Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"
Автор книги: Ниша Дж. Тули
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)
Глава 5
– Рук! – ору я, когда меня протаскивают сквозь ограду, прямо через мерцающие линии электричества. И это, блядь, больно. Кожа горит так, будто её снимают с меня тонкими полосами вместе с мясом.
Мне даже не нужно оглядываться, чтобы понять: меня схватил обезумевший Хранитель.
Горячее дыхание обжигает затылок. Я лягаюсь и дёргаюсь изо всех сил.
– Поэт! – кричит Рук.
Он тут же бросается следом за нами через ограду.
Хранитель тащит меня дальше: одна рука сомкнута на горле, вторая стальным обручем обхватывает талию. От него ужасно пахнет – палёной резиной и мёртвой плотью. Этот запах будто покрывает рот изнутри. Я лягаюсь снова и снова, пытаясь освободиться, но хватка у него железная.
Рук медленно приближается, пригнувшись и оценивая ситуацию.
– Помоги, – удаётся прохрипеть мне.
Хранитель перекрывает воздух, по краям зрения расцветают пятна. Он тяжело сопит мне в ухо, выдыхая порывы гнилостного воздуха, шевелящие волоски у виска. Глаза слезятся, пальцы немеют, пока я отчаянно пытаюсь вдохнуть.
Рук бросается на нас, обходит меня сбоку и врезается плечом в Хранителя. Мы оба летим на землю, и я слышу какой-то хруст, когда огромное тело мужчины падает сверху. Я стону: боль простреливает бедро, уходит вниз по ноге и вверх по руке. Может, треснуло ребро.
Рук уже сверху, пытается стащить Хранителя и бьёт его по голове и спине. Но тот не отпускает, переворачивает меня под себя и вдавливает в землю. Его рваное дыхание гремит у меня в ушах, из груди доносится приглушённый хрип, а сияющие глаза мерцают.
– Отпусти её! – орёт Рук, цепляясь за напавшего на меня мужчину, пока я пытаюсь разорвать его хватку. Но он чудовищно силён. Я выворачиваюсь, бью ногой и попадаю между ног. Рот Хранителя распахивается, глаза выпучиваются, пальцы чуть ослабевают – ровно настолько, чтобы Рук наконец смог стащить его с меня.
Хранитель бросается на Рука, и они, сцепившись, делают несколько шатких шагов, пытаясь повалить друг друга. Я вижу, как Хранитель бьёт Рука в челюсть с такой силой, что удивляюсь, как у него не ломается шея. Рука отбрасывает на несколько футов, он падает на спину и с болезненным стоном скользит по траве.
Хранитель кидается следом. Я с трудом поднимаюсь и атакую его сбоку. Мы превращаемся в клубок рук, ног и беспорядочных ударов, пока Руку не удаётся перевернуться сверху. Он врезает Хранителю в лицо, ненадолго оглушая.
– Пошли! – Рук хватает меня за руку и тянет обратно к лагерю. – Нам нужно в бункер.
Но Хранитель уже приходит в себя.
Он догоняет. Холодная ладонь хватает меня за руку – и я снова падаю.
Пусть Хранители и не издают звуков в привычном смысле, этот всё-таки шумит. В груди и горле вибрирует чудовищный хрип, будто он проглотил мешок зубов и теперь они пытаются вырваться наружу. Мерзко. Неестественно. Настолько… неправильно, что меня начинает тошнить.
– Помоги! – хриплю я, когда сильные пальцы вновь сжимают горло. Трахея сужается всё сильнее. Я опять начинаю отключаться, чернота размазывается по краям зрения.
А потом раздаётся хруст.
Всё стихает, и Хранитель обмякает.
Я поднимаю глаза и вижу Рука, сжимающего голову мужчины обеими руками.
Рук сломал ему шею.
Свет гаснет в глазах Хранителя, тело оседает на землю. Я выкатываюсь из-под него, кашляю и давлюсь, судорожно втягивая воздух. Горло болит, под кожей уже пульсируют будущие синяки.
Лишь через несколько секунд я замечаю: Рук застыл, глядя на тело мёртвого Хранителя. Лицо белое, грудь тяжело ходит. Он медленно опускает мужчину на землю, потом запускает ладонь в волосы и резко тянет их. Сильно.
– Рук? – Мой голос выходит хриплым и царапающим. – Ты в порядке?
Он резко поднимает взгляд. Нужно мгновение, чтобы затравленное выражение исчезло с лица. Затем он смотрит на лагерь по другую сторону ограды. – Нам надо вернуться внутрь. Они не должны увидеть нас здесь.
Он хватает Хранителя за запястья и начинает тащить тело к периметру.
– Встать сможешь? – спрашивает он. – Через секунду помогу.
– Нет, всё нормально, – отвечаю я. Наверное. Я, пошатываясь, поднимаюсь, пока Рук протаскивает тело Хранителя сквозь ограду. Не понимаю, зачем он вообще его двигает.
– Давай, – зовёт Рук с другой стороны. Мерцающие полосы света отбрасывают на него длинные тени, углубляя впадины вокруг глаз и скул. Ветер треплет волосы, а небо продолжает бурлить.
Я не могу заставить себя двинуться.
– Поэт, – резко говорит он, вырывая меня из оцепенения. – Пока тебя никто не увидел.
Я киваю и приближаюсь, морщась на каждом шаге: рёбра пронзает острая боль.
– Ты ранена, – говорит Рук и дёргается так, будто собирается снова броситься сквозь ограду.
Я поднимаю ладонь, останавливая его. – Кажется, я что-то сломала.
– Тебе нужно в больницу.
– Всё нормально. Мне просто надо сесть.
Он кивает и зовёт меня ближе. Я подхожу к ограде и собираюсь с духом. Задерживаю дыхание и бросаюсь сквозь неё, вскрикивая от удара током. Жжение. Боль, прожигающая кожу.
– Блядь! – кричу я и падаю на колени, прижимая руку к ноющему боку. Я понимаю, что жива только благодаря своей тайной способности, но это не Искра, и причинять боль обычное электричество умеет прекрасно.
Я смотрю в землю, пытаясь заставить мир перестать вращаться, а Рук всё не двигается. Поднимаю глаза и вижу: он смотрит на труп Хранителя. Такой бледный, что мне кажется, сейчас упадёт в обморок.
– Рук, ты в порядке?
– Я… не должен был его убивать.
– У тебя не было выбора. Он собирался нас убить.
– Мы так не поступаем. – Голос у него глухой, деревянный, словно он совершил самое страшное преступление.
Так не поступают его люди.
Они защищают своих Хранителей.
Я вспоминаю беззвучные крики и полый хрип в груди убитого мужчины.
Он не виноват в своём безумии, и народ Рука это понимает и уважает.
Почему от этой мысли так жгут глаза слёзы?
Но Рук не Хранитель. И не Шепчущий. Как и я.
А значит, вопросов стало ещё больше.
В нескольких футах от нас в землю бьёт Искра и взрывается плазменной дугой.
– Нам надо уйти с открытого места, – снова говорит Рук, хватая меня за запястье. – Идти можешь?
– Кажется, да. – Он помогает мне подняться на дрожащие ноги. Бок снова пронзает боль, но теперь я думаю, что это всё-таки сильный ушиб. – Пошли. Я в порядке.
Рук смотрит с явным сомнением, но выбора нет – нужно двигаться дальше.
Мы снова мчимся через лагерь, пока в небе взрываются новые разряды Искры.
Я замечаю одинокую Хранительницу, приближающуюся к группе солдат. Она движется медленно и ломано, глаза светятся, как аметистовые светлячки.
Солдаты окружают женщину, сохраняя дистанцию.
Вспыхивает металл иглы. Кто-то осторожно подходит ближе. Через мгновение Хранительница обмякает и падает. Группа тут же разбегается к следующим нападающим, а один остаётся связать бесчувственную женщину.
– Что с ней сделают? – спрашиваю я, когда солдат поднимает её и перекидывает через плечо.
– У нас есть специальные центры, – отвечает Рук. – Безопасные места для них.
– Центры? – В моём голосе отчётливо слышится недоверие. У нас тоже есть «центры». Слова о безопасном месте подозрительно напоминают язык Гасителей.
– Не такие, как в городе, – говорит Рук, явно угадав мои мысли.
– Ладно, – отвечаю я, хотя не уверена, что верю.
– Идём. – Мы добираемся до ещё одного люка в земле. Рук падает на колени и начинает крутить рукоятку. Крышка с шипением поддаётся, и он поднимает её.
– Сюда. – В тускло освещённое помещение уходит лестница.
– Серьёзно?
– Только пока нападение не закончится, – отвечает он. – Пожалуйста.
Лезть в незнакомую тёмную дыру совсем не хочется, но, похоже, вариантов нет.
Из-за травмы спуск даётся нелегко. Я медленно перебираю руками и ногами по лестнице, спрыгиваю на бетонный пол и приваливаюсь к холодной стене из шлакоблока.
Через секунду за мной спускается Рук, закрывает люк и прыгает вниз.
– Ты в порядке? – спрашивает он. Я качаю головой и крепко зажмуриваюсь.
– Буду. Мне просто надо посидеть.
Он осторожно просовывает ладонь в мою – так нерешительно, что жест кажется почти робким. Я смотрю сначала на наши сцепленные пальцы, потом на него. Тепло. Безопасно. Именно то, что мне сейчас нужно. Его надёжность. Уверенность. Просто… он.
И всё же я едва не выдёргиваю руку.
Он замечает, как я дёрнулась: на лице появляется немой вопрос.
После короткой паузы я оставляю руку на месте. Может, это глупо, но у меня нет сил разомкнуть наши пальцы.
– Веди, – тихо говорю я.
Он кивает, и неуверенность сменяется облегчением. Мне хочется объяснить, что держаться за руки мы будем только временно – потому что я ранена, напугана и ничего не понимаю. Но я молчу.
Мы идём по узкому коридору, освещённому лампочками в металлических клетках.
– Рук, – говорю я на ходу. – Можешь хоть что-нибудь мне рассказать? Что вообще происходит?
Он останавливается и смотрит в обе стороны. Насколько я вижу, коридор пуст.
Потом Рук наклоняется ко мне, а я отступаю и упираюсь спиной в стену. Он ставит ладони по обе стороны моей головы, приближается ещё сильнее и подносит губы к уху.
Сжав челюсть, он говорит: – Я никогда не хотел, чтобы всё это затронуло тебя, Поэт Грейвс. Думал, войду в Нью-Манхэттен и выйду обратно. А потом появилась ты… Ну и всё пошло совсем не по плану.
Он прижимается ко мне, и плотное тепло его тела защищает от холодного воздуха тоннеля.
– Ты оказалась в Тьера-Фрайс. Это земля, выросшая из пепла Пустошей и столетий борьбы. По всему континенту разбросаны десятки лагерей, в диких землях живут Родичи, а в Неогородах – тысячи людей.
– Мой отец – верховный командир Саммит Атира, глава Завесы, которая управляет этим регионом. Вы зовёте нас Одиночками, но мы едины. И мы свободны. Свободны от правил ваших Обществ и от иерархии, которую Щит создал ради выгоды тех, кто находится наверху.
– Моя мать – командир Фароу Атира, главный стратег нашей армии. У меня два брата и сестра, и все они солдаты в войне против Щита и Нью-Манхэттена. Тебе лгали всю жизнь, Поэт. Когда мы встретились, я не собирался рассказывать тебе всю правду, но, похоже, у судьбы были другие планы.
Он выдаёт всё это стремительно, но удивительно собранно – будто заранее репетировал речь специально для меня.
– Я не лгал, когда говорил, что пришёл в Эмери узнать больше о том, кто я. Но не сказал, что меня называют Призывателем шторма. Очень немногие вообще знают о нашем существовании, и пока отец хочет, чтобы так и оставалось. Найти тебя было потрясением. Я правда никогда не встречал никого вроде нас. В Тьера-Фрайс мы находили свидетельства существования других Призывателей шторма, но никого так и не удалось отыскать. В любом случае мы уверены, что у Щита – особенно у генерала Сол – есть больше информации. И она мне нужна. От неё может зависеть жизнь или смерть всего нашего мира.
Пока он говорит, я почти не двигаюсь – только сердце бешено колотится. Наверное, я задержала дыхание, потому что начинает кружиться голова. Информации настолько много, что она спутывается в сознании комком мокрых нитей. Вопросов стало ещё больше, но я не могу вытащить из этого клубка ни одного.
Приближающиеся шаги заставляют нас резко отпрянуть друг от друга. Я тут же скучаю по его теплу. Рук засовывает руки в карманы и смотрит так, что без слов просит молчать. Я киваю, показывая, что поняла, и он долго, дрожа, выдыхает.
Через мгновение появляются трое Одиночек. Нет. Не Одиночек. Людей Тьера-Фрайс. Завесы. Новые слова тяжело оседают в голове, будто слой за слоем покрывают череп изнутри густой краской.
Пустоши никогда не были одинокой безжизненной равниной.
Это целая страна.
Троица подходит ближе, неся между собой Хранительницу без сознания.
– Эй, – говорит идущий впереди мужчина, прищурившись. – Вы вообще должны здесь находиться?
– Мы просто пытались найти бункер, – отвечает Рук. – Не было времени спрашивать дорогу.
– Понятно. Ты Рук? Сын верховного командира?
Он кивает. – По-моему, мы не знакомы.
– Саймон. – Мужчина показывает на себя. – Я как раз иду к месту сбора. Можете пойти со мной.
– Было бы отлично.
Саймон подходит, и его взгляд падает на меня.
– Это Поэт, – говорит Рук.
– Привет, – произношу я, растерянная и готовая к очередному оскорблению. До сих пор особым дружелюбием меня здесь никто не баловал.
– Та самая Сливка, – говорит он, но без злобы. Потом качает головой. – Прости. Приятно познакомиться, Поэт.
– Спасибо, – отвечаю я едва ли не с чрезмерным восторгом только потому, что он назвал меня по имени. Берём, что дают.
– Сюда. – Мы идём за ним, а двое остальных тащат Хранительницу следом. На развилке Саймон ведёт нас налево, а они сворачивают направо.
– Куда они её несут? – спрашиваю я. – С ней всё будет хорошо?
Саймон смотрит им вслед, потом снова на меня. В глазах мелькает мрачная тень.
– Поэт, – говорит Рук. – У людей здесь есть… определённое мнение о том, как в Нью-Манхэттене обращаются с Шепчущими.
Саймон фыркает, но, видимо, всё-таки жалеет меня и отвечает:
– Мы сохраняем им жизнь. Им вводят седативное, которое погружает их в кому, пока не станет безопасно их разбудить.
– Безопасно? – переспрашиваю я. – То есть… после лечения?
– Да, – отвечает Саймон. – В этом и цель.
Вопросов становится ещё больше. Столько всего не сходится.
– Но где вы держите их всех? Сколько их вообще?
– Точных цифр я не знаю, – говорит Саймон. – По нашим оценкам, около одиннадцати процентов населения уже полностью поддались Безмолвию, а ещё у тридцати процентов есть признаки обращения в Шепчущих. – Он делает паузу, и я понимаю, что слова он подбирает осторожно. – Из них, по нашим оценкам, примерно восемьдесят процентов в конце концов завершат переход.
Меня качает на месте, пока я мысленно пытаюсь представить, сколько людей это может затронуть.
Саймон продолжает:
– И цифры быстро растут. Всё распространяется быстрее. Без лекарства мы боимся, что в конце концов Безмолвие поглотит всё население. Возможно, всего через несколько лет.
Эта информация падает внутрь тяжёлым кирпичом. Я обхватываю рукой ноющие рёбра и смотрю на Рука, но тот почти не реагирует. Для него в этом нет ничего нового.
Я никогда не знала, сколько Хранителей живёт в границах Нью-Манхэттена. Эти данные скрывают. Но я вспоминаю убийства последних месяцев. Как Щиту пришлось увеличить число Гасителей, чтобы «защитить» нас. Всё выглядело отдельными, несвязанными случаями – но, может, и это очередная ложь.
Мне хочется узнать больше, но травма пульсирует, а от одной ходьбы я уже покрываюсь потом. Рук, видимо, замечает: осторожно обнимает меня за талию и помогает идти дальше по коридору.
Мы сворачиваем за угол и попадаем в длинный проход, заканчивающийся широкими двустворчатыми дверями в большое помещение. Внутри десятки людей сидят на стульях и на матах прямо на полу. Дети. Старики. И несколько тех, кого я уже видела в лагере.
– Идём, – говорит Рук и ведёт меня к свободному мату у стены. Пока он останавливается и поворачивается ко мне, я кожей чувствую взгляды всего помещения. – Можно я посмотрю рёбра?
Люди шепчутся, косятся на меня. Я отвожу глаза и мечтаю свернуться в невидимый клубок.
– Давай. – Морщась, я поднимаю край рубашки и бледнею при виде расползшихся пятнистых синяков – синих, фиолетовых, всех оттенков между ними. Рук осторожно ощупывает кожу; движения уверенные и аккуратные.
Я резко втягиваю воздух, и он поднимает взгляд. – Прости.
Я качаю головой, позволяя продолжить.
– Думаю, перелома нет, – говорит он. – Но как только сможем, попрошу Уэсс тебя осмотреть.
Я сразу качаю головой, вспоминая её лицо в прошлый раз.
– Нет, не надо её беспокоить. Со мной всё будет нормально. – Рук открывает рот, но я смотрю на него почти умоляюще. Не хочу ставить Уэсс в неудобное положение. И ещё одного отказа не вынесу.
Он сжимает губы в жёсткую линию и коротко кивает.
– Ладно. Но если станет хуже – никаких споров.
– Хорошо, – шепчу я.
– А обезболивающее тебе всё равно найдём.
– Ладно. – Я начинаю опускаться на мат, колени буквально тают подо мной. Рук помогает сесть на пол, затем идёт к шкафу в дальнем конце комнаты. Возвращается с таблетками и водой. Я проглатываю их, после чего мы садимся плечом к плечу. Люди по-прежнему смотрят, причём совсем не пытаются делать это незаметно.
Ладонь ложится мне на колено. Я поднимаю глаза на Рука. – Всё нормально, – тихо говорит он. Я должна стряхнуть его руку. Должна попросить не трогать меня. Но желания нет.
– Что теперь? – тихо спрашиваю я, стараясь не привлекать ещё больше внимания.
– Ждём. Нам скажут, когда наверху станет безопасно.
Я вспоминаю, что он говорил об убитом Хранителе. По его лицу проходит тревожная тень, и мне кажется, он думает о том же.
– Просто постарайся отдохнуть, – говорит он.
Да, это я, кажется, могу. Я вымотана до костей – и физически, и морально. Всё внутри будто заполнено свинцом: тяжёлым, твёрдым, холодным.
Я откидываюсь назад, веки тяжелеют, глаза саднят. Рук придвигается ближе, и я не могу ничего с собой поделать: голова опускается ему на плечо.
Он тёплый. Рядом с ним безопасно. Несмотря ни на что. Несмотря на то, как мы покинули город, на его ложь и на все полуправды, которые я успела услышать.
Мне здесь не место. Этот мир бесконечно далёк от всего, что я знала.
Я ни разу не представляла, что окажусь здесь.
Не мечтала об этом. Не думала.
Даже не задавалась вопросом.
Тьера-Фрайс.
Целый мир буквально за нашим порогом.
Почему я никогда по-настоящему об этом не задумывалась?
Как Щиту удалось настолько убедить меня и всех остальных, что кроме Нью-Манхэттена ничего не осталось?
И главное – почему мы все поверили?
И если они солгали об этом, какие ещё тайны скрывают?
– Рук, что с тобой? – спрашиваю я, чувствуя, как от него волнами исходит напряжение.
– Меня накажут за убийство Шепчущего, – говорит он так тихо, чтобы слышала только я.
– Он собирался меня убить. У тебя не было выбора.
– Это неважно. Я заслуживаю наказания.
– Что они с тобой сделают? – спрашиваю я, вдруг до ужаса испугавшись, что останусь здесь совершенно одна.
Он так долго молчит, что сердце начинает бешено биться, а усталость исчезает без следа.
– Что бы со мной ни сделали, Поэт…
Он замолкает. Глубоко вдыхает.
– Рук, что…
Он качает головой.
– Не будем сейчас. Со мной всё будет хорошо. Тебе нужно поспать. Завтра и без того будет тяжёлым.
Глава 6
На следующее утро солнце нагревает палатку, свет бьёт в брезент. Наверное, это было бы приятно, если бы я хоть немного поспала. Ночью когда-то дали отбой тревоги, мы вернулись в свои кровати, и я до рассвета смотрела в потолок палатки.
Издали доносится негромкий гул разговоров, успокаивая какую-то одинокую часть меня.
Здесь есть община. Место, где люди кому-то принадлежат.
Я вспоминаю вчерашний шёпот Рука в коридоре. Завеса ведёт войну со Щитом и Нью-Манхэттеном. Что именно он имел в виду? Поэтому здесь все так меня ненавидят? Он назвал себя Призывателем шторма – назвал Призывателями нас обоих. Он знает, кто мы, и это тоже от меня скрыл.
Шорох заставляет меня перевернуться. Рук сидит на краю матраса, ноги на полу, ладони сцеплены, локти упираются в колени, а взгляд прикован ко мне. На нём джинсы и свежая рубашка с длинными рукавами, очень удачно обтягивающая грудь и плечи.
– Ты что, смотрел, как я сплю? – шучу я.
Он усмехается.
– Нет. Конечно нет.
– Тогда что ты делаешь?
– Жду, когда ты проснёшься.
– Одновременно наблюдая, как я сплю.
– Тут не на что больше смотреть, – отвечает он, разводя руками.
– Странный ты. – Он смеётся, и этот яркий, искрящийся звук заставляет сердце стать слишком большим для груди. Потом я вспоминаю, что вообще-то должна на него злиться. Отворачиваюсь, раздражаясь на себя: рядом с ним слишком легко быть счастливой. Я не знаю, как избавиться от этого чувства. Может, и не хочу.
Я скучаю по нему. С момента побега из Нью-Манхэттена он всё время рядом, а я всё равно скучаю. Скучаю по ощущению, что знаю, кто он. Или хотя бы по иллюзии этого знания. Я понимала, что он рассказал не всё. Даже в самые тихие моменты в Эмери знала: есть вещи, которыми он пока не может поделиться. Но мне всё равно казалось, что я понимаю его самого.
Я напоминаю себе, что в академию он пришёл чужаком. Человеком, которого нас с детства учили ненавидеть и бояться. Конечно, он не мог просто взять и открыться мне. Его доверие нужно было заслужить, и, может, моя вина в том, что я так и не стала его достойна.
Может, именно это и мучает меня сильнее всего.
Я должна была догадаться, что он гораздо больше того, кем притворялся. Как он сражается. Как держится. Его отец – глава этого странного нового мира. Его мать – воин.
Все спутанные мысли стоят комом у самого языка. Хочется вывалить их, бросить к его ногам. Накричаться друг на друга и наконец исправить то, что сейчас гниёт между нами.
– Обед! – весело объявляет кто-то, и полог палатки открывается, сбивая меня с мысли.
Входит Коул с подносами и ставит их на стол у стены.
– Вы наверняка голодные.
– Спасибо, – говорит Рук, вставая. – Умираю с голоду.
– Отлично, отлично. Сегодня любимое блюдо лагеря: жареная курица и знаменитая картошка Эдны. – Коул целует кончики пальцев с выразительным «муа», и я невольно улыбаюсь. – Ладно, оставляю вас. И предупреждаю: после обеда едете в Облачный Шпиль. Перси уже в пути.
С этим загадочным заявлением он выходит.
– Что он имел в виду? – спрашиваю я. – Что такое Облачный Шпиль?
Рук подходит к столу, хватает картофелину и отправляет в рот. Несколько секунд жуёт, прежде чем ответить:
– Штаб-квартира Завесы. Там живёт моя семья.
Я сразу выпрямляюсь.
– Твоя семья? То есть отец – верховный командир и мать – командир?
Он кивает и протягивает мне вторую тарелку.
– Ешь.
Я смотрю на еду – горячую, сытную, пахнущую потрясающе. И снова вынуждена сталкивать реальность со всем, чему меня учили. Это обычная еда, и её, похоже, хватает всем. Никто здесь не выглядит голодающим. Может, изобилия нет – но важно ли это, если каждому хватает?
– Откуда всё это берётся? – шепчу я тонким, почти бумажным голосом.
– С ферм по всей Тьера-Фрайс, – отвечает Рук. – На это ушло много времени, но сейчас мы почти достигли устойчивого самообеспечения продовольствием. Ещё мы торгуем с Неогородами.
Я помню это слово со вчерашнего вечера.
– Что такое Неогород?
– Нью-Манхэттен – не единственный город, сохранившийся на континенте. Другие места тоже отстроились. Разница лишь в том, что они не отгородились от всех остальных.
Он замолкает, давая мне время переварить услышанное. Нужно перестать каждый раз поражаться новой информации. И помнить: почти всё, чему меня учили, оказалось неправдой.
Неогорода. Конечно, мы никогда не были единственными выжившими.
– А кто такие Родичи? – спрашиваю я, вспоминая ещё одно новое слово.
– Люди, которые отказались от городской жизни и ушли в дикие земли. В основном живут тем, что даёт природа.
Долгая пауза.
– И это всё, что ты мне расскажешь?
Рук качает головой и проводит ладонью по лицу.
– Я хочу рассказать тебе всё. Просто не понимаю, с чего начать.
– Например: почему нас везут к твоей семье? Ты с самого начала туда и направлялся?
Его плечи опускаются. Он берёт тарелку и садится на кровать напротив. Мы так близко, что приходится раздвинуть колени, чтобы не сталкиваться. Я слишком остро чувствую его ноги вокруг своих и тепло кожи, просачивающееся сквозь ткань брюк, прилипшую к бёдрам.
– Помимо защиты Завесы и заботы о её безопасности и развитии, отец яростно защищает жизни Шепчущих. Как я уже говорил, им нельзя причинять вред, кроме самых крайних обстоятельств. Вчера я нарушил это правило.
– И поэтому теперь тебе надо предстать перед ним?
– Да. И ты права: я всегда собирался вернуться к отцу, – говорит он. – Но потом нас нашла Кал, а Фишер решил немного меня помучить и подержать нас в заложниках. Территория вокруг Нью-Манхэттена разделена на несколько станций Завесы. У каждой есть командир базы, отвечающий за всех, кто проходит через его земли. Особенно за тех, кто покидает город.
– Например?
– Мусорщики, – отвечает Рук. – Редкие граждане, которые решают уйти. Как ты уже поняла, доверия между нами почти нет. Мы отслеживаем всех, кто покидает Нью-Манхэттен. Мусорщиков обычно направляют в один из заброшенных городов поблизости, где они могут искать вещи и товары, чтобы вернуть их обратно. Мы стараемся сделать так, чтобы о нас они узнали как можно меньше, а насколько нам известно, Щит запрещает им рассказывать о том, что они увидели снаружи. Всех остальных выводят за пределы Завесы в другие части континента – там они могут попытаться начать новую жизнь.
– Люди правда так делают? Просто уходят? – хмурюсь я.
– Иногда. А это лагерь Фишера, и я пользовался его тоннелями, поэтому он имел право ненадолго меня задержать. Правда, соглашения Тьера-Фрайс требуют обращаться с нами более-менее по-человечески. Но потом я убил Шепчущего на его территории, так что теперь он обязан передать меня дальше.
– Откуда он узнал? – спрашиваю я, думая, не видел ли нас кто-нибудь.
– Я сам рассказал ему, пока ты спала.
Разумеется. Я даже не удивлена. Рук лгал мне снова и снова, но собственному кодексу всегда следовал. Тайны и принципиальность уживаются в нём в равных долях.
Несколько минут мы молча едим.
– Для чего вы используете тоннели? – наконец спрашиваю я.
– Обычно через них добывают еду и припасы для станционных лагерей.
– То есть воруют их в городе?
Он мрачно улыбается.
– Да.
– Почему вы не хотите, чтобы мы знали о вашем существовании?
– Если Щит предпочитает скрывать нас от вас, мы не видим причин просвещать вас сами. Да и нам безопаснее, пока вы не знаете, что мы здесь.
От этих слов желудок неожиданно сводит. Я откладываю еду и решаю сменить тему.
– Что у вас с Фишером? Почему вы так друг друга не любите?
Рук замолкает, глядя на свои ноги.
– Мама была совсем молодой, когда родила его. Отец Фишера ушёл, когда тот был младенцем, бросив их вдвоём в суровом мире. Через пару лет мама встретила моего отца, и он влюбился в неё мгновенно. До сих пор утверждает, что это была любовь с первого взгляда. – Рук улыбается, взгляд становится далёким.
– Но отец много работал, помогал создавать Завесу и часто отсутствовал. Скажем так: мы с Фишером постоянно соревновались за его внимание и одобрение, и это вбило между нами клин. Ну и я иногда был мелким засранцем.
– Ты был ребёнком. Хотеть любви отца – нормально.
– Да, наверное. Я очень люблю отца. Он для меня всё, но недостатки есть и у него.
– А у Кал к тебе какие претензии?
Он пожимает плечами.
– В основном просто верна Фишеру.
– Хм. Это почти… мило?
Он улыбается и закатывает глаза.
– Почти.
– А мама?
Его лицо смягчается, губы изгибаются в искренней улыбке. Я вспоминаю историю, которую он рассказал, когда я зашивала его бок: про фонарик, который мама дала ему, чтобы он не боялся темноты. – Она свирепая и отчаянно нас защищает. За любого из нас умерла бы не задумываясь. Нам всем очень повезло с ней.
В груди болезненно колет. Не от зависти – я рада, что у него это есть. Каждый заслуживает так любить свою семью. Но всё равно невольно думаю, каково было бы расти в таком доме.
– Похоже на то.
Он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. – Пока меня не было, я ужасно по ним скучал. Было тяжело.
– Уверена.
– Благодаря тебе было легче. – В его лице нет ни тени притворства, и какая-то надеждой наполненная часть меня верит: он абсолютно серьёзен.
Я не знаю, что ответить, поэтому отвожу взгляд, беру поднос и ставлю его на стол у стены.
Вопросов ещё полно, но время заканчивается: возвращается Коул и говорит, что пора выдвигаться.
Вскоре нас с Руком ведут к краю лагеря между Каллиопой и Фишером. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить увиденное. У ворот стоит что-то вроде джипа: огромные прочные колёса, брезентовая крыша на толстых дугах. Сзади закреплена большая солнечная панель и устройство, похожее на аккумулятор.
– Любящий папочка прислал, – говорит Каллиопа. – Видимо, не терпится тебя увидеть.
Рук отвечает ворчанием, пока мы проходим через ворота и направляемся к машине. Водитель сидит, положив руку на край открытого окна.
– Добрый день! – говорит он. – Прекрасный денёк, чтобы пересечь Завесу!
Он примерно на десять лет старше меня, с медово-русыми волосами и карими глазами. И ещё у него акцент, которого я никогда прежде не слышала: мягкий, певучий, а концы слов будто обрываются, словно ему лень договаривать их до конца.
– Я Перси, – представляется он с улыбкой. – Добро пожаловать на борт.
Рук открывает заднюю дверь и приглашает меня жестом. – После вас.
Когда Фишер распахивает переднюю пассажирскую дверь, Рук резко спрашивает: – Ты что делаешь?
Старший брат бросает злой взгляд на заднее сиденье. – Благодаря твоему маленькому спектаклю меня тоже вызвали к верховному командиру.
К Фишеру подходит Август, и они тихо обмениваются несколькими фразами. Всего я не слышу, но, похоже, Фишер отдаёт распоряжения на время своего отсутствия. Я забираюсь назад и как раз пересаживаюсь дальше, когда противоположная дверь открывается и появляется Каллиопа.
Она хмуро смотрит на меня и садится, оставляя мне место посередине. Рук забирается следом, замечает её, на секунду замирает и с силой захлопывает дверь.
– Пару дней друг без друга не выдержите? – невозмутимо спрашивает он.
Каллиопа закатывает глаза, а Фишер снова бросает через плечо грязный взгляд.
– Может, мы все просто заткнёмся нахрен на всю дорогу?
– А где тогда удовольствие? – спрашивает Перси. Сначала мне кажется, что он совершенно не замечает напряжения в джипе, но потом оглядывается и подмигивает мне. Значит, прекрасно всё понимает. Кажется, он мне нравится.
Все смотрят на него с раздражением, а Перси включает передачу. Несколько раз сигналит и разворачивает машину.
– А с ней что? – спрашивает Фишер, указывая на меня.
– А что с ней? – отвечает Рук.
– Ей нужно завязать глаза.
Рук шумно выдыхает. – Это обязательно?
Фишер поднимает бровь. – Ты знаешь правила. Она чужая. Как, по-твоему, отреагирует верховный командир, если узнает, что ты показал ей дорогу в Облачный Шпиль?
Рук открывает рот, явно собираясь спорить.
– Всё нормально, – говорю я. – Завяжите мне глаза.
– Поэт, тебе не обязательно соглашаться, – говорит Рук.
Я качаю головой. – Делай. Всё лучше, чем снова получить по голове.
Я сердито смотрю на Каллиопу. Она усмехается и, очевидно, ничуть не сожалеет о случившемся.
Перси останавливает машину и с сомнением косится на меня, затем открывает отсек в передней панели. Достаёт полоску чёрной ткани и передаёт Руку.
– Давай, – говорю я.
Он явно не хочет, но я поворачиваюсь удобнее, и Рук закрывает мне глаза тканью, осторожно завязывая узел на затылке. Я чувствую почти призрачное тепло его дыхания у самого уха, когда он тихо говорит: – Прости.
