботинки.

Но Рука, словно не слыша, продолжает рассуждать:

– Мне самой интересно, кто осмелился на такое. Но знаешь, по этому старому уроду я точно грустить не стану, – усмехается она, и Тилия с завистью смотрит, как бодро та прихрамывает рядом.

Истинное дитя Пекла!

Эту однорукую гоминидку ничто не берёт. Ей не привыкать ни к зною, ни к ночным холодам, ни к жажде, ни к голоду.

– Чего не скажешь о твоём дружке… – с подозрением в голосе, говорит Рука.

– Думаешь, это не он его убил? – спрашивает Тилия и тут же злиться на себя, услышав в своём голосе надежду. Не хватало только, чтобы её собеседница это заметила.

– Не знаю. Но, если это не так, твой красавчик хорошо умеет притворяться, – и тут же её вопрошающий взгляд останавливается на лице Тилии. – Ты доверяешь ему?

– Мы с ним росли вместе…

– Я не об этом спросила, Бледная. Вы можете быть хоть сиамскими близнецами. Тут дело в доверии. Мне он не нравиться, но я готова его терпеть, если ты уверена, что он не подведёт.

– Я уверена в нём. – больше не раздумывая, твёрдо отвечает Тилия и снова возвращается к убийству Старика. – Это мог быть Шрам.

– Ты шутишь? – усмехается гоминидка. – Да он туп, как пробка. Гора мышц, да и только.

– Это логично, – не соглашается с ней Тилия. – Наше внезапное появление отличный повод избавиться от лидера и занять его место…

– А убийство можно свалить на нас, – заканчивает её мысль Рука, задумчиво почёсывая вытатуированную бровь. – А что вполне!

– Только вот с его планом вышла небольшая путаница, стоило только предполагаемым убийцам сбежать, – усмехается Тилия, вспоминая перекошенное лицо гоминида.

– Неудивительно, что Шрам был зол, как чёрт!

Они переглядываются и впервые за долгое время расплываются в улыбках, довольные, что смогли не только выбраться живыми из той передряги, но, хоть и не своими руками, отомстить за Като.

Вскоре Тилия замечает, что они меняют направление. Теперь Рон всё дальше ведёт их от стены. На её вопрос он терпеливо объясняет, что они на территории Танов, а те как раз и живут в пещерах у подножья западной стены и приближаться к месту обитания одичалого племени небезопасно.

«Да уж, Тилия, ты совсем идиотка! – ругает она себя. – Могла бы и запомнить всё то, что тебе рассказывали раньше».

Когда на Долину опускаются сумерки, температура воздуха начинает резко падать. Вскоре им сообща приходиться выбирать место для привала. Ни у кого нет желания оставаться на открытом пространстве, но выбора нет: земли Танов скудны на растительность. Вокруг ещё много кустарника и пожухлой травы, но вот с деревьями дело обстоит куда хуже и Тилия с ностальгией вспоминает, как ещё вчера её окружала изумрудная зелень и чистая вода. Теперь же вокруг были лишь камни, да полумёртвая земля.

Когда место, наконец выбрано, Рука решительно отправляется на охоту.

– Заодно поищу какую-нибудь лужу с водой, – напоследок говорит гоминидка, озираясь по сторонам, словно раздумывая в каком направлении лучше начинать поиски.

– Здесь ты не найдёшь ничего, кроме камней, – не глядя на неё, безразлично бросает Рон, собирая дрова и хворост. – Скоро совсем стемнеет, и тогда псы выйдут на охоту, – но Рука, словно не слышит его предостережений и вскоре её одинокий силуэт теряется вдали.

Пытаясь быть чем-то полезной, Тилия следует примеру Рона, то и дело бросая мимолётный взгляд на друга детства. Сейчас в свете костра он кажется ей невероятно привлекательным. Если бы каратели не изгнали его семью из Башни, сейчас у него отбоя бы не было от поклонниц. Он являл собой образчик идеального представителя Нового Вавилона и стал бы прекрасным адептом, а вместо этого волею судьбы оказался здесь, в Долине.

Очнувшись от глупых фантазий, Тилия замечает, что Рон напряжённо озирается по сторонам, явно чем-то встревоженный.

– В чём дело? – спрашивает она, высыпая очередную охапку хвороста и замирая рядом. Её нос сразу же улавливает мужской запах: смесь пота, пыли и солнца, и она неосознанно делает глубокий вдох.

– Мы здесь не одни, – словно не замечая, какое влияние он на неё оказывает, отзывается друг детства.

Услышав его слова, Тилия с тревогой вглядывается вдаль: утопающая в сумраке равнина, редкие островки колючего кустарника, пожухлая, местами пожелтевшая трава и ни одного дерева, на которое можно было бы взобраться, чтобы пережить предстоящую ночь. Даже камней вокруг практически не осталось – всякая мелочь, – настолько далеко за этот день они удалились от стены.

– Думаешь, это Таны? – шёпотом обращается к нему Тилия, чувствуя, как с каждой секундой внутри растёт беспокойство.

– Нет, – качает головой Рон. – У них иная тактика. Таны просто дождались бы ночи и спустили своих псов с привязи. Те рано или поздно сделали бы всю грязную работу.

Тилию передёргивает, едва воображение рисует жуткую картину нападения одичалых псов. Знать бы ещё, как они выглядят… Единственное, в чём она была уверенна – это то, что их шкура бархатистая на ощупь и незаменима в холодные ночи.

– Ты их видел, этих Витилиго?

Рон задумчиво кивает головой и снова опускается на корточки, подбрасывая в очередной костёр хвороста.

– Как тебя сейчас, – наконец доноситься до неё приглушённый голос друга, погрузившегося в воспоминания. – Однажды они подошли слишком близко к лагерю. Псы всегда передвигаются стаями и так тихо, что ты замечаешь их присутствие, только когда уже слишком поздно.

– Но ты всё ещё жив, – поднимает на него удивлённый взгляд Тилия, помогая соорудить новую кучу из хвороста и веток кустарника для очередного костра.

– Есть у них один недостаток…

– И какой же? – обхватив себя руками за плечи, чувствуя, как холод с каждой минутой всё глубже пробирается под одежду, сковывая движения, Тилия обводит встревоженным взглядом округу. Уже почти стемнело, а Руки всё не видно.

– Они боятся огня.

– Как и все животные, – разочарованно тянет Тилия.

– Нет, тут другое… – качает головой Рон, колдуя над ещё не зажжёнными кострами. – Псы Витилиго до жути боятся огня и всё что с ним связано. Не задумывалась, почему днём в Долине безопасно?

– Боятся солнечного света?

– Точно. Они будто плавятся под ним. Как-то к нам в ловушку угодила одна из псин. Здоровенная оказалась зверюга! Мы привязали её к дереву. Хотели понять, как с ней бороться. Старик говорил, что если Танам удалось приручить этих Витилиго, то и нам удастся. Так вот, как только взошло солнце, пса будто подменили. Из хищника он превратился в безвольную тварь. Он метался, запутываясь в верёвке, скулил, пытаясь спрятаться в тень. А к вечеру вся его чёрная шкура покрылась кровоточащими язвами. То ещё зрелище! К следующему утру он сдох.