Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

Глава 22

Дверь слева открывается, и появляются мои родители в сопровождении двух Гасителей. Мама беспомощно машет мне рукой, а я дёргаю связанными руками в жалком подобии приветствия. Отец встречает меня мрачным взглядом, затем поворачивается к Щиту, кладёт руку на грудь и кланяется.

– Защищать. Сохранять. Процветать, – бормочет он, после чего садится рядом с мамой в ряд стульев у стены. Затем входят ещё несколько человек. Декан Уизерс. Некоторые преподаватели. И несколько незнакомых мне людей.

Следом появляется сцион Бофорт. На меня она даже не смотрит и садится как можно дальше от родителей. Я невольно вспоминаю её угрозы в день, когда меня приняли в Дом Ария. Она предупреждала, что мне лучше не выходить за рамки, хотя вряд ли представляла, насколько далеко я в итоге зайду. Наверное, пришла убедиться, что меня окончательно вышвырнут из её Дома.

Следующим входит ещё один Гаситель. Я видела его раньше, но только издали.

Майор Дженсон Бёрч – живое воплощение жестокого отряда, которым командует. Среднего роста, бледный, сложением похож на танк. Короткая шея словно утонула в мышцах, лысина отражает свет. Из-под нависших бровей смотрят маленькие мёртвые глаза, а на широком носу заметна горбинка – похоже, его ломали хотя бы раз.

Он останавливается, отдаёт честь Щиту, сжимая что-то в мясистой руке, потом резко разворачивается и идёт ко мне. Мне требуется вся сила воли, чтобы не отшатнуться.

Он осматривает меня с головы до ног и показывает тот самый прибор для анализа крови, которым нас проверяли во время испытаний Штормовой гвардии.

– Знаете, что это? – спрашивает он. Для такой внешности голос у него неожиданно высокий. Почти мультяшный. В любой другой ситуации это могло бы показаться смешным, но сейчас он смотрит на меня так, будто хочет вскрыть и выковырять секреты прямо из мяса моих органов, – так что мне совсем не до смеха.

– Да, сэр, – отвечаю я.

– Повернитесь. Дайте руку.

Я медленно разворачиваюсь, стараясь унять дрожь в пальцах. Один раз я уже прошла этот тест, но вдруг тогда мне просто повезло? Генерал Сол уверяла, что всё будет нормально, но насколько можно доверять её словам?

Майор хватает меня за запястье, и я морщусь. Его кожа горячая, почти обжигающая. Неприятная. Без всякого предупреждения он втыкает наконечник прибора мне в палец, и я резко втягиваю воздух – и от неожиданности, и от яркой вспышки боли. В комнате стоит тишина, пока он берёт кровь, а аппарат жужжит и пищит, словно смертельно опасное насекомое, спрятавшееся в постели и ждущее, когда ты уложишься спать, чтобы ужалить.

Закончив, он отпускает меня и отходит. Я разворачиваюсь и вижу, что все взгляды прикованы к прибору, решающему мою судьбу. Я стою совершенно неподвижно и напоминаю себе дышать, но помогает мало. Голова кружится, живот сводит спазмом.

Через мгновение индикатор вспыхивает… зелёным.

Воздух со свистом вырывается из меня вместе с общим напряжением в зале. Я смотрю на отца; он едва заметно кивает и тут же отводит взгляд.

Майор Бёрч поворачивается к Щиту. – Чиста.

– Благодарю, – говорит канцлер Маркс, и Гасители занимают места у стены.

Открывается другая дверь, справа. Входят ещё трое: двое огромных Гасителей по бокам от доктора Эзе в лабораторном халате, её длинные тёмные косы собраны у затылка. На фоне этих громадин она кажется совсем крошечной. Чем они вообще кормят этих парней?

Она бросает на меня взгляд, и тугой комок в груди немного отпускает. В тот день, когда мы были в Темпестаде и видели хладнокровную демонстрацию, в которой убили Холлоу, доктор сказала, что ей можно доверять.

Гасители выводят её вперёд и ставят перед членами Щита. Через секунду оставляют одну. Она стоит, сцепив руки за спиной и расправив плечи.

– Доктор Ада Эзе, – говорит канцлер Маркс. – Благодарю, что пришли.

– Разумеется, – отвечает она. Стоит вполоборота, поэтому выражения лица я не вижу. – Всё, что поможет прояснить ситуацию.

– Вы проводили обследование обвиняемой и проверяли уровень её устойчивости к Искре? – продолжает Маркс, и доктор кивает.

– Как и у всех кадетов Штормовой гвардии.

– И ничего необычного не заметили?

Она качает головой. – Ничего. У неё действительно выше среднего способность выдерживать и заземлять Искру, но показатели вполне укладываются в норму.

– Почему они выше среднего? – на этот раз спрашивает канцлер Орсен.

Он наверняка знает ответ, но, похоже, спрашивает ради присутствующих.

Доктор пожимает плечами. – Как и с любой врождённой способностью. Сочетание генетики и удачи.

– Вы проверяли её после первоначального этапа? – спрашивает генерал Сол. Я уверена, она тоже знает ответ и лишь уточняет для публики. В углу кто-то лихорадочно делает записи на планшете, и я думаю, попадут ли подробности моего суда в новостную ленту. Не могу понять, поможет это мне или навредит.

– Конечно, – отвечает доктор Эзе. – По мере обучения кадетов Штормовой гвардии мы внимательно следим за их реакцией на всё более сильные дозы гальванической энергии. В большинстве случаев со временем устойчивость растёт.

– А в остальных?

– В остальных прогресса просто нет. У некоторых людей отсутствуют необходимые эволюционные предпосылки. Как вам хорошо известно, генерал, в таком случае им предлагают другие должности в Темпестаде, вне передовой.

– А что происходило с Поэт? – спрашивает Сол.

– Обычный прогресс, характерный для перспективного кадета Штормовой гвардии.

– А как насчёт подготовки Разрушителя? – спрашивает Сол.

– Да, – кивает доктор Эзе. – Я бы не удивилась, если со временем она прошла отбор на подготовку Разрушителей.

Я стою неподвижно, пока её засыпают вопросами. Доктор Эзе лжёт. Я уверена. Под присягой. Перед всем Щитом. Она лжёт ради меня – наверняка по просьбе генерала Сол. Сколько ещё людей в этом участвует?

Пока её расспрашивают о науке, стоящей за эволюционным процессом, из-за которого появляются Хранители, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на надвигающийся шторм. Она набирает силу, облака вздуваются и перекатываются. Интересно, не придётся ли генералу Сол уйти и оставить меня без союзника.

Я замечаю, как она смотрит в окно; между бровями появляется тревожная складка. Она проверяет что-то на часах и снова переводит внимание на суд.

Наконец Щит заканчивает с доктором Эзе, и её уводят. Я пытаюсь поймать её взгляд, но она не смотрит в мою сторону.

Следующим появляется Генри, и от облегчения я едва не оседаю на пол. Не знаю, пришёл ли он говорить в мою защиту, но само его присутствие всегда успокаивает. Он кивает мне, плотно сжав губы, прежде чем его ставят перед Щитом.

– Лейтенант Генри Кроуфорд, – произносит Маркс. – Расскажите, в каких отношениях вы состоите с обвиняемой.

Генри сцепляет руки за спиной и расставляет ноги. – Я был её инструктором Штормовой гвардии в Академии Эмери.

– Что-нибудь ещё?

– До смерти её брата я состоял с ним в отношениях.

На последнем слове его голос становится тише, и я смотрю на родителей. Мама держится за горло, а отец сидит, положив руку на спинку её стула и закинув ногу на ногу, и без всякого выражения смотрит на Генри.

– Вы хорошо её знаете?

– Не особенно, – отвечает Генри. – До смерти её брата мы почти не общались лично, а во время её подготовки наши отношения оставались исключительно учебными.

– Замечали в ней что-нибудь необычное?

– Ничего, канцлер. Она была талантливым и целеустремлённым кадетом, как и её брат.

От этих слов в горле встаёт ком, к глазам подступают слёзы. Я так хорошо научилась подавлять эмоции, которые неизменно всплывают при упоминании Рейна. Но сейчас они возвращаются, бурля под кожей и напоминая, что я потеряла. Плечи Генри едва заметно дёргаются, будто ему хочется повернуться ко мне.

– Во время кадетских симуляций вы не видели ничего, что могло бы вызвать тревогу? – спрашивает генерал Сол.

И снова Генри защищает меня, уверяя Щит, что никакой я не урод.

Следующие десять минут они пытаются вынудить его обвинить меня хоть в чём-нибудь. Но он всё время остаётся невозмутимым. Спокойным. Собранным. Мне хочется кричать, но, кажется, никто уже не обращает на меня внимания. Наверное, оно и к лучшему.

Когда Генри уводят, его сменяют ещё несколько человек из кадетской программы, включая наших других инструкторов – Бруклин и Чендлера. Все отвечают примерно одно и то же: я была хорошим кадетом, перспективным, совершенно нормальным. Суд продолжается, а я переминаюсь с ноги на ногу. Теперь меня мучает уже не шторм. Я просто устала стоять. Неужели нельзя было хотя бы стул дать?

Когда уводят последнего инструктора, дверь снова открывается, и при виде следующего свидетеля у меня словно застывает воздух в лёгких.

Это было неизбежно. Наш момент настал.

Тринити.

Глава 23

Сначала она на меня не смотрит.

Пока её ведут через зал, она не отрывает взгляда от своих ног. Без макияжа, в бордовой рубашке и чёрных брюках новобранца отряда Гасителей, рыжие волосы собраны в высокий хвост, концы которого касаются плеч.

Я гадала, что почувствую, когда снова её увижу. Ярость? Боль? Разочарование? Неудивительно, что всё сразу. А вот чего я не ожидала – жалости. Есть что-то маленькое и жалкое в ссутуленных плечах и согнутой спине.

Наконец она поднимает глаза, набравшись смелости признать моё присутствие. Под глазами тёмные круги, кожа бледнее обычного, и на ней резко выделяются веснушки. У неё всегда были сложные отношения с этими веснушками – то любовь, то ненависть.

Я отвечаю только ледяным взглядом. Она моргает и тяжело сглатывает. Несколько секунд не двигается, просто смотрит на меня, будто ждёт нападения. Я склоняю голову и приподнимаю бровь, словно предлагая ей сказать или сделать хоть что-нибудь, чтобы вывести меня из себя. Напоминаю себе: если я вообще отсюда выйду, по плану мне придётся с ней подружиться. Выведать её секреты. Значит, нужно научиться управлять своей злостью.

Я никогда, никогда не прощу ей то, что она сделала. Но мне всё же придётся каким-то образом убедить её, будто я уже всё забыла.

– Робинс, – раздаётся резкий голос. Майор Бёрч заставляет её повернуться к нему. – Вы будете отвечать на вопросы Щита.

Ненавижу, что не вижу её лица. Я хочу смотреть ей в глаза, когда она будет объяснять, почему предала меня.

– Рекрут Робинс, – говорит канцлер Маркс. – Расскажите, пожалуйста, откуда вы знаете обвиняемую.

– Мы были лучшими подругами со второго класса, – медленно отвечает она. – Были, наверное.

– И обе принадлежали к Дому Фиама, верно?

Она кивает. Конечно, все в комнате и так это знают. – Да.

– Какие решения привели вас к выбору соперничающего Дома?

Она глубоко вдыхает и пересказывает сокращённую версию событий, которые привели её сюда. Провал первого испытания. Отчаяние. Желание остаться со мной, потому что она была уверена, что я выберу Арию. Я наблюдаю за лицами родителей и гадаю, о чём они думают. Эту часть моей истории они никогда не слышали – в основном потому, что отказывались слушать. Мама то и дело смотрит на меня, а отец старательно избегает моего взгляда, только челюсть у него то сжимается, то расслабляется.

Когда Тринити заканчивает, Маркс спрашивает: – Расскажите, что именно вы увидели на Древесной ферме Центрального парка в день финального экзамена кадетов Штормовой гвардии.

Кажется, весь зал одновременно подаётся вперёд. Я тоже привстаю на носки, забыв обо всём – даже о зуде от надвигающегося шторма.

– Мне велели следить за всеми, – говорит она. – Искать подозрительное поведение.

Голос тихий, неуверенный. Она сцепляет пальцы и крутит их, а я не понимаю, что это – вина или нервы.

– Кадет Грейвс проходила препятствие. Нужно было лечь на живот и проползти под сетью Искры.

– А потом? – подталкивает Маркс. – Что произошло?

– Сеть время от времени давала разряд. Кажется, нам говорили, что там накапливается энергия или что-то такое. И я увидела это. Она была под сетью, и… – Тринити поднимает руки и растопыривает пальцы. – Её ударило. Я видела, как искры поползли по ноге, а она… погасила их.

– Понимаю, – говорит Маркс. – И почему это показалось вам примечательным?

– Ну, она ведь должна была умереть, да? Получить смертельный разряд? Искра её коснулась.

Никто не отвечает, пока она оглядывается, ища подтверждения у присутствующих.

– Почему вы ждали целую неделю, прежде чем сообщить об увиденном? – спрашивает канцлер Орсен. – Обвинение прозвучало публично только на маскараде.

Тринити всхлипывает, всё ещё заламывая пальцы.

– Она моя подруга, – шепчет она. – Сначала я не была уверена. Я…

– Вы позволили личной привязанности затуманить рассудок и подвергли потенциальной опасности всех в Эмери, – говорит Маркс. – Верно?

Тринити открывает рот, закрывает. Потом кивает. Я слышу, как она шмыгает носом. Она плачет, и именно это больше всего вызывает во мне желание подойти и придушить её. А может, ещё и врезать по лицу. Какого чёрта она вообще себе позволяет?

Это она всё устроила – и теперь ещё имеет наглость стоять здесь и реветь?

Ей, может, сделают выговор, дадут лёгкое наказание – и на этом всё. А на кону моя жизнь.

– Что заставило вас всё-таки заговорить? – спрашивает Сол, складывая руки.

Тринити всхлипывает и вытирает уголок глаза. – Лейтенант Дайр. Я рассказала ему, что видела, и он понял правду. Сказал, что я обязана выступить с обвинением перед всеми. Что это мой долг – не только как гражданки Нью-Манхэттена, но и как будущего Гасителя.

– Вы давно знаете обвиняемую, – говорит Орсен. – Было ли в вашем общем прошлом что-нибудь, что указывало бы на её… отличия? До того дня у вас когда-нибудь возникали подозрения?

Тринити долго молчит, а я задерживаю дыхание.

Она начинает плакать ещё сильнее, плечи ходят ходуном. Я фыркаю – ничего не могу с собой поделать. Она бросает на меня взгляд покрасневших глаз; слёзы текут по лицу, из носа уже откровенно течёт. Жалче она ещё никогда не выглядела.

– Она всегда была… странной, – шепчет Тринити, и эти слова новым острым лезвием входят прямо в грудь. – Всегда дёргалась, когда приближался шторм. Точно сказать не могла, но с ней что-то было не так.

Мы смотрим друг на друга. Неужели она действительно всегда так думала? Из всех её предательств это, пожалуй, ранит сильнее всего. Была ли она вообще когда-нибудь моей настоящей подругой?

Потом она отворачивается.

– Не знаю, подозревала ли я что-то конкретное, но она была… и есть… ненормальная.

После этого Тринити окончательно ломается: сгибается пополам от рыданий и почти не может вдохнуть. Я стискиваю кулаки и кусаю губу, пока не чувствую вкус крови.

– Мы с ней закончили, – отмахивается Маркс, кривя губы. Лейтенант Дайр и его напарница подходят и уводят Тринити в угол, где она пытается прийти в себя.

– Следующий свидетель, – говорит Маркс. Дверь снова открывается, и входит та самая рыжеволосая гвардейка, которая присутствовала на моём испытании. На ней тактическое снаряжение и фиолетовая упряжь.

– Лейтенант Даника Стивенс, – говорит генерал Сол. – Вы видели кадета Грейвс в день упомянутого экзамена?

– Да. Мне поручили следить за студентами и обеспечивать их безопасность.

– Помните ли вы обвиняемую в момент, который описала рекрут Робинс?

Даника кивает, и я мгновенно настораживаюсь. Она тоже была рядом?

– Помню, – отвечает она. – Полагаю, кадет Грейвс действительно получила разряд, как описала Робинс.

Сердце падает куда-то в пятки.

– Однако, – продолжает она, – с учётом характера подготовки Штормовой гвардии это обычная ситуация. Иногда нас задевают очень слабые разряды, но поскольку мы постепенно вырабатываем устойчивость, на нас они действуют не так, как на обычного гражданского.

– И тот разряд был слабым?

– Думаю, да, – уверенно кивает Даника. – Я видела, как он попал в ботинок, но на ней была обувь с резиновой подошвой, специально рассчитанной на отвод заряда в другие поверхности. В данном случае – в деревянную платформу. Если учесть все эти факторы, я не увидела ничего необычного. Искра рассеялась мгновенно.

– Она её погасила? – спрашивает генерал Сол, наклоняясь вперёд. – Как утверждает рекрут Робинс?

Даника пожимает плечами. – Когда Искра касается тела, естественная реакция – попытаться стряхнуть или сбить её, как огонь. Но к тому моменту она уже исчезла. Всё заняло меньше секунды.

В зале воцаряется тишина. Все обдумывают показания Даники.

– Верните доктора, – говорит канцлер Орсен. – Я хочу поговорить с ней ещё раз.

Доктор Эзе возвращается и подтверждает всё сказанное Даникой.

К тому времени небо уже потемнело, а облака продолжают сгущаться. Шторм вот-вот начнётся, и очевидно, Сол тоже об этом думает. Я замечаю, как она чешет запястье, а потом резко убирает руки друг от друга. От этого мне становится чуть менее одиноко.

– Полагаю, у меня достаточно информации для решения, – объявляет она. – Из-за надвигающегося шторма мне придётся удалиться.

Маркс и Орсен переглядываются через стол. Я вспоминаю слова Сол о том, как они хотят вытеснить её из руководства города и лишить влияния. Она тоже замечает их взгляд, и плечи напрягаются.

– Хорошо, – говорит канцлер Маркс. – Согласен. Думаю, мы услышали достаточно.

Канцлер Орсен кивает.

– Верните её в камеру до вынесения решения.

Лейтенант Дайр и его напарница сразу отходят от стены. Тринити уже перестала плакать, хотя всё ещё шмыгает носом.

Гасители подходят, берут меня под руки, и я смотрю на родителей.

– Поэт, – рыдает мама, а отец притягивает её к себе. Это не совсем нежный жест, но похоже, он действительно пытается её утешить.

Меня выводят из зала, и я чувствую на спине все взгляды.

С того момента, как меня схватили на рыночной площади, я почти не позволяла себе жалеть себя. Старалась держаться и верить в план. От меня зависят люди. Нэйви. Беккет. И прежде всего Рук.

Но когда двери закрываются за спиной, глаза обжигают горячие слёзы, и я всё-таки позволяю себе немного жалости.

В конце концов, я могу не дожить до следующего рассвета.

Глава 24

Ночь я провожу, свернувшись на маленькой жёсткой кровати и подтянув колени к подбородку. Не плачу. Не говорю. Только надеюсь. Мы кого-нибудь обманули? Они поверили? Я говорю «мы», но на самом деле имею в виду «они», потому что мне самой даже не дали возможности защищаться.

Сон так и не приходит. Мысли блуждают вокруг моей судьбы, родителей и Рука – лишь бы с ним всё было хорошо. Вспоминаю Джорни и Домино. И всё ещё переживаю из-за того, что случилось с Эдвардом той ночью.

Я лежу и смотрю в потолок, перебирая самые страшные варианты исхода, когда слышу чёткие шаги.

По мере их приближения я сажусь. Всё тело затекло и болит от того, что я всю ночь держала мышцы напряжёнными. Значит, вот оно. Приговор. Спасение. Или казнь?

Стиснув одеяло в кулаках, я неподвижно жду, пока перед камерой не останавливаются трое.

Генерал Сол, один гвардеец из Круговой гвардии и майор Бёрч.

Язык будто разбух и не слушается. Я вглядываюсь в лицо генерала, пытаясь найти хоть какую-нибудь подсказку, но она ничего не выдаёт.

– Щит рассмотрел ваше дело, – говорит она и делает паузу.

Я вцепляюсь в край кровати; всё тело натянуто как струна.

– Все обвинения с вас сняты. Вы можете покинуть камеру и вернуться к учёбе в Эмери.

Сначала я даже не понимаю сказанного. Я правильно услышала?

– Я могу уйти? – шепчу я. Она кивает.

– Благодаря показаниям доктора Эзе, лейтенанта Кроуфорда и лейтенанта Стивенс обвинения, выдвинутые рекрутом Робинс, признаны необоснованными. Она ошиблась в том, что увидела. Анализы крови также подтвердили вашу невиновность. Оснований удерживать вас здесь больше нет.

Мне требуется ещё несколько секунд, чтобы всё осознать. Получилось? Они справились. Когда Тринити стояла в том зале и обвиняла меня перед всеми, я думала, что это конец. Была уверена, что моя жизнь закончена навсегда.

– Спасибо, – выговариваю сквозь всхлип. – Спасибо.

Я замечаю мрачную гримасу майора Бёрча. Он явно в бешенстве от того, что не получит меня в свои руки.

– Не благодарите меня, – отвечает Сол. – Вас обвинили по ошибке. Щит приносит извинения. Мы понимаем, почему вы испугались и почему бежали из города.

– Хорошо, – говорю я. От облегчения почти не соображаю. – Я могу вернуться в общежитие?

Сол отходит в сторону, а майор вводит код камеры, насупившись. – Мы будем за тобой следить, – говорит он. – Так что оглядывайся.

– Майор, – резко произносит Сол. – Это совершенно лишнее. И не соответствует протоколу.

Бёрч на секунду опускает взгляд, потом снова сверлит меня глазами. – Да, генерал.

– Идите за мной, – говорит Сол. Как же мне хочется поговорить с ней. Спросить, что теперь будет.

Вместо этого я поспешно выхожу из камеры. Мы долго идём по Темпестаде и в конце концов оказываемся на главном этаже Цитадели. Я моргаю от потока света из многочисленных окон в вестибюле. Вспоминаю маскарад, красивое платье и ночь, когда мы собирались взломать компьютеры.

– Что случилось с Эдвардом Чу? – спрашиваю я, отчаянно желая хоть что-то узнать. – Он был со мной в ту ночь, когда я… сбежала.

Сол оглядывается через плечо на майора Бёрча.

– Вы можете идти, – говорит она.

Майор открывает рот, потом закрывает, сузив глаза.

– Это приказ, – добавляет генерал, и ему ничего не остаётся, кроме как подчиниться.

Он ворчит, разворачивается и уходит, его ботинки поскрипывают по гладкой плитке. Когда он скрывается, генерал Сол поворачивается ко мне.

– Эдвард Чу находится под стражей за попытку проникновения в компьютерные системы Щита. Ему назначили небольшой срок заключения.

Он жив. Слава Небесам.

Но что она значит под «попыткой»? Он ведь действительно взломал систему.

В глазах Сол мелькает неуверенность. – Однако и его арест, и заключение засекречены. Подробности вашей маленькой вылазки в офис Щита должны остаться при вас. От этого зависит безопасность города.

Лицо у неё жёсткое, тёмные глаза – как остриё ножа. По спине пробегает тревожная дрожь.

– Сколько он будет сидеть? – спрашиваю шёпотом. В животе скручивается чувство вины. Я, может быть, свободна, но Эдвард согласился помочь мне той ночью и теперь расплачивается за это.

– Его выпустят к началу учебного семестра. Это была необдуманная выходка молодого человека, и нет причин ломать ему жизнь из-за одной ошибки.

Эти слова странно расходятся с её жёстким тоном, но по крайней мере он скоро вернётся домой. Я просто счастлива, что он не погиб. Может быть, зайду к его маме узнать, как она. Если, конечно, после всего, что я натворила, она вообще захочет со мной разговаривать.

– Я могу его навестить?

– Нет. Скоро и так увидитесь.

Я принимаю ответ. Если подумать, исход и так получился довольно милосердным.

– А я? – спрашиваю. – Я ведь тоже участвовала в этой… попытке.

Она переводит на меня острый, ясный взгляд. – Учитывая, сколько времени вы уже провели в Темпестаде, мы решили, что необходимый срок вы отбыли.

– А что насчёт…

– Поэт, – перебивает генерал Сол, не дав спросить о Руке. Они ведь должны знать, что той ночью он тоже участвовал во взломе. – Я не знаю, как сказать ещё яснее. Никакого взлома не было. Вас обвинили в том, что вы Хранительница, вы испугались за свою жизнь и бежали. Мы друг друга поняли?

Она пронзает меня взглядом, и я сглатываю ком в горле.

– Поняли.

– Хорошо. – Она делает паузу и осматривает меня с головы до ног. – И заодно: всё, что вы увидели в Тьера-Фрайс, останется при вас. Вы вообще не должны были это видеть. Для безопасности всех необходимо, чтобы люди продолжали верить, будто в Пустошах ничего нет.

Этого я и ожидала.

– Если я кому-нибудь расскажу, меня арестуют?

Генерал медленно поворачивает шею. – Сборщиками, которые забредают слишком далеко, а потом возвращаются с «историями», занимаются отдельно, Поэт. Не забывайте об этом. Моя защита не безгранична.

Мы смотрим друг на друга. Это почти противостояние. Щит закрывает глаза на целый список вещей, за которые меня вообще-то должны наказать, только потому, что генерал утверждает: я ей нужна. Нужна Нью-Манхэттену. Значит, она сумела убедить канцлеров в моей невиновности, не раскрывая моих настоящих секретов.

И всё же вокруг происходит слишком многое, чего я не понимаю.

Вдруг двери вестибюля раздвигаются.

– Поэт! – звучит голос мамы, и через секунду меня уже окружает её знакомый, успокаивающий запах. Она рыдает у меня на плече так сильно, что вся дрожит. Несколько мгновений мы стоим обнявшись, потом она отстраняется и берёт моё лицо в ладони. – Небеса, мы так за тебя боялись.

– Всё хорошо, мам. Со мной всё хорошо.

Подходит отец, засунув руки в карманы. Он кивает генералу, и та отвечает тем же.

– Пап, – говорю я, вытирая глаза.

– Поэт. Рад, что ты свободна.

– Ты поедешь с нами домой? – спрашивает мама. – Тебе нужно восстановиться. Ты такая бледная и худая. Что с тобой там случилось?

Она моргает карими глазами, а слово «дом» будто выбивает из меня воздух.

Что вообще теперь значит «дом»?

Она спрашивает, что случилось со мной там. Но там я была в безопасности. Обо мне заботились.

Я люблю маму, но она больше не мой дом.

– Вы… выгнали меня из своей жизни. Папа сказал, что у него больше нет дочери.

Слова гулко отдаются в пустом вестибюле, а я не могу заставить себя посмотреть на него.

Они пришли на мой суд, но я не забыла, как меня отреклись, когда я выбрала Дом Ария вместо Фиамы. Как отец отказался слушать, чего хочу я, и пытался заставить меня выйти замуж за такого человека, как Нокс.

Лицо мамы падает. Мне ненавистно причинять ей боль, но делать вид, будто ничего не было, я не могу.

– Ты отказываешься от своих слов? – спрашиваю отца. – Примешь меня такой, какая я есть? Я из Дома Ария. Это не изменилось.

Он встречает мой взгляд, молчит, а потом отводит глаза.

Он всё ещё не смирился.

– Я так и думала.

– Поэт, – говорит мама, переводя взгляд с меня на отца. – Давай поговорим.

– Думаю, мне лучше вернуться в Эмери. Учёба всё равно скоро начинается.

– Согласна, – говорит Сол, появляясь рядом. – Кадеты продолжают подготовку и во время каникул, а она уже пропустила несколько важных занятий. Первый год был тяжёлым, но второй будет куда жёстче. Больше пропускать нельзя.

Она выразительно смотрит на меня. Напоминание. Я свободна, но работа только начинается. Есть люди, которых нужно спасти. И миссия, которую нужно выполнить.

– Я хочу увидеть Рука и друзей. С ними всё хорошо?

– Насколько мне известно, все примерно в том же состоянии, в каком вы видели их в последний раз, – отвечает Сол. – И, уверена, они тоже хотят вас увидеть.

– Ты хотя бы придёшь к нам? – спрашивает мама. – На ужин? Пожалуйста?

Она берёт меня за руки и сжимает их, в глазах мольба.

– Как Нокс? – спрашиваю я, всё-таки желая узнать, что с ним случилось.

Родители неловко переглядываются.

– Нокс помолвлен с девушкой из семьи Дженкинс, – бесцветно говорит отец.

– А, – только и отвечаю я, не зная, как реагировать.

Именно этого я и хотела, но вместе с облегчением приходит странная противоречивая тяжесть.

– Значит, он выжил.

– Он пострадал при обрушении тоннеля, – говорит Сол. – Некоторые последствия травм ещё остаются, но врачи ожидают полного восстановления. Сейчас его превозносят как героя за попытку остановить ваш побег.

По её тону трудно понять, что она сама об этом думает, но меня это бесит страшно.

Герой? Рук был прав. Этот таракан неубиваемый.

Но он хотя бы жив. После всего я всё равно не хотела его смерти.

– Значит, мы скоро тебя увидим? – спрашивает мама.

В её голосе столько надежды, что я не могу ответить «нет».

– Конечно, – говорю я, хотя сама не уверена, что это обещание искреннее. Но мама сияет и снова обнимает меня.

Родители уходят, и я остаюсь наедине с генералом Сол.

Я смотрю на неё выжидающе, надеясь хотя бы понять, что делать дальше.

– Вы свободны. Возвращайтесь в комнату и хорошо проведите учебный год.

И она тоже уходит.

Это ощущается как отвержение. Будто весь разговор в Завесе мне привиделся. Я напоминаю себе: публично у неё нет причин продолжать со мной беседу. Я всего лишь кадет, а она – Щит. Наверное, и так уже слишком активно вмешалась в моё дело, чтобы всё выглядело естественно.

Я остаюсь одна, и до меня наконец доходит.

Я выжила.

Каким-то образом мы убедили их, что я не опасна, и я всё ещё стою на ногах.

У меня миллион вопросов. И теперь секретов ещё больше, чем прежде.

Но я выжила.

Я срываюсь на бег и мчусь через площадь. К моему удивлению, вокруг ходят десятки людей с большими плакатами, исписанными чёрной краской. Ещё одна группа протестующих требует справедливости для близких, которых забрали Гасители.

Мне хочется остановиться и поговорить с ними, но я замечаю Патруль, стоящий неподалёку и следящий за каждым движением протестующих. Мне нельзя снова привлекать внимание. По крайней мере, пока.

Поэтому я бегу дальше, пока не врываюсь в двери Эмери. Главный холл пуст, и я останавливаюсь, оглядывая знакомое пространство на слабых ногах. Я была уверена, что никогда больше этих стен не увижу.

Я направляюсь к лестнице на нижний уровень. Чем ближе общежитие, тем быстрее колотится сердце. Пальцы дрожат, когда я набираю код. Дверь открывается – и за ней Рук, который ходит по комнате из угла в угол.

Он замирает на полушаге. Выглядит измождённым. Глаза красные, волосы безжизненно падают на лицо.

– Поэт, – шепчет он. – Я думал… я… Мне ничего не говорили…

– Рук, – выдыхаю я, спотыкаясь ему навстречу. – Я тоже тебя люблю.