Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Глава 45

Мы решаем немного перевести дух и собраться с мыслями. Я пересаживаюсь к Эдварду, а Рук устраивается на полу перед нами.

– Как ты? – спрашиваю я. – На самом деле?

Эдвард качает головой и выдыхает.

– Я запутался. Там я был готов умереть. А теперь выбрался и не понимаю, что делать дальше. Они никогда не позволят мне вернуться к обычной жизни.

– Мы втянули тебя в это, и мне ужасно жаль. Я не должна была просить тебя взламывать компьютеры Щита ради меня.

Эдвард смотрит в окно; его челюсть напрягается. Потом он снова поворачивается ко мне.

– У меня было много времени подумать. Это не твоя вина. Я сам согласился помочь. Я знал, чем рискую, и понимал, почему тебе нужна эта информация.

Его взгляд становится далёким, и он продолжает:

– Наверное, какая-то часть меня тоже хотела нарушить правила. Я всегда ненавидел Фиаму и всё, что она олицетворяет. Я не хотел идти в Патруль. Хотел создавать, а не разрушать, но мне приходилось хранить верность семье и маме. Я боялся, что с ней будет, если я уйду. – Он замолкает и сглатывает. – Ирония в том, что мне всё равно пришлось её оставить.

– Мне так жаль, что мы бросили тебя там.

– Если бы не бросили, ты была бы мертва, – отвечает он. – А я хотя бы жив. Может, мне и правда суждено было увидеть всё это. И, может быть, теперь… я смогу хорошенько всё им испортить.

Я киваю, хотя до конца не убеждена. По-моему, сейчас он слишком великодушен.

– Ты видела мою маму? – спрашивает он. – Мне нужно знать, что с ней всё хорошо. У неё есть сестра. Они никогда не были особенно близки, но я надеюсь, тётя и её семья о ней заботятся.

– Нет, – отвечаю я. – Родителей я видела всего один раз, и прошло всё не слишком хорошо.

– Они всё ещё злятся из-за твоего перехода в другой Дом?

– Мама уже не очень, а отец… – Я пожимаю плечами. – Ну, ты же знаешь, какой он.

Эдвард смеётся.

– Ещё бы.

– Что они собираются делать с тобой? – спрашивает Рук, кивая на Аду, Генри и остальных, которые разговаривают в другой части комнаты. – Как они собираются тебя защитить?

– Понятия не имею. Сказали, скорее всего, мне придётся покинуть Нью-Манхэттен. – Он произносит это слишком спокойно, и я невольно думаю: может, ему гораздо страшнее, чем он показывает. – Правда, я даже не представляю, что это значит.

– Эдвард, – говорю я, переглянувшись с Руком. – Ты можешь построить жизнь за пределами города.

Он хмурится.

– Но там же ничего нет. Скорее всего, я умру от голода, если раньше меня не испепелит шторм.

Я качаю головой.

– Они лгали и об этом. Там целый мир. И ты можешь стать его частью.

Эдвард переводит взгляд на Рука и окидывает его с головы до ног.

– Правда?

– Правда, – отвечает Рук. – Поэт всё видела своими глазами.

Я рассказываю ему о времени, проведённом в Завесе. О станционных лагерях и Неогородах, но видно, что всё это с трудом укладывается у него в голове. Эдвард вдруг срывается на смех, почти истерический, и тычет пальцем в Рука.

– Ну, конечно. Теперь в тебе всё наконец-то имеет смысл.

Рук слегка улыбается ему как раз в тот момент, когда остальные заканчивают совещаться и возвращаются на свои места.

Мы напряжённо ждём, пока Ада объясняет первый шаг их плана: найти объект, разыскать доктора Моури и выяснить, что ему известно. – Мы должны показать людям, что от них скрывали. Канцлеры могли защищать всех нас, но сознательно этого не делали. И нам нужны доказательства. Одних наших слов будет недостаточно.

– А если доктор Моури не захочет говорить? – спрашиваю я. – Как думаете, генерал знает, что он здесь? Она сказала, что не видела его много лет.

Генри качает головой. – Всё это очень хорошие вопросы, но не уверен, что мы можем задавать их, не подвергая риску безопасность Тумана.

– Думаю, она хочет того же, что и вы, – говорю я.

– Она хоть раз прямо сказала, чего именно хочет? – спрашивает Ада. – Да, она хочет найти лекарство. Но ради чего?

Я замираю, открываю рот и снова закрываю.

– До этого она так и не дошла, – говорит Рук.

Ада кивает.

– Я хочу верить, что генерал Сол пришла к вам с добрыми намерениями. Но пока мы не убедимся, нужно исходить из того, что она всё ещё работает на Щит. Нынешний порядок Нью-Манхэттена ей выгоден, и я пока не уверена, что она обрадуется его падению.

Я киваю.

– Конечно.

Тем более что она уже давно с нами не связывалась. Всё и правда выглядит так, будто происходит что-то ещё.

Ада поворачивается к Эдварду.

– Ты сможешь снова найти эту информацию?

Эдвард хмурит лоб.

– Если будет подходящее оборудование – возможно.

– А… другие вещи сможешь раскопать? – спрашивает Генри.

Эдвард пожимает плечами.

– Скорее всего. Но мне понадобится время, чтобы во всём разобраться.

– Не знаю, как долго мы сможем тебя прятать, – говорит Ада. – Сколько времени тебе нужно?

– Хотя бы несколько недель. Но… я не за себя переживаю. Если могу помочь, я готов рискнуть.

– Ты уверен? – спрашивает Генри. Эдвард ненадолго замолкает, затем кивает.

– А мы? – спрашиваю я, указывая на себя и Рука. – Что можем сделать мы?

– Вернуться в Эмери. Любое изменение вашего обычного распорядка может вызвать подозрения, – отвечает Ада.

– Но я хочу что-то делать, – настаиваю я.

– Ты уже помогаешь и ещё поможешь, – отвечает она. – Но пока позволь Туману заниматься тем, чем мы занимаемся уже много лет.

Тон у неё твёрдый. Мне хочется возразить, но одного её взгляда достаточно, чтобы понять: мои протесты она терпеть не собирается.

Через мгновение её лицо смягчается.

– Мы благодарны за всю информацию, которую вы нам принесли, – говорит она. – И я понимаю, что ты хочешь помочь. Со временем для тебя найдётся дело. Просто позволь нам не спешить. Если действовать слишком быстро, можно поставить под угрозу всё, над чем мы работали.

Я смотрю на Рука. Ему тоже явно хочется спорить, но он признаёт авторитет Ады и молчит.

– Поэт, – говорит Эдвард. – Если ты не против, есть кое-что, что ты могла бы сделать для меня.

– Конечно. Что именно?

– Можешь, пожалуйста, проверить, как там моя мама?

Глава 46

Я не теряю времени и сразу отправляюсь к башне А Общества Фиамы. Рук хотел подняться со мной, но я настояла, чтобы он остался внизу. Не потому, что не хочу его рядом, а потому, что для всех остальных он всё ещё чужак и одним своим присутствием привлекает внимание.

Я ненавижу это. Ненавижу, что мы не можем просто быть вместе, не ощущая на себе чужих взглядов и осуждения.

Но мы оба понимаем: сейчас наш мир устроен именно так.

– Я буду ждать неподалёку, – говорит он. – За углом. Если понадоблюсь – напиши, и я сразу приду.

– Ладно, – уступаю я после нескольких минут спора. Он просто переживает за мою безопасность. – На это я согласна.

Он улыбается и поднимает руку к моему лицу, проводя большим пальцем по щеке. – Как ты себя чувствуешь?

– Потерянной. Испуганной. Растерянной. И, наверное, немного облегчённой от того, что Сол не врала насчёт лекарства.

Он кивает. – Что думаешь о словах Ады, что генералу нельзя доверять безоговорочно?

– Думаю, она, скорее всего, права.

Он сжимает губы, уголки опускаются. – Интересно, собирается ли она вообще ещё когда-нибудь с нами связаться.

– Она сказала, что мы ей нужны, – настаиваю я. – Ради этого мы и вернулись. Я больше не могу быть в Штормовой гвардии. Ночь на башне это доказала.

Он смотрит на меня с сочувствием. – И что для тебя значит знать, что этот путь теперь закрыт?

Я пожимаю плечами. – Что я понятия не имею, где моё место.

– А тебе казалось, что генерал Сол предлагает тебе место, которому ты можешь принадлежать.

Я киваю. – Наверное, да.

– Ей всё ещё нужен тот, кто её заменит.

– Может быть, – говорю я. – А может, всё это вообще неправда.

Он наклоняется и целует меня. Его губы едва касаются моих, дыхание сбивается, сердце колотится о рёбра. Интересно, когда-нибудь поцелуй с ним станет чем-то обычным – или каждый его взгляд и каждое прикосновение всегда будут ощущаться как пробуждение.

Мы отстраняемся и смотрим друг на друга. – Не думаю, что когда-нибудь перестану поражаться тому, какая ты невероятная, Поэт Грейвс, – говорит он. – Тому, насколько сильно я в тебя влюбился. И как отчаянно мне хочется, чтобы существовали только мы двое, без всего этого, что постоянно тянет нас в разные стороны.

– Я люблю тебя, – шепчу я. – Знаю, ты приехал сюда за ответами, и каждый день благодарна за то, что они тебе понадобились. Иначе мы бы никогда не встретились.

– Люди старого мира верили в предназначение и судьбу, – отвечает он. – В некую божественную силу, управляющую нашими поступками и исходом нашей жизни. Может, в этом и есть доля правды. Может, наша встреча была неизбежна.

Я глубоко вдыхаю, и какое-то время мы просто держим друг друга в объятиях.

– Тебе пора, – говорит он мне в макушку. – Уже поздно.

– Ладно, – отвечаю я, кивая.

– Удачи.

Я ещё мгновение смотрю на него, потом отворачиваюсь и иду к башне А Общества Фиамы, где миссис Чу живёт всего на несколько этажей ниже моих родителей.

После того ужина в их квартире я так ничего от них и не слышала, несмотря на все мои попытки связаться. Отец обещал, что мы поговорим, но, похоже, не собирался выполнять обещание. Что до молчания мамы, подозреваю, он просто запретил ей отвечать на мои сообщения. Мне больно, но я стараюсь не винить её. Всегда было проще верить, что у неё есть веские причины выбирать его, а не меня.

Я вхожу в вестибюль и машу Сирилу. Он тут же радостно машет в ответ. Как бы ни разрывалось сердце, я была права, оставив Рука снаружи.

Поднимаюсь на лифте и стучу в дверь. Она распахивается, и передо мной появляется элегантная женщина с блестящими чёрными волосами до плеч, тёмно-янтарными глазами и гладкой смуглой кожей, на острых скулах которой лежит лёгкий розовый румянец.

– Да? – спрашивает она. – Чем могу помочь?

– Я пришла к миссис Чу. Я подруга Эдварда.

Глаза женщины расширяются, и она жестом приглашает меня войти. – Как мило, что ты зашла. Елена всегда рада, когда друзья Эдварда навещают её.

– Многие приходили?

– Несколько человек, – отвечает она. – Все переживают. Мы тоже.

Я киваю, охваченная противоречивыми чувствами. Наш мир жесток, но в действительно важных вещах мы всё же стараемся поддерживать друг друга. Эдвард говорил, что его мама не особенно близка с сестрой, но сейчас вся семья явно сплотилась вокруг неё. Значит, здесь ещё осталось что-то хорошее – и это стоит защищать.

– Зови меня Энни, – говорит она. – Я сестра Елены. После исчезновения Эдварда мы по очереди приходим к ней. Я уговариваю её переехать к нам в башню Б, но она не хочет уходить. – Энни замолкает и сглатывает, глаза блестят. – Думаю, она боится, что он вернётся, а её здесь не будет.

Я выдыхаю. – Я могу это понять.

Мы входим в богато обставленную гостиную, где пол укрыт толстыми вышитыми коврами, а от пола до потолка тянутся окна, обрамлённые тяжёлыми бархатными шторами. Миссис Чу сидит на одном из диванов, поджав под себя ноги в шёлковом халате с вышивкой, и смотрит на городской горизонт вдали.

– Элли, – говорит Энни. – К тебе пришла одна из подруг Эдварда.

Миссис Чу поворачивается ко мне, медленно моргая. Чёрные волосы собраны в узел на затылке, безупречное лицо без макияжа.

– Поэт, – тихо говорит она, протягивая ко мне руки. – Я так рада, что ты пришла.

И тут мне становится ужасно стыдно за то, что я так долго не приходила. Я пересекаю комнату и беру её руки в свои. Пальцы у неё хрупкие и холодные, будто от малейшего давления она может сломаться пополам.

– Ты слышала слухи об Эдварде? – спрашивает она. Я киваю.

– Простите, что не пришла раньше, – говорю я, но она отмахивается.

– Ты занята учёбой. И собственных проблем у тебя хватает.

Я киваю и присаживаюсь на журнальный столик перед ней. – Это точно.

– Я рада видеть, что с тобой всё хорошо. И мне жаль, что Тринити так с тобой поступила. Похоже, в прошлом году эта девочка задалась целью причинить боль всем вокруг.

– Она приходила? – спрашиваю я. Миссис Чу фыркает.

– Ещё чего. Прийти и столкнуться с последствиями собственных поступков? Она разбила Эдварду сердце. Ты знала, что из-за неё он перестал ходить на занятия?

Я киваю. – Он рассказывал. Сказал, что вы на него накричали.

– Ещё как накричала! – восклицает она и хлопает себя по бедру. – И заслуженно. Представь себе – выбросить своё будущее ради такой дрянной девчонки.

Она качает головой, а во мне всё ещё шевелится странный старый инстинкт – защитить Тринити. Я напоминаю себе, что она этого не заслуживает. Возможно, никогда не заслуживала.

– Подумать только – обвинить невиновного человека в таком, – говорит она мне. – Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти.

– Спасибо, – шепчу я. – Для меня это много значит.

Она кивает и смотрит мне за спину.

– Чаю? – спрашивает Энни, поднимая поднос. Я пересаживаюсь со столика в кресло, а она разливает чай по чашкам.

– Миссис Чу, – говорю я, обхватив кружку ладонями и пытаясь согреть внезапно оледеневшие пальцы. – До всех этих слухов вы хоть представляли, где мог быть Эдвард?

Её глаза наполняются слезами. – Мне сказали, что он погиб во время Кровавого шторма, – отвечает она. – Что его придавило обломками и тело оказалось настолько изуродовано, что его невозможно было опознать. Я поверила.

Она делает дрожащий глоток и тяжело вздыхает.

– Не понимаю, как я могла не заметить, что он скрывал от меня такой секрет.

От печали на её лице у меня в животе разливается кислота. Всё внутри отчаянно хочет закричать, что это ложь, что Эдвард жив. Что его несправедливо держали в тюрьме. Что теперь он в безопасности, но скоро ему придётся покинуть Нью-Манхэттен и, вероятно, она больше никогда его не увидит.

Вместо этого я так сильно прикусываю язык, что почти чувствую вкус крови.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Уверена, будь он сейчас здесь, он сказал бы, как сильно вас любит и что никогда не хотел, чтобы всё так вышло.

Миссис Чу опускает глаза.

– А я сказала бы, что тоже его люблю.

Она медленно, почти намеренно делает ещё один глоток.

– Но знаешь, что странно? – задумчиво произносит она. – Мать всегда знает. Даже когда дети думают, что очень ловко хранят свои секреты, мать всё равно знает.

Она не заканчивает мысль. Она подозревает, что ей солгали, но ничего не может с этим сделать. Кого обвинять? Любая попытка возразить принесёт только новые проблемы – и ни одного ответа.

Она склоняет голову и внимательно оглядывает меня, во взгляде появляется что-то проницательное.

– А что ещё вы бы ему сказали? – шепчу я, надеясь, что она понимает то, чего я не могу произнести вслух.

– Что я его прощаю. Что мне жаль, что я подвела его и что из-за меня он не мог выбрать то будущее, которое хотел. Ему не нужно было оставаться и заботиться обо мне, но после смерти отца он решил, что я – его ответственность. – Она тяжело вздыхает. – Я бы сказала ему, что всем сердцем надеюсь: он найдёт то, чего хочет. И что, как бы сильно я ни скучала по нему каждый день до конца жизни, со мной всё будет хорошо. У меня есть сестра, она обо мне позаботится. Я справлюсь.

Она говорит ровно, но с каждым словом я будто вижу, как от неё отслаивается крошечный кусочек души и навсегда уносится ветром.

– Уверена, он был бы благодарен это услышать.

Она протягивает руку. Я беру её, и миссис Чу сжимает мои пальцы.

– Береги себя, Поэт, – говорит она. – И, пожалуйста, иногда заходи ко мне.

У меня сжимается горло. Я и сама не знаю, сколько ещё пробуду здесь, но если останусь в Нью-Манхэттене, обещаю себе выполнить её просьбу.

– Спасибо, что уделили мне время, – говорю я. – Мне пора.

Она отпускает меня, и я выхожу из квартиры одновременно легче и тяжелее, чем пришла. Возможно, это не то завершение, на которое надеялись Эдвард и его мама, но хотя бы немного покоя я им дать смогла.

Я спускаюсь на лифте и выхожу в вестибюль.

И там сталкиваюсь лицом к лицу с отцом.

Глава 47

– Папа? – спрашиваю я. Его глаза расширяются. Он быстро проходит мимо меня и заходит в лифт, из которого я только что вышла. – Папа!

Он яростно жмёт кнопку закрытия дверей, но я втискиваюсь в проём. – Папа! Хватит!

Его лицо каменеет, плечи опускаются. – Здравствуй, Поэт.

– Здравствуй? Здравствуй?! Ты только что пытался от меня сбежать! Я пишу тебе уже несколько недель! Мне нужно с тобой поговорить.

– Сейчас неподходящее время, – говорит он. Двери лифта отскакивают обратно и снова пытаются закрыться на мне.

– Мне всё равно, – отвечаю я. – Либо мы поговорим прямо здесь, в вестибюле, либо пойдём куда-нибудь, где никто не услышит. Но ты поговоришь со мной сейчас же.

Он вздыхает и проводит ладонью по лицу. – Ладно. Только не здесь. – Двери снова раскрываются, и он протискивается мимо меня обратно в вестибюль. – Идём.

Я следую за ним. У стойки он останавливается и отдаёт Сирилу портфель, телефон и часы. – Присмотришь за этим?

– Без проблем, – добродушно отвечает Сирил.

Потом он кивает на меня. – И ты тоже.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чём он, но всё своё я оставила в Эмери.

– У меня нет телефона, – говорю я. Отец прищуривается. И не зря: никто никогда не выходит без своего устройства.

– Идём, – говорит отец, явно решив не комментировать это. Мы выходим наружу. Я бросаю взгляд за угол здания и замечаю Рука, который ждёт меня. Он отталкивается от стены, и его брови сходятся, когда он видит моего отца.

Я быстро машу ему, показывая, что со мной всё нормально и подходить не нужно.

И иду вслед за Грейди Грейвсом.

Мы спускаемся к центральному каналу и несколько минут идём по дорожке вдоль воды. Наконец отец останавливается у скамейки и жестом предлагает мне сесть.

Он устраивается рядом, и какое-то время мы молча смотрим на воду, где изредка проплывают лодки. Мимо проходят несколько людей и приветственно кивают нам.

– Зачем мы пришли сюда? – спрашиваю я, когда он так и не начинает говорить.

– Они слушают всё. Ты это знаешь.

Конечно, знаю.

– Папа, – говорю я. Он вздыхает, опускает голову и сцепляет руки.

– Я знаю, что должен тебе кое-что объяснить, – говорит он. – Просто не знаю, с чего начать.

– Тогда начну я. Как ты узнал? – спрашиваю. – Про Рейна и меня?

– Твой брат сам рассказал. Когда во время шторма случайно понял, кто он, так испугался, что сразу прибежал ко мне. Не знаю, доверял ли он мне настолько, что рассчитывал на защиту, или просто не соображал от страха. Ему было двенадцать, и больше идти было не к кому.

– А про меня?

– Твоя няня. – Я открываю рот, но он поднимает глаза. – Не специально. Просто она плохо умела хранить секреты, а я уже подозревал неладное. Я знал, что у неё есть дочь, которую она от нас скрывала, и примерно догадывался почему. Когда я прижал её вопросами, она проговорилась о том, что видела, как ты кое-что сделала. Она отвела внимание от собственного ребёнка на тебя – и это сработало. Потому что тогда настала моя очередь бояться.

Он вздыхает и снова смотрит на воду.

– Я знал, в чём мой долг. Знал, что должен немедленно сообщить о тебе в Темпестаде, но… не смог. Несколько недель жил с этим знанием, и каждый раз, решив, что сегодня тот день, когда я отдам свою единственную дочь Гасителям, так и не мог заставить себя это сделать.

– Я понимаю, что отцом был далеко не лучшим, но тогда осознал: я действительно сделаю всё, лишь бы они до тебя не добрались. И сделал всё возможное, чтобы сохранить твой секрет.

– Ты приказал убить мою няню, – шепчу я. Он кивает.

– Она была незакрытым хвостом.

Он говорит об этом настолько буднично, что я не могу разобраться в собственных чувствах. Он хотел защитить меня – но ценой, которую я никогда и ни за что не попросила бы заплатить.

– Я бы никогда не попросила тебя делать это ради меня, – говорю я. Он смотрит на меня.

– Знаю. Поэтому я и не собирался, чтобы ты когда-нибудь узнала. Ты всегда была… не такой, как я.

Я понимаю, что он имеет в виду. Я слышала подобное почти каждый день своей жизни. – Мягкая. Слабая. Я знаю.

Его челюсть напрягается, взгляд дрогнул. – Нет. Ты не такая. Думаю, я просто… никогда тебя не понимал, Поэт. Когда в прошлом году ты пошла против меня, я понял, что всё это время совершенно неправильно тебя оценивал. Ты не слабая. У тебя просто другой вид силы. К сожалению для меня, понял я это слишком поздно.

Я теряю дар речи.

– Это почти прозвучало как комплимент, – наконец говорю я. Он сухо усмехается, затем снова оценивающе смотрит на меня.

– Это признание, что я ошибался насчёт тебя, – отвечает он и отводит взгляд.

– Слишком поздно для чего? – спрашиваю я. – Не успел придумать, как мной манипулировать?

Он открывает рот, закрывает его и вздыхает. – Полагаю, да.

Почему этот человек до сих пор умудряется меня удивлять?

– Из-за тебя Грета осталась без матери. Она чуть не умерла.

Он разводит руками. – Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не жалею о сделанном. Это много лет сохраняло тебе жизнь – пока девчонка Робинс не пришла и всё не испортила.

– Моя няня никому бы не сказала. Она любила меня.

– Ей платили за то, чтобы она тебя любила, Поэт. Ты правда думаешь, что, если бы пришлось выбирать, она поставила бы тебя выше собственной дочери?

Я с трудом сглатываю ком, пропитанный горечью сожаления. – Наверное, нет.

Мы оба ненадолго замолкаем, потом я спрашиваю: – А генерал Сол? Почему ты рассказал ей обо мне?

– Потому что начал подозревать, что с тобой происходит что-то ещё. Я замечал, как ты нервничаешь перед штормами. Знал, что ты покидаешь город. С Рейном такого никогда не было. Мне казалось, только ей можно доверять.

– Сначала она ни в чём не признавалась, только велела наблюдать за тобой. Позже сама начала приходить ко мне с вопросами. В конце концов я понял, что она что-то скрывает и, возможно, ты тоже. Тогда она призналась, кто она и кто ты, и сказала, что однажды ей может понадобиться твоя помощь. Она не вечна, а без Призывателя шторма, который будет защищать и питать город энергией, Нью-Манхэттен начнёт рушиться. Я всегда знал, что она важна, но только тогда понял насколько.

Он качает головой и замолкает.

– Мама знает? – спрашиваю я. – Хоть что-нибудь из этого?

Его челюсть напрягается. – Она о многом догадывается, но ради твоей и её безопасности я запретил задавать вопросы. Чем меньше она знает, тем лучше. Иначе станет слишком уязвимой.

– Перед кем?

– Перед канцлерами. Если бы они узнали, кто ты, тебя бы убили. И меня тоже. Если твоя мать останется в неведении, это, возможно, защитит её. Хотя, если честно, я даже в этом не уверен.

– Они нам лгут, – шепчу я. Он поворачивается ко мне, взгляд острый, как нож, поблёскивающий в мутном полумраке.

– Никогда больше такого не произноси.

– Почему? Они солгали про Тьера-Фрайс и Завесу. Солгали, что мы единственные, кто остался. Солгали про… – Я обрываю себя, прежде чем сказать о лекарстве. Не знаю, можно ли доверять ему это. Поделилась ли Сол всеми своими секретами?

– Они лгут о Хранителях, – говорю вместо этого. – Хватают людей наугад. Большинство из них не заражены и никому не причинили вреда.

Отец кивает. – Ты права.

По его тону ясно: он недоговаривает.

Я прищуриваюсь. – Ты что-то знаешь об убийствах?

Он резко переводит на меня взгляд, выдерживает паузу, потом качает головой. – Нет. Конечно нет. – И отворачивается. Я уверена, что он врёт. – Обвиняя кого им вздумается, они добились того, что каждый либо оглядывается через плечо, либо тычет пальцем в соседа.

В его голосе столько усталости, что я поражена.

Кто этот человек, которого, как мне казалось, я знала насквозь?

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты всю жизнь прожила в страхе. Была вынуждена хранить тайну из-за того, на что никак не могла повлиять. Наверное, я так и не понимал, что это значит, пока мишенью не стали мои собственные дети.

– То есть тебе стало не всё равно только тогда, когда это коснулось тебя?

– Да.

Я шумно выдыхаю и качаю головой.

– Вот что я имел в виду, говоря, что ты не такая, как я, Поэт. Ты бы переживала и без этого, верно? Поэтому отказалась убить того мужчину во время посвящения. Я придумал то испытание, чтобы загнать тебя в угол. Мне отчаянно нужно было увидеть, станешь ли ты сопротивляться.

– Я подозревала, что дело было в этом, – шепчу я, чувствуя, как глаза обжигают слёзы. – Все те люди погибли, чтобы ты что-то доказал мне? Или самому себе?

Он смотрит жёстко. – Ты всегда знала, кто я. Я обязан держать этот город в безопасности, а для этого приходится принимать тяжёлые решения. Я не мучаюсь сожалениями.

Я смотрю на отца. Конечно, я всегда знала.

Никто не знает этого лучше меня.

Человек, который меня растил, всегда был именно таким, какой он есть.

– Я хочу видеться с мамой. Хочу, чтобы она была в моей жизни.

Остальное можно не произносить. Мы оба знаем, что будущего у нас с ним нет. В лучшем случае мы придём к неохотному взаимному терпению. Но маму я ему отдать не позволю.

– Не отнимай её у меня. Пожалуйста.

– Я потеряю всё, ради чего работал, – говорит он, уходя от моего вопроса.

– Из-за меня.

– Хочешь, чтобы я сказал обратное? Твой переход в другой Дом. Отказ выйти за Нокса. Всё это посеяло сомнения в том, способен ли я вообще удерживать город под контролем. Если я не смог справиться даже с одной девочкой-подростком…

– Я не девочка, – перебиваю я. – Уже нет.

– Я и это понимаю. И понимаю, что ты принимала свои решения потому, что я отказывался тебя слушать. Ты считаешь, что я не способен признавать ошибки, но это не так.

– Это было не моей виной. И обвинять меня было несправедливо.

Он кивает. – Ты права. Но я хотел только одного – защитить этот город.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: всё это время наши цели были одновременно так похожи и так непохожи. Мне это не нравится. Я не хочу его понимать. Не хочу искать с ним общую почву. Возможно, мы оба желаем безопасности Нью-Манхэттену и любимым людям, но никогда не согласимся в том, как этой безопасности добиться.

– Так что насчёт мамы?

Он выдыхает. – Позвони матери… – Голос у него вдруг ломается, прежде чем он продолжает: – Не знаю, что ждёт меня дальше, но если со мной что-нибудь случится, ты должна будешь о ней позаботиться. Одна она не справится.

Он изучает меня, а я – его.

Что-то заставляет его нервничать.

– Конечно, я буду о ней заботиться, – говорю я, задетая самим предположением, будто могла бы поступить иначе. Не я причиняла ей боль все эти годы. – Это никогда не было под вопросом.

Он ещё долго смотрит на меня, и на лице мелькает что-то похожее на стыд. – Я знаю.

Я поднимаю глаза к небу. Собираются облака. Чешу запястье и тут же отдёргиваю руки друг от друга, заметив взгляд отца.

– Я хочу больше об этом узнать, – тихо говорит он. – Каково это?

Я качаю головой. – Не уверена, что готова обсуждать это с тобой.

– Справедливо.

– Мне пора. Нужно возвращаться в академию.

Я встаю и смотрю сверху вниз на человека, который причинил мне столько боли. На человека, который без колебаний пытался разбить меня на части. Я никогда его не прощу, но, возможно, смогу обрести немного покоя в мысли, что в своей искажённой манере он всё же пытался быть отцом.

Он смотрит на меня, а я не знаю, что ещё сказать.

«Прощай» кажется слишком мало, а «до скорого» было бы ложью.

Поэтому я не говорю ничего.

Просто разворачиваюсь и ухожу.