Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

– За что? – спрашиваю, когда он отстраняется.

– Чтобы напомнить, что ждёт нас в конце. Если мы выживем и найдём лекарство, я хотел бы узнать, каково это. Ты и я. Вместе. Просто… жить.

Я киваю. – Я тоже этого хочу.

Он улыбается чуть набок. – Прежде чем мы выйдем туда, я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя, Поэт Грейвс. – Я не нахожу слов, но он избавляет меня от необходимости отвечать, прижимая палец к моим губам. – Пока ничего не говори. Я просто хотел, чтобы ты знала. Я совершенно этого не ожидал, но вот ты здесь. Смелая. Добрая. Сильная. И просто охрененно потрясающая.

Он снова целует меня. Я обвиваю руками его шею, он прижимает меня к себе. Мы целуемся, пока мне почти не перестаёт хватать воздуха. Тогда Рук отстраняется и прикасается лбом к моему. – Когда переживём всё, что нас ждёт, может быть, скажешь, что чувствуешь то же самое.

Затем он берёт меня за руку и ведёт к выходу из переулка.

Мы на мгновение останавливаемся, убеждаясь, что оба готовы, и потом… выходим на свет.

Глава 19

Сначала нас никто не замечает. Мы теряемся в толпе, безликие среди сотен лиц. Мы с Руком осторожно переглядываемся, пробираясь сквозь людей. Я высматриваю Гасителей, патрулирующих площадь. Генерал Сол уверяла, что они будут здесь: теперь они повсюду.

Я замечаю группу людей, идущих по кругу с плакатами. Толстыми чёрными буквами на них написано: «Прекратите охоту», «Спасите Хранителей».

– Что они делают? – спрашиваю Рука, когда он останавливается посмотреть.

– Протестуют, – отвечает он, чуть склонив голову. – В защиту Хранителей.

– Почему?

– Может быть, тоже поняли, насколько всё это неправильно.

Я замечаю плакат с моей фотографией и надписью «Хватит лжи». Сол не обманула насчёт попытки очистить моё имя. В горле встаёт ком, и внезапно её план кажется чуть более реальным.

Я оглядываю площадь. Многие просто проходят мимо протестующих, другие наблюдают с любопытством. Им интересен спектакль – или они согласны?

Нас не было почти два месяца. Сколько всего успело измениться?

Трое сотрудников Патруля в тёмно-синей форме подходят к протестующим. Я не слышу слов, но по жестам ясно: они спорят.

Рук тянет меня за руку. – Нам лучше двигаться дальше.

Мы идём между торговыми рядами, и женщина у фруктового прилавка, нюхавшая яблоко, поднимает голову и щурится на нас.

Генерал Сол предупредила: мою фотографию крутили во всех новостях и жителей просили сообщать, если меня увидят. А Рук… Рук выделяется в любой толпе.

Глаза женщины расширяются. Она поспешно отводит взгляд, аккуратно кладёт яблоко в сумку и что-то говорит продавцу. Тот изо всех сил старается не смотреть в нашу сторону.

– Нас заметили, – говорю я.

Рук кивает. – Опусти голову. Сюда.

Мы протискиваемся через толпу, стараясь выглядеть так, будто пытаемся скрыться.

– Эй! – через несколько секунд раздаётся глубокий голос. Рук ускоряется, а я иду следом, расталкивая людей. – Эй! Стоять! – кричит тот же голос. Я оглядываюсь и вижу Гасителя, пробивающегося через толпу. Он огромный, возвышается над всеми в кроваво-красной форме.

– Беги, – говорит Рук, и мы срываемся с места.

Начинается цепная реакция. Люди кричат, когда мы расталкиваем их; площадь захлёстывает хаос. Всё вокруг превращается в размытое пятно, пока мы бежим, изображая отчаянную попытку уйти от погони.

Рук ведёт нас обратно в тот самый переулок, откуда мы вышли. Мы несёмся по нему, ныряем в прохладную тень – и упираемся в тупик. Разворачиваемся. В дальнем конце переулка возникают две массивные фигуры.

Гасители приближаются. Сначала их скрывает тень зданий, а затем из темноты выступают две одинаково мерзкие ухмылки.

– Мы вас давно ищем, – говорит тот, что справа. Я тихо вскрикиваю – вот это изображать не приходится – и судорожно ищу выход. Конечно, его нет. В этом и был смысл. И всё равно хочется бежать.

– Не подходите к ней, – предупреждает Рук, заслоняя меня собой. Я вспоминаю его слова несколько минут назад. И слова его отца о том, что Рук всегда ставит других выше себя. Я знаю, что всё это спектакль. Мы притворяемся. Но он защищает меня именно так, как обещал.

Гасители останавливаются. Один фыркает. – С дороги, дикарь. А то и тебя прихватим. Заодно ради развлечения узнаем, насколько громко ты умеешь орать.

– Рук, – говорю я. – Отойди. Я пойду с ними.

Последнее, чего я хочу, – чтобы он оказался у них в руках. Я всё ещё дочь Грейди Грейвса, и мне остаётся надеяться, что это даст хотя бы какую-то защиту.

– Вот именно, Рук, – усмехается один из Гасителей. – Послушай свою девчонку.

Они смеются и стукаются кулаками, будто только что выдали нечто невероятно остроумное. Ну, наверное, у всего бывает первый раз.

А потом они набрасываются. Один связывает Рука боем, второй отталкивает меня к стене. Голова с треском ударяется о камень, я стону, зрение расплывается. Моргаю, пытаясь прогнать кровь из глаз, пока он возится с моими запястьями. Холодный металл защёлкивается. Затем огромная ладонь с такой силой сжимает руку, что наверняка останутся синяки.

– Сюда, дорогуша, – говорит один из них, пока в переулке появляются двое сотрудников Патруля.

– Держите этого, – приказывает второй, кивая на Рука. – Если будет слишком много дёргаться, заприте и его.

– Поэт! – кричит Рук. В его голосе настоящий ужас; не думаю, что сейчас он притворяется. Я плачу, губы покрыты кровью и слезами, пока меня тащат обратно в толпу. По пути слышу потрясённые возгласы людей.

– Поэт! Поэт!

Голос Рука преследует меня до пристани, где меня заталкивают в лодку. Всё как в ту ночь, когда увезли Лейси. Я едва держусь на ногах, зрение затягивает туман страха.

Почему-то думаю о ней. Я не вспоминала Лейси уже несколько месяцев. Почти наверняка она мертва. Как, возможно, буду мертва и я ещё до завтрашнего рассвета. Это был безумный план. Зачем мы вообще послушали генерала?

Меня толкают на скамью, руки болезненно заламываются за спиной.

– Поэт! – кричит Рук, падая на колени у края канала и тянуясь ко мне. Бесполезно. Лодка уже отходит, корпус дрожит от работающего двигателя.

– Рук! – ору я, дёргаясь в наручниках; страх сворачивается внутри дрожащих конечностей. – Рук!

Он кричит моё имя, падает на живот и тянется ко мне, но расстояние уже слишком велико – даже если бы мои руки были свободны.

И тут меня охватывает ярость. Я ничего не сделала. Не виновата в том, какой родилась.

Из горла вырывается пронзительный крик. В нём вся моя злость и бессилие. Вся боль. Вся ярость. Весь страх, с которым я жила каждый день.

Я всё ещё кричу, когда вижу, как несколько патрульных окружают Рука. Они хватают его за руки и поднимают. Он отбивается, дёргается, выворачивается.

– Рук! – ору я. – Рууууук!

– Заткнись, – рычит кто-то.

Ладонь с размаху бьёт меня по щеке, и мир гаснет.

Глава 20

Очнувшись, я понимаю, что лежу в тюремной камере. Прямо в одежде, на кровати, глядя в бетонный потолок. Не нужно быть гением, чтобы понять, где я. ТемпеСтаде.

Гасители меня забрали. То, чего я боялась всю жизнь, наконец произошло – причём по моей собственной воле. Я средь бела дня вышла к ним и буквально подняла белый флаг. Напоминаю себе: всё это ради цели. У меня есть задача. Но трудно держаться за эту мысль, когда совершенно не представляешь, что будет дальше.

Возможно, я больше никогда не увижу ни Рука, ни маму, ни друзей.

Я прислушиваюсь. Где-то далеко лишь монотонно гудит вентилятор.

Голова пульсирует. Я касаюсь места над бровью и морщусь: там болезненная шишка, оставшаяся после удара. Мне уже до смерти надоело терять сознание от чужих рук.

Помню, как кричала. Как звала Рука. Как Патруль набросился на него. Что случилось потом? Он в порядке?

Он сказал, что любит меня.

А я не ответила.

Но я его люблю. Люблю с того самого момента, когда он пошёл за мной с бала посвящения и обнял в тёмном углу, потому что злился за меня. С того дня, когда нашёл у подножия лестницы, отнёс в медкрыло и зашил моего плюшевого медведя.

Любила, когда смотрела, как он общается с братом и сестрой.

Когда увидела, каким уважением он пользуется в Завесе.

Когда поняла, что ради любимых людей он способен на всё.

Когда он сидел под звёздами и играл музыку, рождённую из самых глубоких слоёв его души.

Я любила его во все эти мгновения – и в тысячу других между ними.

Где-то вдали раздаётся громкий удар, и я вздрагиваю. Через секунду понимаю: всего лишь стук в вентиляционной системе. Удивительно, что они вообще считают нужным её обслуживать.

Мне следует подняться. Осмотреть клетку. Может, придумать способ бежать. Только я сама хотела оказаться здесь. Теперь побег не имеет смысла.

Да и сил двигаться у меня всё равно нет.

Я закрываю глаза и вижу Рука на краю набережной – он кричит мне вслед.

Ужас на его лице.

Я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя, Поэт Грейвс.

Его слова звучат вокруг меня, словно вплавляются в кожу и отпечатываются в извилистых коридорах сознания.

Одинокая слеза скатывается к виску. – Я тоже тебя люблю, – шепчу я в пустоту.

Успею ли я когда-нибудь сказать ему это?

Вдалеке раздаётся эхо шагов, и я резко втягиваю воздух.

Кто-то идёт.

Но я всё равно не двигаюсь. Лежу на кровати, вцепившись руками в тонкое колючее одеяло, и крепко зажмуриваюсь.

Я не хочу знать, что будет дальше. Может, если не смотреть беде прямо в лицо, она не сможет меня ранить.

Шаги приближаются, звонко отражаясь от бетона – резкие, отчётливые, будто миллион порезов кинжалом.

Они останавливаются перед моей камерой, и раздаётся тихий голос: – Поэт.

Я мгновенно прихожу в себя и резко сажусь. Перед глазами всё плывёт, голова пульсирует от боли.

– Мам, – выдыхаю я, спотыкаясь по дороге от кровати к железным прутьям, за которые она держится обеими руками. Мама тянется ко мне, и я падаю в её объятия, хотя между нами остаётся холодная металлическая решётка. Я рыдаю у неё на плече, пока она сама вся дрожит. – Я думала, больше никогда тебя не увижу.

– Мы так волновались, – одновременно говорит она. – Мы не знали, куда ты пропала.

– Прости. Мне пришлось бежать. Я так испугалась.

Мы обе говорим наперебой, и слова сливаются друг с другом.

Она притягивает меня ближе. Шишка на голове пульсирует, и я морщусь, касаясь её пальцами.

Точная копия той, которой меня наградила Каллиопа. Есть в этом какая-то поэтическая симметрия.

Когда я уходила, меня вырубили, потому что боялись, что я увижу слишком много.

Потом я вернулась – и меня снова вырубили. Только теперь я вижу всё.

– Твоя голова! – восклицает мама, широко распахнув глаза. – Ты в порядке?

Лишь через секунду я различаю звук ещё одной пары приближающихся шагов. Я узнаю их. Этот ритм. Эту походку. То, как он пожирает расстояние своими длинными шагами. Мама смотрит вдоль коридора, и мы ждём, пока он подойдёт.

– Папа, – шепчу я.

Я открываю рот, потом закрываю, не зная, что сказать.

Мы смотрим друг на друга, и я вдруг понимаю: впервые за столько лет я его не боюсь. Не так, как раньше – с потными ладонями и сбившимся дыханием. Мне страшно не потому, что я боюсь того, что он может сделать, а потому, что знаю: он что-то скрывает.

– Поэт, – коротко говорит он. – Мы рады, что ты жива.

Не самое тёплое приветствие, но для грозного Грейди Грейвса вполне в его духе.

– Что теперь будет? – спрашиваю я.

– Тебя ждёт суд, – отвечает он. – Будут присутствовать члены Щита и твоя обвинительница. От тебя потребуют доказать свою невиновность.

– И как мне это сделать?

– Для начала у тебя возьмут анализ крови, – говорит он.

И смотрит на меня так пристально, что у меня всё внутри сжимается.

Генерал Сол подтвердила, что он знает, кто я. Значит, он участвует в той лжи, которую нам предстоит разыграть. В голове роятся вопросы. Зачем он это делает? Чего хочет добиться?

– Ясно, – говорю я. – Анализ крови.

Один раз я его уже прошла. Получится ли снова?

Отец не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто силой мысли пытается заставить понять.

И тогда… едва заметно кивает.

Так слабо, что я бы пропустила этот жест, если бы не ждала его.

Я смотрю на отца и вдруг задаюсь вопросом: понимала ли я вообще когда-нибудь, кто он такой на самом деле.

Он совершает государственную измену. Они могут потерять всё.

– Всё будет хорошо, милая, – торопливо говорит мама, и я снова думаю, не посвящена ли и она в этот план. – Никсия выступит в твою защиту, как и твои инструкторы. Мы все знаем, что ты не заражена. Мне никогда не нравилась эта девчонка. Она всегда тебе завидовала, Поэт.

Тринити.

Моя бывшая лучшая подруга и человек, перед которым теперь придётся снова изображать дружелюбие.

Насколько родители вообще посвящены в общий план? Очевидно, они разговаривали с генералом, но что именно она им рассказала?

– Когда? – спрашиваю я. – Сколько мне ещё здесь сидеть?

– Не знаю, – отвечает отец. – До суда ты останешься под замком. Я пытался тебя вытащить, но…

Он замолкает. Даже его влияния в этом случае оказалось недостаточно.

– Я смогу снова вас увидеть?

Он качает головой. – Мне и так пришлось дёрнуть за тысячу ниточек, чтобы добиться этой встречи. Увидимся на суде.

– А Рук? – спрашиваю я. – С ним всё хорошо? Его забрал Патруль?

Родители переглядываются.

– Этот Одиночка? – спрашивает мама, и краска сходит с её лица. – Поэт, он тебя похитил.

– С ним разберутся, – говорит отец.

– Только попробуй ему угрожать. Он спас меня. Защитил. Если бы он не вывел меня из города той ночью, я бы уже была мертва.

Слова пылают яростью – меня бесит, что его забрали у меня, и ещё сильнее бесит, что я хотя бы секунду верила в то, что о нём говорили, хотя это было неправдой.

Родители невольно отшатываются от силы моего голоса.

– Убедись, что с ним всё хорошо, – говорю я отцу. – Что он в безопасности. Клянусь: если с ним что-нибудь случится из-за вас, я больше никогда не заговорю ни с одним из вас.

Я сжимаю прутья так сильно, что начинают болеть пальцы. И я не шучу. Возможно, я вообще не переживу суд, но если мне когда-нибудь позволят вернуться к прежней жизни, это обещание я сдержу.

Отец замирает и внимательно изучает моё лицо.

Наверное, понимает, что я серьёзно, потому что коротко кивает. – Хорошо. Я позабочусь, чтобы мальчик был… под защитой.

– Хорошо. Я знаю, ты не понимаешь, и знаю, тебе тяжело из-за тёти Сорен, но он был со мной только добр. Он дал мне больше, чем я когда-либо заслуживала. Всё, что нам рассказывали о Тьера-Фр…

– Поэт, – резко обрывает отец, заставляя меня вздрогнуть. Его взгляд метается к ровно горящему красному огоньку в потолке, напоминая: нас слушают. И я не могу сказать ничего больше о том, что видела за пределами Нью-Манхэттена.

Я понимаю: значит, и об этом мне, скорее всего, придётся лгать.

– Я сделаю всё, что смогу. Хорошо? – говорит он.

Как же мне хочется хоть минуту поговорить с ним без чужих ушей. Хоть что-нибудь понять. Я проглатываю слова. Они горькие, пропитанные растерянностью и полуправдой.

– Спасибо, – говорю я.

Он смотрит на время на запястье. – Нам пора, Сария.

Мама кивает и снова тянется ко мне, заключая в ещё одно долгое объятие. Я прижимаю её к себе, а она целует меня в лоб и отстраняется.

– Скоро увидимся, – говорит она, и по её щекам текут слёзы. – Береги себя.

Потом разворачивается и уходит, будто больше ни секунды не может на меня смотреть. Быстрое эхо её шагов бьёт в грудь очередью выстрелов.

Отец задерживается. Засовывает руки в карманы серых брюк, и мы долго смотрим друг на друга. Нам есть что сказать. Я сама не до конца понимаю что и почему, но что-то изменилось. Мы больше не просто отец и дочь. Теперь между нами что-то другое.

Соучастники?

– Папа, – шепчу я.

Мне снова восемь.

До того, как я узнала, насколько глубока его ярость.

До того, как поняла, на что он действительно способен.

Я снова та маленькая девочка, которая верила в силу отцовской любви.

Но он больше ничего не говорит. Даже не даёт понять, что услышал.

После ещё одного долгого взгляда отец разворачивается и уходит.

Хуже всего знать, что правды я, возможно, так никогда и не узнаю.

Перевод выполнен каналом https://t.me/mousebookagency

Глава 21

Суд назначают через три дня.

Утром мне приносят полный поднос еды и чистую одежду. Кормили меня сносно, но душ бы точно не помешал. Я натягиваю чёрную рубашку и брюки, а ноги засовываю в те же ботинки, в которых сюда попала.

И всё же я благодарна даже за это. Понимаю: такие привилегии мне достались благодаря отцу и, возможно, нескольким тайным ниточкам, за которые дёрнула генерал Сол.

Потом пытаюсь пригладить волосы, прочёсываю их пальцами и заплетаю, чтобы хоть как-то усмирить пушащиеся пряди. Разглядываю концы – яркие аметистовые полосы и более глубокий фиолетовый, такой тёмный, что почти кажется чёрным.

Знак того, что отец знал мою тайну.

Генерал Сол превратила всё это в нелепую моду, чтобы защитить себя и таких, как я. Я даже не представляла, что она спасала мне жизнь ещё до того, как я сама поняла, кто я. В этот момент моё уважение к ней и ко всему, что она пыталась защитить, только растёт. Я всегда видела в ней далёкого, несгибаемого лидера, но понятия не имела, какой груз она несёт.

Я вспоминаю, как впервые увидела Рука и яркую вспышку тёмно-фиолетовых волос. Какая-то инстинктивная часть меня сразу поняла: мы одинаковые. Возможно, поэтому нас так тянуло друг к другу, даже когда всё вокруг требовало держаться подальше.

Тяжёлые шаги возвещают появление двух Гасителей в кроваво-красной форме. Один из них – печально известный лейтенант Дайр. Тёмные волосы зачёсаны назад, борода стала гуще, и из-за неё он выглядит старше. Я вспоминаю ярость на его лице, когда он тащил Тринити в зал, стиснув её шею рукой. Этого я не забуду никогда.

Вторая сопровождающая – женщина среднего роста с выкрашенными в фиолетовый волосами, заплетёнными в две длинные косы. У обоих за спиной закреплены оглушители. Они останавливаются у камеры с совершенно бесстрастными лицами. Выглядят злыми. Так, будто предпочли бы приговорить меня к смерти сразу, без раздражающей формальности в виде суда, где ещё нужно доказывать мою вину.

– Доброе утро, дорогуша, – слащаво усмехается лейтенант Дайр.

Он проводит ключ-картой по замку камеры, и дверь с шипением отъезжает в сторону. Я молчу, пока они заводят мне руки за спину и защёлкивают наручники чуть грубее, чем необходимо.

Я уже смирилась со своей судьбой. Сопротивляться нет смысла.

Они ведут меня по длинным тихим коридорам. Я подозревала, что здесь я единственная заключённая, и теперь убеждаюсь в этом, проходя мимо десятка пустых камер. Но вряд ли потому, что других пленников у них нет.

Сол говорила, что людей хватают направо и налево.

Значит, меня явно решили держать отдельно.

Потому что я опасна для них? Потому что хотели скрыть моё присутствие? Или из-за всего, что я знаю?

Мы добираемся до лифта и поднимаемся на семьдесят этажей – на самый верх Цитадели. До этого момента я чувствовала себя относительно спокойно и будто бы контролировала происходящее.

У нас был план. Вроде бы. Другого выхода, кроме как добровольно принести себя в жертву, у меня всё равно не было.

Но стоило войти в огромный вестибюль, облицованный гладкой серой плиткой, как моя храбрость спотыкается и летит лицом вниз.

Все поверхности отполированы до блеска, а в пол плавной серебристой вязью вписаны слова: Защищать. Сохранять. Процветать.

И почему-то именно это нервирует меня сильнее всего.

Эти слова были обещанием. Принципами, на которых построен весь наш мир.

Но обещание оказалось ложью.

И теперь я знаю правду.

Мы проходим через пустое пространство, и я поднимаю голову: вместо крыши – окна, за которыми видно небо. Облака накатывают друг на друга, вспыхивая аметистовыми огнями. Надвигается шторм.

И тогда начинается зуд.

Сначала в пальцах, потом он ползёт по ладоням и запястьям, поднимаясь выше по рукам.

Я не могу отреагировать. Нельзя, чтобы кто-нибудь заметил, как на меня действует шторм.

Впереди нас ждут ещё одни широкие двери. За ними – круглый зал с окнами.

Меня охватывает паника: зрение мутнеет, уши заполняет белый шум.

Но я заставляю себя собраться. Сейчас не время разваливаться на части. Если я хочу пережить это, нужно быть начеку и держать голову ясной.

Сопровождающие вталкивают меня внутрь. И здесь в пол по кругу снова выгравировано: Сохранять. Защищать. Процветать. Каждое слово перетекает в следующее, словно змея, пожирающая собственный хвост.

Меня выводят в центр зала, отпускают и отходят назад.

Передо мной длинный изогнутый стол, за которым сидят трое.

Слева – канцлер Теннесси Маркс. Его седеющие каштановые волосы тщательно уложены и взмывают вверх от лба, а маленькие тёмные глаза впиваются в меня. На нём его привычная мантия; он сложил руки на столе и неотрывно смотрит.

Справа – канцлер Кольт Орсен. Редеющие тёмно-каштановые волосы аккуратно причёсаны. На нём дорогой на вид угольно-серый костюм, поблёскивающий под светом ламп. Он развалился в кресле, положив лодыжку на колено, и выглядит совершенно расслабленным. Бросает взгляд на меня, потом на остальных, будто сам не понимает, зачем мы все здесь собрались.

А в центре сидит генерал Сол. Она пристально наблюдает за мной, и наши глаза встречаются. Как же мне хочется сейчас уметь читать её мысли. Сегодня передо мной снова привычная грозная генерал, а не та уязвимая женщина, которая сидела в кабинете верховного командира Атиры и признавалась в своих грехах.

На ней, как всегда, чёрная кожа, а прямые волосы цвета полуночи обрамляют лицо, рассечённые одной яркой прядью.

Глядя на неё, я не замечаю ни малейшего знака узнавания.

И вдруг думаю: а что, если всё, что она нам рассказала, было очередной ложью?

Уловкой, чтобы заставить меня вернуться в город по причине, о которой она умолчала.

Почему мы вообще так легко ей поверили?

Хотя зачем ей это?

Она могла просто приказать своим гвардейцам заковать меня и силой привезти обратно.

Она обещала заслужить наше доверие.

Сол моргает, и я замечаю это. Короткую вспышку поддержки. По крайней мере, мне хочется верить, что это она.

– Благодарю, что присоединились к нам, – говорит канцлер Маркс, подаваясь вперёд. Я молчу: будто у меня был выбор. – Вас обвиняют в преступлении, Поэт Грейвс. Вы заражены и представляете угрозу для всех окружающих.

Я киваю. – Да, канцлер.

– И сегодня вы намерены доказать свою невиновность?

– Да, – отвечаю я, и голос дрожит сильнее, чем хотелось бы. За окнами клубятся облака, небо всё чаще вспыхивает. На такой высоте кажется, будто мы сидим прямо внутри шторма, и спокойствия это совсем не добавляет. Зуд уже добрался до кожи головы, и я изо всех сил стараюсь не ёрзать. Руки у меня связаны, так что чесать их всё равно не получится. Может, они даже оказали мне услугу.

Трое членов Щита обмениваются взглядами, которые я не могу расшифровать, после чего канцлер Маркс снова поворачивается ко мне и расплывается в масляной улыбке.

– Тогда, полагаю, начнём.