Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"
Автор книги: Ниша Дж. Тули
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)
Глава 3
Фишер скрывается в палатке, полог падает за его спиной. Больше никто не произносит ни слова, пока к нам не подходят парень и девушка примерно нашего возраста.
– Куда их? – спрашивает один у Каллиопы.
– Двенадцатая жилая палатка пустует, – отвечает она. – Поставьте охрану. Не хочу, чтобы они шатались где попало.
Каллиопа на секунду задерживает взгляд на Руке, затем разворачивается и входит в палатку Фишера, даже не оглянувшись.
– Всегда рад тебя видеть, Кал! – кричит Рук ей вслед, и вокруг раздаются смешки.
– Рук, – обращается к нему один из наших новоиспечённых конвоиров. Высокий, худощавый, с рыжевато-коричневой кожей и чёрными волосами, заплетёнными вдоль головы аккуратными рядами. На нём кожаная безрукавка, открывающая густо татуированные руки.
– Как ты, Коул? – спрашивает Рук.
Коул улыбается.
– Не жалуюсь.
– Сафира, – говорит Рук девушке.
– Классные волосы.
Я смотрю на её каре, выкрашенное в серебряный с фиолетовыми прядями, и вынуждена согласиться.
Сафира встряхивает кончиками волос. – Решила попробовать что-нибудь новое.
Мой взгляд мечется между ними. Почему Рук знает столько людей, которые собираются нас запереть?
– Она похожа на Сливку, – ворчит Коул, глядя на Сафиру.
– Прекрати! Я мило выгляжу. – Потом её взгляд падает на меня, явно отмечая мои собственные фиолетовые волосы, спутанными прядями лежащие по спине. – Правда же, новенькая?
Она и правда милая: маленький нос, полные губы, большие карие глаза.
– Конечно, – отвечаю я. Сафира довольно вскидывает подбородок и показывает Коулу язык. – А кто-нибудь объяснит, что значит «Сливка»? Меня все так называют.
Сафира отмахивается, будто ничего важного.
– «Сливки общества». Старое выражение времён Эпохи Потепления – так называли богачей.
– А-а, – говорю я.
– Не знаю, кто первым сократил до «Сливок», – продолжает она, пожимая плечами.
– Вы так называете всех из Нью-Манхэттена?
– Ага, – отвечает Сафира.
– Но не все в городе богатые.
– А. Ну…
– Зато ты богатая, – говорит Коул, указывая на меня. – По голосу слышно.
– Да, – выдыхаю я с раздражением, чувствуя, как Рук изо всех сил сдерживает смех. – Мне уже говорили.
– Смотрю, опять влип, – говорит Коул Руку. – Что нового?
– Не люблю скучать, – отвечает тот, пожимая плечами и тут же морщась, когда тянет раненый бок. – Наши рюкзаки принесёте?
– Разумеется, Ваше Величество, – говорит Сафира. – Всё устроим.
Рук фыркает от смеха и тут же морщится.
Весь этот разговор настолько не вяжется с обстановкой, что я просто таращусь на него. Он шутит с людьми, которые держат нас в плену, и я не понимаю, должно это меня успокаивать или пугать ещё сильнее.
Мы идём за Коулом и Сафирой через лагерь, мимо палаток, зданий и десятков людей, среди которых немало детей. Они глазеют на меня с огромными глазами и раскрытыми ртами, пока взрослые не отгоняют их, сами одаривая меня недоверчивыми взглядами. Хочется сказать, что я никому не желаю зла. Что я потерялась, осталась одна и хочу домой. Но вряд ли кому-то здесь есть до этого дело.
Нас приводят в другую часть лагеря, где несколько небольших палаток стоят кругом. Здесь тише, нет той тёплой общности, что царила на главной поляне.
Коул подводит нас к палатке и поднимает полог.
– Заходите. Ваш замок на ночь – или сколько там командир будет мериться членом.
Двенадцатая жилая палатка оказывается круглой, внутри три узкие кровати. Одеяла выглядят колючими, но одного вида подушки и матраса достаточно, чтобы я вспомнила: мои конечности ощущаются так, будто налиты камнем.
– Выбирайте любую, – говорит Сафира, заходя следом. – Здесь будете только вы двое. Настоящие королевские покои.
– Почему здесь пусто? – спрашивает Рук, оглядывая тесное пространство. Между кроватями едва ли фут, так что протискиваться приходится боком.
Коул склоняет голову. – Несколько месяцев назад… – Он обрывается, смотрит на меня, потом снова на Рука. – Обычная история.
– Понял, – отвечает Рук. – Соболезную.
Коул пожимает плечами и разводит руками в жесте «что поделать», пока я перевожу взгляд с одного на другого, пытаясь понять, о чём они говорят.
– Мы найдём ваши рюкзаки и сразу пришлём еду. Следующие несколько часов вас сторожит Сафира. – Он подмигивает мне. – Не бойся. Она не кусается. Почти.
После этого зловещего заявления они оба выскальзывают из палатки.
Я слышу, как снаружи они с кем-то разговаривают, а затем полог снова откидывается, и внутрь входит Уэсс с медицинским набором. Она настороженно смотрит на меня и обращается к Руку.
– Дай проверю повязки.
Рук поднимает рубашку, а она начинает ощупывать и осматривать его, прикусив язык от сосредоточенности.
– Похоже, жить будешь.
– Спасибо, Уэсс, – искренне говорит он.
– Не благодари, – отвечает она, обматывая его свежими бинтами. – Кал велела сохранить тебе жизнь. Да и мне совсем не хочется переходить дорогу верховному командиру.
Рук поджимает губы.
Верховный командир. То есть верховный командир Атира.
Кто-то из его родителей? Или хотя бы родственник.
Пока Уэсс заканчивает, меня накрывает волна головокружения, и я опускаюсь на кровать. Место на голове болезненное при прикосновении; на пальцах я чувствую подсыхающую корочку от пореза – значит, в какой-то момент кровь всё-таки шла.
– Её тоже можешь осмотреть? – спрашивает Рук.
Уэсс бросает на меня недоверчивый взгляд.
– Нет, – твёрдо отвечает она. – Сливок я не лечу.
– Уэсс, – одёргивает её Рук. – Не надо так. Поэт ничего плохого не сделала.
Уэсс начинает собирать вещи, избегая моего взгляда.
– Могу оставить вам кое-какие принадлежности.
Челюсть Рука напрягается; видно, что он хочет спорить, но плечи опускаются. – Ладно.
Уэсс кивает, раскладывает несколько предметов на кровати, затем открывает футляр с ампулами и вводит Руку ещё одну дозу обезболивающего.
И это тоже сбивает меня с толку. У них есть лекарства и медицинские запасы. Они умеют заботиться о себе – и это совсем не так уж отличается от того, как живём мы.
Словно читая мои мысли, Уэсс презрительно фыркает.
– Они все одинаковые, – говорит она Руку и защёлкивает футляр.
А потом уходит, впервые с момента нашего захвата оставляя нас с Руком наедине. Он собирает оставленные Уэсс вещи и опускается передо мной на одно колено.
Сначала он не смотрит мне в глаза. Может, ему просто невыносимо на меня смотреть. Чувствует ли он хоть какую-то вину за своё предательство? Он был там в ночь, когда забрали Рейна. Когда я рассказала ему, что увидела на записи, он сказал, что собирался всё мне объяснить. Но что именно? Я никак не могу протолкнуть вопрос через онемевший язык. Наверное, потому, что сама не уверена, готова ли услышать ответ.
Живот урчит, и я пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Ужин в столовой с Домино и Джорни, когда они дразнили меня из-за поцелуя с Руком.
Сердце сжимается при мысли о нашей уютной маленькой комнате. Поцелуи в полумраке. Прикосновения в свете огня. Шёпот о мечтах и надеждах.
Наконец он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Сердце трепещет в груди, и я мысленно приказываю ему успокоиться. Я злюсь на него. Мне нужны ответы. Я их заслужила.
– Можно посмотрю? – спрашивает он, указывая на шишку у меня на голове. Хочется отказать, но смысла нет.
Я киваю. Он наклоняется ближе и осторожно ощупывает больное место. Я стараюсь не вздрогнуть, но, заметив мою реакцию, он мрачнеет.
– Я её за это убью, – спокойно говорит он.
– Зачем она вообще это сделала? Я ведь никому не угрожала.
– Чтобы ты не видела, каким путём мы сюда пришли.
– Далеко мы от Нью-Манхэттена?
– Несколько дней пешком.
– И я всё это время была без сознания?
– Уэсс давала тебе кое-что из своего набора, чтобы ты не просыпалась. – У меня расширяются глаза, желудок скручивает, и Рук торопливо добавляет: – Иначе Кал собиралась снова и снова бить тебя по голове.
– А.
Я вздрагиваю и обхватываю себя руками. Со мной могло случиться что угодно, а я бы даже не узнала.
– А ты… шёл сам?
– Да. Тебя несли по очереди. Уэсс и за мной присматривала.
Пока Рук очищает и перевязывает мой порез, он так близко, что я чувствую лёгкое дыхание на губах. Замечаю россыпь веснушек на переносице. Как зелень и золото его глаз смешиваются с медными крапинками.
В Эмери он стал моим безопасным местом. Тишиной в буре моей жизни. Моим защитником. Другом. И, как мне казалось, чем-то большим.
Теперь я не знаю, хочется мне придвинуться ближе или оттолкнуть его.
Кончики его пальцев скользят по краю моей челюсти. Дыхание учащается, пульс колотится от его близости. Ненавижу, что тело всё ещё доверяет ему, когда я сама уже не уверена, могу ли.
Когда терпеть это больше невозможно, я отстраняюсь, разрывая момент.
– Теперь всё нормально.
– Прости, – говорит он, хотя, кажется, ни один из нас толком не понимает, за что именно он извиняется. Он всё ещё стоит передо мной на колене, словно не может вынести мысли оказаться дальше.
– Рук, кто эти люди? – спрашиваю я. – Откуда ты их знаешь? Почему они нас заперли?
Его взгляд метается к входу, где Сафира наверняка несёт караул. Он дружелюбен с ней, но полностью ей не доверяет, а брезентовые стенки нашей палатки почти не дают уединения.
Рук опирается ладонью о край кровати.
– По Пустошам разбросано много таких мест, – тихо говорит он. – Лагеря, где люди живут и прочёсывают окрестности в поисках ресурсов и признаков жизни. – Он делает паузу, и я чувствую: это правда, но далеко не вся. – Несколько лет я жил в одном из лагерей. Не в этом, в другом, но, если живёшь в одном квадранте, люди постепенно знакомятся. Между лагерями часто перемещаются, меняют группы в зависимости от того, куда направляются. Так я и знаю Коула, Сафиру и ещё нескольких.
Он сообщает слишком много нового, и я едва успеваю всё осмысливать.
Квадранты. Куда они направляются.
– А командир Стерлинг? – спрашиваю я. – Фишер? Его ты тоже поэтому знаешь?
– А-а. – Рук проводит рукой по подбородку. – Тут немного сложнее.
Он снова смотрит на вход, потом на меня и склоняет голову.
– Он мой брат. Точнее, сводный брат. – Рук фыркает от смеха и добавляет: – Мать одна. Настроения – совершенно разные.
О. Это кое-что объясняет. Наверное.
– И это тайна? – шепчу я, тоже поглядывая то на дверь, то на Рука.
– Нет.
– Тогда почему мы шепчем?
Рук фыркает, почти снова смеётся, но быстро берёт себя в руки.
– Здесь я больше ничего не могу сказать, – отвечает он. – О том, зачем был в Нью-Манхэттене. Слишком много ушей. Понимаю, что прошу о многом, но мне нужно, чтобы ты молчала обо всём, что знаешь.
– Но я ведь и сам не знаю, что ты там делал. По-настоящему не знаю.
– Я понимаю, просто… – Он раздражённо выдыхает. – Обещаю: как только мы отсюда выберемся, я расскажу тебе всё.
– Тук-тук, – спустя мгновение раздаётся весёлый голос Коула. – Принёс ваши рюкзаки. – Он сбрасывает сумки с плеч на край моей кровати. – И ещё можете сходить в душ. Я попросил освободить баню минут на двадцать. Сафира вас проводит.
– Отлично, – говорит Рук. – Ещё раз спасибо.
Я нахожу свой рюкзак и начинаю разбирать содержимое. Брюки от школьной формы, повседневная туника, чистое бельё и носки. На самом дне среди вещей лежит смятый Тедди – немного приплюснутый, но от одного взгляда на него дом вспоминается с такой ясностью, со всем хорошим и плохим, что я вдруг не могу вдохнуть.
– Поэт? – Рук вытаскивает меня из этой воронки. – Ты в порядке?
Я смотрю на него. Он положил мне Тедди. Я была парализована. За нами гнались. Мы едва не погибли, но… он вспомнил.
Не понимаю, почему от этого так больно.
– По?
На его лице столько нежной тревоги, что мне кажется, будто внутри что-то трескается, а по коже расходятся крошечные трещинки. Что, если я просто рассыплюсь в пыль?
– Всё нормально, – говорю я, качая головой и собирая чистую одежду.
Скомкав всё вместе, прижимаю свёрток к груди и носком ставлю сапоги вертикально. Рук тоже достаёт чистые вещи, после чего мы идём за Сафирой через небольшую поляну к белому прямоугольному зданию.
Внутри – ряд душевых кабин, разделённых невысокими стенками из дерева и металла. На скамье лежит стопка полотенец. Я беру одно и иду в самую дальнюю кабину.
Рук выбирает противоположный конец, оставляя мне пространство.
Я быстро снимаю платье и смотрю, как оно воздушным комом падает к ногам, покрытое кровью и грязью. Оно безнадёжно испорчено. Я отпихиваю его и включаю воду, невольно постанывая, когда кожу обдаёт сильная горячая струя. На полке стоят огромные ёмкости с мылом и шампунем; я щедро набираю и того и другого и начинаю отмываться. Всё пахнет свежо и легко, без лишней парфюмерии.
Ожерелье всё ещё на мне. Я сжимаю его в ладони, благодарная за то, что не потеряла во время побега. Возможно, маму я больше никогда не увижу, но эта её частичка останется со мной.
Закончив, вытираюсь, собираю волосы в узел и одеваюсь. Когда выхожу из кабины, Рук уже ждёт в чистой рубашке и брюках, прислонившись к стене, поставив одну ногу на неё и скрестив руки на груди.
– Лучше?
– Намного, – отвечаю я. – Я снова почти чувствую себя человеком. Почему они вообще всё это для нас делают?
– У нас так принято, – говорит он. – Что бы мы ни чувствовали друг к другу лично, своих мы не бросаем. Здесь есть только мы и стихия, и по-настоящему рассчитывать можем лишь друг на друга.
– Это… достойно уважения.
Я прикусываю губу, думая о городе и о пропасти между Обществами и всеми остальными. О том, что мы практически ни о ком не заботимся, кроме самих себя.
Взгляд Рука меняется, словно он понимает, о чём я думаю.
– Пойдём, – говорит он, отталкиваясь от стены. – Ты, наверное, умираешь с голоду.
Он тянется ко мне, будто хочет взять за руку. Я почти отвечаю, но в последний момент отдёргиваюсь. Его ладонь повисает между нами на неловкую секунду, а потом он тоже убирает руку.
Ненавижу это.
Рук быстро отворачивается и открывает дверь. Мы выходим в прохладный вечер, где нас ждёт Сафира.
– Куда это можно выбросить? – спрашиваю я, показывая испорченное платье.
– Выбросить? – переспрашивает она, вскидывая брови.
– Да?
Рук забирает у меня платье.
– Здесь ничего не выбрасывают. Всё можно переделать во что-то другое. – Он перекидывает его через дверной проём. – По крайней мере спросим, не пригодится ли кому-нибудь ткань.
Щёки у меня теплеют.
– Точно. Прости. Конечно.
– Всё нормально, – говорит он и кивает Сафире. – Мы готовы.
Бросив на меня почти жалостливый взгляд, она провожает нас обратно в палатку. На маленьком столике у стены уже стоит поднос: сэндвичи, стеклянные бутылки воды и печенье.
Рук протягивает мне тарелку, и мы оба садимся на кровати, молча едим. Еда простая, но сытная и вкусная. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы жевать и глотать, и стараюсь не думать о доме и обо всём, что мы оставили позади.
Съев всё до последней крошки, я возвращаю поднос на стол, скидываю сапоги и без единого слова забираюсь в кровать прямо в одежде, натягивая одеяло. Прижимаю Тедди к груди и закрываю глаза.
Но когда лагерь постепенно затихает, мысли становятся невыносимо громкими.
Надеюсь, с теми, кого я оставила, всё в порядке. Домино и Джорни. Мои родители. Я никак не могу перестать видеть неподвижное, оглушённое тело Эдварда на ковре в кабинете мистера Робинса. Не думаю, что его убили, но уверенности нет. Если он мёртв, я себе этого никогда не прощу.
И Тринити…
Грудь сжимает, когда я вспоминаю её лицо в тот момент, когда лейтенант Дайр втащил её на бал, обхватив рукой за шею. Расширенные глаза. Мертвенно-бледная кожа. Веснушки – яркие, как капли крови на свежем снегу.
Её слова.
Её обвинение.
Мгновение, когда она решила мою судьбу.
Она сдала меня Гасителям.
С того дня, как я узнала, кто я, я тысячу раз представляла подобную сцену. Но никогда не думала, что по другую сторону обвиняющего пальца окажется моя лучшая подруга.
Она наверняка увидела меня на древесной ферме Центрального парка во время кадетского экзамена. Я вспоминаю мелькнувшие между кустами рыжие волосы.
Тогда я не была уверена. Теперь – да.
Как она обняла меня в конце, а потом ушла.
Я должна была догадаться.
Это была она.
Она увидела меня, ждала целую неделю… а потом предала перед всеми.
Может, у неё не было выбора. Может, она мучилась, принимая решение. Может, плакала потому, что сожалела.
А может, просто боялась меня.
Не знаю, что ранит сильнее.
Желудок скручивает, ярость и боль сворачиваются внутри едкой массой. Тринити далеко не идеальна, но я никогда не думала, что она способна на такое.
По щеке скатывается слеза. Я знала, что мы отдаляемся. Я теряла её из-за отряда Гасителей. Или, может, уже потеряла. И всё же она моя лучшая подруга. Ради неё я сделала бы всё.
Была. Она была моей лучшей подругой.
Придётся это принять. Даже если я когда-нибудь вернусь домой, простить её уже не смогу.
Рукой Тедди я вытираю влагу со щеки и стараюсь очистить голову. Мне нужно поспать, иначе сил встретить то, что ждёт дальше, не останется.
Пока что, кажется, я в безопасности. Относительной, по крайней мере.
Рук здесь, и он не позволит со мной ничего сделать.
Несмотря ни на что, я в это верю.
Я уже начинаю проваливаться в сон, когда ночную тишину разрывает вой сирены.
Глава 4
Я резко сажусь, сердце колотится, и зажимаю ладонями уши.
– Что это?
– Нам надо отсюда выбираться, – говорит Рук, уже натягивая обувь. Он хватает меня за руку и ставит на ноги. Я успеваю сунуть ступни в сапоги, но зашнуровать их времени нет: он уже тянет меня наружу. По лагерю мечутся люди. Небо тёмное, по клубящимся облакам вспыхивают сиреневые разряды.
Волосы на затылке встают дыбом, по коже головы рассыпается колючее покалывание.
Надвигается шторм. Из-за этого вся тревога?
– Рук! – кричу я, пока он ведёт меня сквозь толпу. Быстро становится ясно: люди спешат организованно. Они знают, куда идти. Они к этому готовились.
– Что происходит? – спрашиваю я, пока он тащит меня дальше. – Что случилось?
Опять грёбаные вопросы. Они кишат в голове, как рой пчёл-убийц.
Когда же я наконец получу хоть какие-нибудь ответы?
Ветер усиливается, и небо снова взрывается вспышками. По спине ползёт дрожь. Шторм движется так быстро, что я даже не почувствовала её приближения.
Я вскидываю голову: от огромного облака почти прямо над нами отделяется разряд Искры. Он пронзает воздух, бьёт в центр лагеря и взрывается плазменной дугой. Человека накрывает вспышкой, поглощающей последние крики.
Криков становится больше. Кто-то раздаёт команды. Организованный хаос, царивший секунду назад, ломается и превращается в настоящую панику, пропитанную страхом.
– Под землю! – орёт кто-то. – Они идут!
– Сюда! – кричит Рук, с такой силой дёргая меня к себе, что я едва не падаю. Он успевает подхватить меня рукой за талию. – Здесь есть бункер.
Люди разбегаются в поисках укрытия. Несколько человек исчезают в большом металлическом люке в земле. Тот с шипением закрывается, а Рук всё тащит меня дальше через лагерь.
Я замечаю людей, занявших позиции за периметром. Они целятся в сторону деревьев. Чего-то ждут.
Я останавливаюсь и всматриваюсь в горизонт. Ради безопасности вокруг ограды вырублена полоса леса шириной примерно сто футов. В оставшихся деревьях шевелятся листья, шелестят ветви – будто сквозь них движется что-то. Что-то большое.
Проходит несколько секунд, прежде чем они появляются на краю леса.
Я вижу. Кто-то идёт. Нет – их несколько.
Они движутся цепочкой, медленно, словно пробираются сквозь густую древесную смолу.
Но сильнее всего меня приковывают их глаза – в темноте горят фиолетовые шары, и от этого у меня немеют пальцы.
– Кто они? – хриплю я, вглядываясь сквозь ограду и мерцающие электрические линии, отсекающие лагерь.
– Шепчущие, – отвечает Рук, и я хмуро поворачиваюсь к нему. – Те, кого вы называете Хранителями. Они поддались безумию, которое ломает разум. Мы называем это Безмолвием.
Мне нужно несколько секунд, чтобы понять его слова и сложить всё воедино. Всю жизнь мне говорили, что Хранители сходят с ума. Теряют контроль над собой. Становятся жестокими и опасными. Но я никогда не видела этого собственными глазами. В Нью-Манхэттене Хранителей всегда «устраняют» раньше, чем они успевают стать проблемой.
Почти всю жизнь я ношу эту тайну в сердце, смертельно боясь, что меня разоблачат.
Шепчущие. Безмолвие.
От этих слов по коже разбегается ледяная дрожь.
– Я не… Я никогда…
– Поэт. – Рук притягивает меня к себе и обхватывает лицо ладонями. – Сосредоточься. Нам нужно укрыться.
Цепочка Хранителей подошла ближе. Теперь я различаю отдельные черты, их скованные движения и затравленные лица. Некоторые совершенно безучастны. Смотрят прямо перед собой, а сияющие глаза резко выделяются в темноте.
– Что они сделают? – спрашиваю я.
– Нападут на любого, кто встретится на пути, – отвечает он. – Они гораздо сильнее, чем ты можешь представить. И быстрее.
Я смотрю на медленно приближающийся строй Хранителей, и в это трудно поверить.
А потом один из тех, кто идёт впереди, двигается. Секунду назад он плетётся вдали, а в следующую уже стоит прямо перед рядом солдат лагеря. Он выбрасывает руку и хватает мужчину за горло.
– Небеса, – шепчу я. Хранитель поднимает мужчину в воздух, тот беспомощно дрыгает ногами, пытаясь отбиться. Другие Хранители уже приблизились и бросаются на солдат, а первый всё сильнее сжимает кулак на горле жертвы.
– Он умирает! – кричу я. – Надо ему помочь!
Я рвусь вперёд, но Рук дёргает меня назад.
– Ты ему не поможешь. Нам надо спрятаться, сейчас же!
Но я не могу оторваться от зрелища. Началась драка. Хранители невероятно сильны и движутся с бешеной скоростью. Губы оттянуты, обнажая зубы. Они яростны и разбрасывают людей, как тряпичных кукол.
Зрелище ужасает ещё сильнее, когда я понимаю: они не издают ни звука. Рты открываются и закрываются – и ничего.
Шепчущие. Безмолвие.
Меня снова пробирает дрожь, и всё тело немеет.
Воздух разрывают взрывы; гулкие хлопки накладываются на шум схватки и рёв шторма. Один Хранитель падает, хватаясь за колено. Его рот растягивается в беззвучном крике, из раны на ноге фонтанирует кровь.
– Что случилось? – спрашиваю я. – Что это был за звук?
– Огнестрельное оружие, – объясняет Рук. – Оно стреляет пулями. Вроде станнеров, только совсем другое.
Точно. Теперь вспоминаю. Я видела фотографии времён Эпохи Потепления, но в Нью-Манхэттене свидетельства существования такого оружия почти не встречаются.
– Он кровит, – говорю я очевидное, но, кажется, у меня начинается шок.
Рук уводит меня за край здания, чтобы нас не было видно. Хранители наступают, вспыхивают новые схватки. И я замечаю: солдаты лагеря не пытаются их убивать, только обезоружить и замедлить. Один мужчина прижимает коленом к земле Хранителя, лежащего лицом вниз, а другой подскакивает и связывает ему руки и ноги.
– Зачем они его связывают?
Рук болезненно выдыхает. – Шепчущие не виноваты в том, кем стали. Мы стараемся никого из них не убивать. Пока остаётся хоть шанс найти лекарство.
– Лекарство? – почти кричу я, и вопросов становится ещё больше. – Что ты имеешь в виду?
– Поэт, нам надо в бункер. Я объясню…
– Конечно. Всё объяснишь потом, – сухо отвечаю я. – Ну да. Разумеется.
Он криво улыбается. Над нами разрывается облако, небо вспыхивает яркими аметистовыми шлейфами. Ещё одна рваная ветвь Искры бьёт в землю совсем рядом с дракой, и все бросаются врассыпную.
– Поэт, нельзя, чтобы они нас увидели. Пойдём.
– Почему? Они разве не знают, кто ты? Что ты… другой?
Он качает головой. – Нет.
– Но что…
– Идём. – На этот раз он просто берёт меня за руку, не принимая отказа. Почти волоком тащит к дальнему краю лагеря. Мы петляем между зданиями и палатками; почти все уже укрылись под землёй либо заняли позиции по периметру.
Мы проходим ещё несколько закрытых люков и добираемся до одного на самом краю, рядом с сияющей электрической оградой. Рук опускается на колено и возится с защёлкой, а я всматриваюсь в далёкую линию деревьев. Оттуда выходят новые Хранители – Шепчущие, покрытые грязью и кровью. Ограда трещит и шипит от энергии.
Рук ворчит, дёргает ручку и говорит:
– Заклинило.
Он встаёт и начинает искать что-то по сторонам.
И вдруг меня хватают сзади. Я кричу.
