Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Глава 48

После той ночи расползаются слухи, что Гаррета Дайра лишили звания и выгнали из Гасителей. Видимо, они выяснили, что в ночь нашего проникновения в Темпестаде использовали его ключ-карту.

Мне его жаль? Не особенно.

Тринити время от времени пишет мне, но я игнорирую её сообщения. Она нам больше не нужна, а прощать её я всё равно никогда не собиралась.

По настоянию Ады мы все возвращаемся к обычной жизни и ждём следующего шага. Генри берёт отпуск в Эмери, чтобы вместе с Туманом разрабатывать план поиска исследовательского объекта и доктора Моури. Я хочу увидеть Эдварда и рассказать, как его мама, но пока ещё один визит слишком рискован.

Бруклин обещает передать ему сообщение.

Надеюсь, когда лекарство найдут, Эдвард сможет покинуть Нью-Манхэттен с чистой совестью. Его мама в безопасности, о ней заботятся, и, хотя он будет по ней скучать, свои способности он сможет использовать на благо Тьера-Фрайс. Ему больше не придётся втискиваться в рамки Общества. Может, он наконец найдёт счастье.

Я пишу маме, и наконец она отвечает. Похоже, отец всё-таки разрешил ей снова со мной общаться.

Мы договариваемся пообедать в одном из её любимых дорогих ресторанов. Я надеваю платье из мягкого фиолетового хлопка и кожаную куртку, которая прошла со мной через Тьера-Фрайс. Я поняла, что успела к ней привязаться.

Придя в ресторан, я называю своё имя хостес и вижу, что мама уже сидит за столиком, хмуро глядя в окно. Интересно, о чём она думает и понимает ли хоть что-нибудь из того, что сейчас происходит с отцом.

Его слова снова и снова прокручиваются у меня в голове. Он приказал убить мою няню. Пытался заставить меня причинить вред человеку. Он чудовище.

Думаю, он солгал мне насчёт убийств и того, кто на самом деле за ними стоит.

А главное – правда явно его пугает.

Перед мамой стоит уже пустой бокал вина, и тогда я понимаю: наверное, она нервничает не меньше меня.

Увидев меня, она улыбается. Я знаю, что она действительно рада, но даже плотный макияж не скрывает, насколько усталой она выглядит.

Крепко обняв меня, мама велит заказывать всё, что захочу. Когда подходит официант, она выбирает целую россыпь роскошных закусок на двоих и просит принести остаток бутылки вина, которую уже начала.

– Ну, – говорит она, наклоняясь ко мне. – Рассказывай, как ты.

Видимо, мы негласно решили не обсуждать весь хаос прошлого года. Мне это не очень нравится, но портить этот момент тоже не хочется, поэтому я подыгрываю. Она задаёт тысячу вопросов об учёбе, подготовке кадетов, Домино и Джорни. Но больше всего – о Руке. Какие бы сомнения ни вызывал у неё мой роман с Солитьюдом, любопытство явно сильнее. И я ценю хотя бы попытку его принять. Честно говоря, это уже больше, чем я ожидала.

– Он хорошо к тебе относится? – спрашивает она, хрустя салатом. – Ты такая молодая, и я за тебя переживаю.

– Хорошо, – отвечаю я. – Он совсем не похож на папу. Обещаю.

Она кивает, глаза блестят. – Я и сама это почувствовала в тот день, когда застала вас в пентхаусе. Мне вообще стоит знать, что вы на самом деле там делали?

– Наверное, нет, – отвечаю я. – Но причина была моя, не его.

Она проницательно смотрит на меня. Отец считает её беспомощной, и, возможно, я тоже слишком часто так думала. Но мама сильнее, чем мы привыкли считать. Иначе она бы просто не пережила этот брак.

Отец попросил меня заботиться о ней, и я действительно защищала бы её ценой собственной жизни. Раньше я думала, что смогу уйти вместе с Руком и Эдвардом… но после разговора с отцом мне тревожно. Что будет с мамой без него?

– Просто береги сердце и себя, – говорит она. – Я хочу, чтобы у тебя всё сложилось лучше, чем у меня. Ты этого заслуживаешь.

Её голос опускается до шёпота, и она тянется через стол, сжимая мою руку.

– Спасибо, мам.

И в этот момент я понимаю: я никогда не смогу её оставить.

Я бы не смогла с этим жить.

Если Рук найдёт лекарство, он уйдёт из Нью-Манхэттена.

Он хочет, чтобы я ушла с ним, и я много раз представляла это.

Но будет отец рядом или нет – маму я бросить не могу.

Она улыбается мне, а я чувствую, как моя собственная улыбка дрожит и крошится по краям под тяжестью вины и противоречий.

И снова я понятия не имею, что всё это значит для моего будущего.

Глава 49

Примерно в полдень следующей недели всех срочно вызывают в столовую. Мы приходим вместе с Руком и видим декана Уизерс у передней стены, а за её спиной висят огромные портреты канцлеров и генерала Сол.

Мы садимся, переглядываясь с остальными. Что происходит?

В углу я замечаю нескольких третьекурсников из Дома Асале. Они сбились тесной группой, опустив головы, а некоторые явно плакали.

В животе собираются холодные иголки дурного предчувствия.

Декан Уизерс хлопает в ладоши, привлекая внимание, и в этот момент я замечаю Домино и Джорни, входящих вместе с Каллоуэем и Скайлар. Они садятся на другом конце зала. Я машу им, Домино вопросительно склоняет голову, но я лишь качаю своей. Я тоже понятия не имею, что происходит.

– Студенты! – перекрикивает шум декан Уизерс, пока все наконец не затихают. – С сожалением сообщаю, что сегодня мы собрали вас из-за трагической новости.

По залу прокатывается шёпот.

– Прошлой ночью мы потеряли студента Дома Асале, – говорит она. – Тело нашли сегодня утром на площади прямо перед академией.

Тревога сменяется шоком.

Студенты Асале плачут ещё сильнее, поддерживая друг друга.

Декан Уизерс называет имя погибшего. Я не знала этого человека лично, но сердце всё равно сжимается от боли.

Дав нам немного времени осознать услышанное, декан снова говорит: – Единственное оружие против этого насилия – бдительность. Мы обязаны сделать всё возможное, чтобы находить заражённых, иначе станет только хуже.

Она сцепляет руки, и в зал один за другим входят Гасители и офицеры Патруля – все со станнерами. Их десятки. По позвоночнику ползёт новая полоса тревоги, и мы с Руком переглядываемся.

– Сегодня каждый пройдёт проверку, – объявляет она. – Здесь, в Эмери, и по всему городу. Каждый житель Нью-Манхэттена должен быть протестирован. Только так мы сможем остановить продолжающуюся бойню.

Ряд патрульных перекрывает единственный выход, а в моей голове уже воют тревожные сирены. Я вспоминаю странные слова отца об убийствах и снова задаюсь вопросом, что происходит на самом деле.

– Никто не покинет этот зал, пока не сдаст анализ крови, – говорит декан Уизерс. Несколько Гасителей демонстративно поднимают знакомые мне приборы. Но я готова поспорить, что настоящего Хранителя здесь нет ни одного. Я слышала слишком много историй о ложных обвинениях, чтобы верить в честность этой проверки.

Я слежу за работой Гасителей и каждый раз облегчённо выдыхаю, когда прибор пищит и загорается зелёным.

Так проходит несколько минут. Напряжение сгущается. Никто не разговаривает и почти не двигается, и тишина становится невыносимой.

Потом кто-то впервые начинает кричать.

– Нет! Нет! Я не заражена! – раздаётся голос.

Начинается суматоха, и одного из студентов силой вытаскивают с места.

Зрение расплывается, когда я понимаю, что это Джорни.

– Нет! – кричу я, вскакивая.

Патрульный тут же оказывается рядом и вжимает приклад станнера мне в живот. Я складываюсь пополам, судорожно хватая воздух. Рук вскакивает, и патрульный мгновенно разворачивает оружие ему в грудь.

– Сядь, – рычит он. – Или выстрелю.

Джорни уже тащат прочь за руки. Она брыкается и вырывается.

– Джорни! – выдыхаю я. В прошлом году она уже сдавала этот анализ. Я знаю, что она не Хранитель.

Домино тоже поднялась и пытается добраться до Джорни, но её удерживают двое огромных патрульных. Вокруг Джорни смыкается ещё больше офицеров, пока она кричит и отбивается.

Скайлар рыдает, обхватив себя руками.

Я снова тянусь к Джорни, но меня отталкивают. Рук успевает схватить меня за талию, когда я валюсь назад на него. Я плачу. Слёзы текут по щекам, пока он держит меня, а крики Джорни наполняют зал.

– Мы её вернём, – яростно шепчет он, поглаживая мою руку. – Туман её вытащит. Обещаю. – Он повторяет это снова и снова, пока я дрожу. Домино падает обратно на стул и опускает голову на стол; Каллоуэй склоняется к ней, пытаясь утешить. Я хочу подойти, но Патруль перекрыл все проходы. Даже отсюда видно, как сильно трясутся её плечи.

– Джорни, – шепчу я, когда её уводят, а Гасители продолжают проверку. Забирают ещё двоих: незнакомого мне студента из Дома Тера и Саммер Астер из Фиамы.

Оба кричат, сопротивляются, отрицают обвинение. В глазах снова жжёт от слёз, пока их вырывают с мест и тащат прочь, а крики эхом отражаются от стен. Воздух становится таким плотным, что кажется, вот-вот расколется пополам и вместе с ним на острые куски разлетятся пол, стены и потолок.

Рук по-прежнему крепко обнимает меня, и я прижимаюсь к нему, утыкаясь лицом в изгиб его шеи.

– Нет! – всё ещё кричит Саммер. – Я не заражена! Хватит! Не забирайте меня!

Это самый страшный звук, который я когда-либо слышала. Я почти уверена, что она невиновна, и при этом совершенно ничего, блядь, не могу сделать. Её уносят, крики постепенно затихают, пока в воздухе не остаётся лишь отголосок паники.

– Небеса, – шепчу я. – Что мы будем делать? Что с Джорни?

– Мы её вернём, – обещает Рук. – Обязательно вернём.

Может, если повторить это достаточно много раз, слова однажды станут правдой.

Шёпот в зале меняется, и я поднимаю голову. В дверях появилась генерал Сол в сопровождении Круговой гвардии. Она обводит студентов Эмери холодным взглядом.

К ней как раз тащат ещё одну девушку из Дома Ария. Та уже перестала сопротивляться. Она тихо рыдает, колени подгибаются.

– В Темпестаде, – говорит Сол без всяких эмоций. – С ней разберутся, как с остальными.

Потом она проходит вперёд и начинает о чём-то говорить с деканом Уизерс. Я бы отдала что угодно, чтобы их услышать. Хочу спросить, что происходит. Как она может позволять всему этому случаться?

Проверка продолжается. Ещё кого-то вытаскивают с места. Новые крики. Новые протесты. Они просто выбирают людей наугад? Я знаю, что Джорни не заражена.

Я узнаю бывшего напарника Дайра, лейтенанта Картера. Он подходит к нашему столу и идёт вдоль ряда, хватая каждого за руку. Каждый раз, когда загорается зелёный свет, я чуть не падаю в обморок от того, сколько времени не дышу.

Картер останавливается перед нами с Руком. В его ледяных голубых глазах – одна злоба. – Сядь на своё место, – говорит он мне.

Я киваю и слезаю с колен Рука. – Обязательно опять? Меня уже дважды проверяли.

Я смотрю на генерала Сол. Она наблюдает за нами, но лицо остаётся непроницаемым. Где она была всё это время? Почему не останавливает происходящее?

Картер не отвечает. Он хватает меня за руку и прокалывает палец. Я морщусь от резкой вспышки боли и задерживаю дыхание.

Дважды мне удавалось обмануть прибор, но сейчас я уверена, что они хватают людей наугад. Если решат объявить меня заражённой, никакой тест меня не спасёт.

Я снова смотрю на генерала Сол. Она стоит, уперев руки в бока и чуть наклонившись вперёд. Меня снова собираются осудить? Тогда зачем было столько возни, чтобы оправдать меня, если теперь они просто обвинят снова?

Прибор гудит и щёлкает – затем загорается зелёный.

Картер отпускает мою руку, и я покачиваюсь на стуле, одуревшая от облегчения и одновременно больная от тысячи спутанных чувств.

Я даже не замечаю, что он уже схватил Рука за запястье.

Прибор гудит, выполняя проверку.

Я смотрю на него, вдруг словно выпадая из происходящего.

Будто зависаю над собственным телом.

Будто превращаюсь в дыхание и атомы, и ничто больше не держит меня вместе.

Прибор запинается, пищит – и издаёт пронзительный сигнал. Свет вспыхивает красным.

Глава 50

Кажется, я кричу. В горле горит что-то, одновременно похожее на вой, стон и осколки стекла, раздирающие всё изнутри.

Только не Рук.

Только не он тоже.

Он замирает. Лейтенант Картер замирает. Кажется, весь зал останавливается. Мир вокруг замедляется: Картер хмурится, потом его глаза расширяются.

– Остановить его! – раздаётся голос – такой далёкий и при этом до боли знакомый. Генерал Сол идёт к нам, длинными шагами пересекая зал. – Гвардия! – кричит она. – Арестовать его!

Рук реагирует мгновенно. Вскакивает и толкает Картера в грудь. Тот отшатывается, а Рук запрыгивает на стол.

– Рук! – кричу я. Он несётся по столешнице, перепрыгивая с одного стола на другой, и зал взрывается хаосом. Люди вопят и шарахаются в стороны.

– Остановить его! – кричит генерал Сол. – Не дайте ему сбежать!

Несколько патрульных смыкаются вокруг него со всех сторон. Гасители бросаются наперерез, а сзади приближается Круговая гвардия генерала. Все пытаются перекрыть ему путь.

Раздаётся выстрел. Луч Искры несётся к Руку, и только тогда я наконец прихожу в себя.

– Пригнись! – кричу так громко, что у меня болят уши. Рук падает на стол в тот самый момент, когда заряд пролетает над ним и врезается в стену, взрывая её дождём штукатурки и кирпича.

Ещё крики. Ещё вопли.

Я вскакиваю.

– Оставьте его в покое!

Рук спрыгивает со стола, приземляется на пол и бросается к выходу, который всё ещё перекрывают патрульные. Прежде чем кто-то успевает выстрелить снова, он врезается в одного из них. Мужчину отбрасывает в дверную раму – и тут на Рука наваливаются ещё трое.

Они бьют его, хватают, пытаются заломить руки, пока Рук яростно отбивается. Ударом головы он отбрасывает одну из гвардейцев – та хватается за окровавленный нос. Другой воет от боли, прижимая руки к животу.

– Остановите его! – снова кричит генерал, теперь ещё громче. – Если он уйдёт, вы все покойники!

Что она делает? Это спектакль? Она нас предала? Зачем было звать нас обратно в город, если всё должно было закончиться этим? Я настолько растеряна, что голова кажется набитой мокрыми тряпками и закопанной в песок.

– Рук! Беги! – ору я. Пытаясь отвлечь их, я толкаю патрульных и Гасителей, понимая, что ещё немного – и получу заряд станнера прямо в грудь.

Посреди хаоса Рук ни на секунду не перестаёт драться.

Сейчас их четверо против одного, но они понятия не имеют, с кем связались.

Рук, наверное, и одной рукой бы с ними справился.

И теперь я понимаю, зачем Саммит Атира так тренировал своих детей. Тот бой в Завесе обретает новый смысл: в каждом ударе и каждом блоке Рука живёт любовь отца, передавшего сыну всё, что знал сам.

Рядом появляется Домино. Мы сбиваем гвардейцев с ног, уворачиваемся от выстрелов и лезем под руки всем, кому можем. Проходы забиты людьми, и я почти перестаю понимать, где верх, а где низ.

В какой-то момент я теряю Рука из виду.

Наконец нахожу. Двое бойцов Круговой гвардии удерживают его: один заламывает руки за спину, второй уже достаёт наручники.

Я не могу позволить им его арестовать. Что-то подсказывает: если они уведут Рука, я больше никогда его не увижу.

Я прорываюсь сквозь стену людей и с разбега всем телом врезаюсь в одного из гвардейцев. Его отбрасывает на стол. Рук не теряет ни секунды и бьёт второго в лицо.

И вот мы уже дерёмся все вместе – руки и ноги мелькают во все стороны.

– Рук! Тебе нужно уходить! – кричу я. Его швыряют в стену, гвардеец идёт к нему. Я разбегаюсь, прыгаю мужчине на спину и обхватываю его шею руками, пытаясь пережать дыхание.

– Поэт! – кричит Рук.

– Уходи отсюда! Беги!

– Я тебя не брошу!

Гвардеец подо мной мечется, пытаясь сбросить меня со спины, размахивает руками и крутится на месте. Одной рукой он сжимает мои запястья так сильно, будто кости вот-вот рассыплются в пыль.

– Рук! Пожалуйста! – Я плачу. – Беги!

Щёки мокрые от слёз и пота, на губах солёный вкус.

Он должен уйти. Должен бежать.

По его лицу проходит мучительная боль. Черты обмякают, глаза блестят.

Мы смотрим друг на друга бесконечно долгое мгновение. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, вижу ли его в последний раз. Но мне нужно, чтобы он спас себя.

– Сейчас! – приказываю я. – Уходи!

Ещё секунда сомнений, ещё один долгий взгляд – и он разворачивается и срывается с места.

Руки и ноги работают как поршни: он бежит, спасая собственную жизнь.

Я смотрю ему вслед, всё ещё цепляясь за мужчину подо мной.

Через мгновение слышу новые шаги и крики. Кто-то хватает меня и сдёргивает со спины гвардейца. Остальные бросаются за Руком, а мне остаётся только надеяться.

Вдруг меня разворачивают лицом к передней части зала, где стоит генерал Сол.

– Что вы сделали?! – кричу я. – Что вы наделали?!

Генерал Сол отвечает ледяным взглядом: губы сжаты, глаза тусклые. Я не понимаю, на чьей она стороне, но всё сильнее уверена, что никогда не была на нашей. Она небрежно машет рукой. – Кто-нибудь займитесь ею. У неё истерика.

Кто-то хватает меня за запястья и тащит к передней части столовой.

Я полностью немею.

Сердце превращается в жидкость и растекается между рёбрами.

Живот сводит, за глазом пульсирует острая боль в такт сердцу.

Душа опустошается, вытекая через ступни.

Холодная сталь наручников смыкается вокруг запястий.

Я ничего не чувствую. Я – ничто.

И меня уводят.

Перевод выполнен каналом https://t.me/mousebookagency

Глава 51

Эту ночь я провожу в камере предварительного заключения за воспрепятствование расследованию Гасителей.

После нескольких угроз и напоминаний больше никогда ничего подобного не устраивать меня отпускают. В целом я отделалась легко. Не знаю, почему мне заодно не предъявили обвинение в том, что я Хранитель, но, вероятно, всё упирается в мой прошлый суд. Если теперь они откажутся от собственного решения, возникнет слишком много вопросов. К тому же им пришлось бы признать, что они ошиблись.

В сопровождении двух патрульных меня возвращают в Эмери, где встречает декан Уизерс.

– С возвращением, – говорит она, фыркнув. – Как прошла ночь?

– Просто великолепно. Спасибо, что спросили.

В ответ она только прищуривается.

– Отпустите её, – говорит она патрульным. – Думаю, урок она усвоила.

Ничего подобного, но пусть все так думают. Я бы ещё тысячу раз вступилась за Рука, какими бы ни были последствия. Единственное, о чём жалею, – что не смогла сделать того же ради Джорни.

Всю прошлую ночь на койке перед глазами стояли только их лица: Джорни, когда её тащили прочь, и Рука – полный мучительного сожаления миг перед тем, как он убежал. Я знаю, он не хотел меня оставлять. У него просто не было выбора.

И генерал Сол. Вчера она была там. Приказала своей гвардии арестовать Рука. Угрожала им, если он уйдёт. Почему? Что происходит? Мне нужно с ней поговорить, но понятия не имею как. Всё сильнее кажется, что мы угодили в ловушку, но я даже не понимаю, где она начинается и чем заканчивается.

Я иду за деканом в главный холл. Повсюду стоят небольшие группы и тихо переговариваются. Наверняка у каждого есть знакомый, которого вчера забрали. Игнорировать проблему становится всё труднее, когда она сама стучится в твою дверь, переворачивает мебель и заливает кровью ковёр. Я знаю это лучше многих.

Среди студентов я замечаю не меньше двух десятков патрульных и примерно вдвое меньше Гасителей, расставленных по периметру зала.

Мы окружены.

За нами постоянно следят.

Интересно, сколько людей вступило в E-squad после того, как Щит распахнул двери для любого жителя Нью-Манхэттена. Говорят, число огромное. Так много людей жаждут раздавать эту больную разновидность «правосудия». Но если слишком долго держать человека бессильным, он сделает что угодно, лишь бы вырезать себе место в мире. Даже станет поддерживать систему, которая заставляла его страдать.

Если бы они только понимали: расположения Щита им никогда по-настоящему не заслужить. Как только они перестанут быть полезными, их выбросят. Или сделают что-нибудь похуже.

Я смотрю в высокие окна, уже в миллионный раз гадая, куда делся Рук. Я даже не знаю, удалось ли ему сбежать. Его могли схватить. Он уже может сидеть в камере, подвергаясь неизвестно чему.

Возможно, он уже мёртв.

Если повезло, он где-то прячется. Если кто и умеет позаботиться о себе в бегах, так это Рук.

На дальнем конце холла вокруг большого встроенного в стену экрана собралась толпа. Идёт выпуск новостей, и на экране появляется лицо Рука.

Я сразу иду ближе.

«Опасный преступник».

«На свободе».

«Сообщайте о любых подозрительных наблюдениях».

Я выдыхаю со смешанным облегчением и прижимаю ладонь к горлу. Он где-то там. Его пока не поймали. Значит, он ещё жив.

Ладонь опускается на грудь, пока я пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Меня трясёт от тревоги. После бессонной ночи нервы натянуты до предела.

Рук наверняка затаился в одном из туннелей. Нужно передать сообщение Туману. Может, они смогут ему помочь.

И тут мне приходит в голову другая мысль.

От неё меня начинает трясти ещё сильнее.

А что, если он вообще ушёл из города? Может, решил, что всё это того не стоит.

Что я того не стою.

Может, он уже возвращается домой – туда, где ему место и где он будет в безопасности.

Я бы не стала его винить. Я хочу, чтобы он был счастлив. Но меня одновременно тянет вырвать.

Я вспоминаю его лицо перед тем, как он убежал.

Раскаяние. Горе.

Неужели это и правда было прощание?

Вдруг дыхание становится тяжёлым, как свинец, и я пошатываюсь.

– Поэт! – раздаётся тихий голос, и кто-то поддерживает меня за локоть. Это Домино. Она обнимает меня, и я обхватываю её руками. Мы стоим, цепляясь друг за друга, обе дрожим.

– Джорни, – шепчу я. – Мне так жаль.

Я и сама не знаю, за что именно извиняюсь, но кажется, кто-то должен попросить прощения за всё это.

– Знаю, – говорит она. – Я… не…

Я беру её за руку и сжимаю. – Мы её вытащим, – обещаю, понижая голос. – Всё это неправда. Она не…

– Она не заражена, – твёрдо говорит Домино.

– Всё хорошо, – шепчу я. – Всё будет хорошо.

Я не уверена, что сама в это верю, но произнести слова всё равно приятно.

– А Рук? – спрашивает Домино.

– Мы его найдём. – Я говорю твёрдо, пытаясь поверить и в это.

Домино наклоняется ближе. – Ты там была просто охренительно крутой. Как ты дралась и дала ему шанс сбежать – это было невероятно.

Я выдавливаю сквозь слёзы улыбку и смеюсь. – Он сделал бы для меня то же самое. Жаль только, что я не смогла помочь Джорни.

Домино качает головой. – Даже не начинай. Это не твоя вина.

Новости всё ещё идут, и теперь на экране появляется уже моё лицо.

– Поэт Грейвс, дочь Сциона Грейвса, как известно, связана с Солитьюдом…

Диктор продолжает, пересказывая почти всю мою историю. Мой переход в Арию. Обвинение. Побег, суд и последующее освобождение. Она говорит о том, что моё незаконное заключение всколыхнуло общественное мнение.

В ответ Щит обещает больше прозрачности, в том числе надлежащую процедуру и суд для каждого, кто попадёт в руки Гасителей. Звучит обнадёживающе, но я почти уверена, что это всё чушь собачья.

Я замечаю, что несколько человек начинают коситься на меня. Все видели, что я сделала. Неужели кто-то мог удивиться, что я помогла Руку сбежать? Разве что он Солитьюд. Его и раньше не хотели здесь видеть. Они знают его больше года, и он ни разу не дал им реального повода не доверять ему, но всё равно ненавидят.

А теперь они считают, что он заражён. Что он скрывается где-то, готовясь отомстить, или вот-вот потеряет рассудок и набросится на кого-нибудь.

Некоторые люди выступают в защиту Хранителей, но на Солитьюда это сочувствие по-прежнему не распространяется.

Голос из новостной трансляции разносится по залу.

– Капитан Патруля Бенджамин Смайт предполагает, что именно Солитьюд ответственен за многочисленные убийства, уже несколько месяцев терроризирующие Нью-Манхэттен.

Сердце начинает колотиться быстрее, желудок проваливается, когда все поворачиваются ко мне.

Домино отстраняется после наших объятий, и у меня что-то ломается внутри от выражения её лица. – Рук? – спрашивает она, качая головой. – Не может быть.

И тут я замечаю в толпе Тринити, а потом Нокса. При виде его кроваво-красной футболки меня мутит. Ну конечно: стоило появиться возможности вступить в Гасители – и он ею воспользовался. Всё ради того, чтобы и дальше наслаждаться своей мелочной жестокостью.

Эти люди, с которыми я выросла.

Которые когда-то знали меня лучше всех.

Теперь они смотрят на меня с яростью, отвращением и ужасом. Когда-то я по-своему любила их обоих. И они любили меня. Но теперь нас разделили их ненависть, недоверие и целая куча грёбаной лжи.

Мне никак не удаётся наполнить лёгкие воздухом, когда Нокс подходит ближе.

– Ты, – шипит он, указывая на экран. – Ты отвергла меня ради этого животного. Я с самого первого дня говорил вам, что от него будут одни проблемы! – Он обращается ко всему залу, повышая голос. – Вы запрещали мне его обзывать. Защищали его, а он всё это время был здесь только затем, чтобы нас убивать!

– Это ложь! – кричу я. – Они врут!

Нокс фыркает и качает головой. – Не могу поверить, какая же ты жалкая.

– Да заткнись ты нахрен, – говорит Домино, вставая передо мной. – Оставь её в покое. Единственный жалкий здесь – ты.

И только тогда я снова начинаю дышать.

Она меня не бросает?

Нокс может думать и говорить всё, что захочет. Он больше не способен меня ранить. Но без Домино я бы не справилась.

– Пойдём, – говорит она, разворачивая меня. Толпа расступается, пропуская нас, пока дорогу не преграждает Тринити.

– Ты знала? – спрашивает она, широко распахнув обвиняющие глаза.

Небеса, как же я, мать её, ненавижу.

Я ненавижу каждого в этом зале, кто сейчас стоит и осуждает нас с Руком. И ненавижу Тринити за то, что она разрушила мою способность доверять людям.

На одно короткое мгновение я усомнилась даже в Домино – и за это ненавижу уже себя.

Хотя она всегда была лучше всех, кто находится в этом зале.

– Не ту из нас обвинила, да? – с издёвкой бросаю я Тринити. – Хотя ты, видимо, предаёшь только тех, кто был рядом с тобой каждый грёбаный день твоей жизни.

Она отшатывается, будто я её ударила. Будто действительно считала, что между нами всё в порядке. Я вижу, как меняется её лицо, и мне не должно быть так приятно причинять ей боль. Я не хочу становиться таким человеком.

– Ты ведь не правда думала, что я смогу тебя простить?

Тринити моргает, и её глаза наполняются слезами. Она вскидывает подбородок. Мне хочется рассказать ей правду. Что я просто пыталась её использовать, но она оказалась настолько незначительной, что все усилия были напрасны. Хочется сказать, что я была там в ночь, когда мы освободили Эдварда. Что именно я вырубила её.

Но у меня даже нет сил тратить на неё энергию.

Она не имеет значения. Сейчас важно только найти Джорни и Рука.

Может быть, однажды мне выпадет шанс рассказать ей всё.

Может быть, я тоже разобью ей сердце. Но сейчас просто прохожу мимо.

Домино берёт меня за руку, и мы идём по пустым коридорам. – Пойдём ко мне, – говорит она. – Хорошо? Я не хочу оставаться одна и не думаю, что тебе сейчас тоже стоит.

Мы заходим в комнату, которую она делит с Джорни, смотрим на её угол, а потом друг на друга. Домино резко втягивает воздух, поднимает подбородок, подводит меня к кровати и мягко давит на плечи. – Она бы хотела, чтобы мы держались вместе.

Я не могу заставить себя ничего ответить. Я будто онемела. Внутри всё полностью сломано.

– Я принесу твои вещи, – говорит Домино и исчезает прежде, чем я успеваю возразить.

Я ложусь, подтягиваю ноги и подкладываю ладони под голову. Прошлой ночью в камере я почти не спала, и веки быстро тяжелеют. Проходит, наверное, всего несколько минут, прежде чем я чувствую лёгкое прикосновение к щеке.

Я открываю глаза и вижу, как Домино укладывает Тедди мне в руки.

– Спасибо, – говорю я, прижимая игрушку к груди. – Не знаю, что бы я без тебя делала.

Она мягко улыбается, опускается на пол и прислоняется головой к кровати.

– Я когда-нибудь рассказывала тебе о своей сестре-близняшке? – спрашивает она.

Я моргаю, не ожидая такого вопроса. – У тебя есть близняшка?

Она улыбается, но улыбка получается печальной, уголки губ опускаются. – Селеста. У неё был учитель истории, который её недолюбливал. В основном потому, что она никогда не принимала на веру всё, что ей говорили. Ей всегда хотелось знать, почему всё должно быть именно так. Она не понимала, почему одни из нас – винтики, а другие – Общество. Иногда её вопросы ставили людей в неудобное положение, хотя она всего лишь говорила правду. В этом она немного напоминала Джорни.

– В общем, она была уверена, что учитель к ней придирается и что, как бы хорошо она ни отвечала, он всё равно поставит оценку ниже заслуженной. Поэтому она уговорила меня поменяться с ней местами на важном экзамене. Я считала идею ужасной, но Селеста умела убеждать меня делать всё, что ей хотелось.

Она тихо смеётся, и я невольно улыбаюсь.

– И я согласилась. Написала экзамен и точно знала, что ответила правильно на всё, но учитель поставил мне едва проходной балл. Селеста рассказала всем, что мы сделали, и сначала нам здорово влетело за обман – и это, наверное, было справедливо. Но ведь неправ был именно учитель! Селеста просто защищалась.

– Согласна, – говорю я.

– В итоге учителя наказали за фаворитизм, и мы доказали свою правоту. Только Селеста всё равно не перестала задавать неудобные вопросы. И это очень многим не нравилось.

Она замолкает, и я не могу не заметить, что о Селесте она всё время говорит в прошедшем времени.

– А где она сейчас? – осторожно спрашиваю я.

Домино моргает и вытирает уголок глаза. – Несколько лет назад её убили во время нападения Солитьюдов, – шепчет она. – Она возвращалась от подруги, было уже поздно, и… – Голос обрывается.

– Небеса… – шепчу я. – Мне так жаль.

– Я скучаю по ней каждый день.

– Конечно, – говорю я и тянусь вниз, чтобы сжать её руку. Через секунду добавляю: – Рук никого не убивал.

– Я знаю, – отвечает она. – Я рассказала эту историю не поэтому. Я хотела сказать, что люди судят других, совершенно их не понимая. Достаточно одного взгляда – и они уже составляют полностью ошибочное мнение. Моя сестра умела отталкивать людей при первой встрече, и они тут же решали, что она не стоит того, чтобы узнать её получше. Но они ошибались. Если бы остановились хоть на минуту, увидели бы, какое у неё было чистое сердце. И Рука все тоже осудили несправедливо.

Я тяжело выдыхаю. – Мне жаль, – говорю я. – С ней поступили несправедливо.

– Благодаря ей я научилась всегда давать людям шанс. – Домино тихо смеётся.

– Что смешного?

– Джорни, – отвечает она. – Мы ведь тоже примерно так и подружились. Нам было десять, и я столкнула её с лазалки, потому что решила, будто она стащила моё печенье с подноса.

Я смеюсь. – Да ладно!

Она хихикает. – Правда. А она сразу меня простила. Её тоже постоянно судят. Ей пришлось нелегко.

– Признаюсь, поначалу её вопросы и меня выбивали из колеи.

– Знаю, с ней иногда бывает непросто, но сердце у неё всегда на правильном месте.