Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

Глава 30

На следующий день мы решаем заняться проблемой Тринити. Большую часть жизни я притворялась и хранила секрет, за который меня могли убить, но теперь пришло время сыграть лучшую роль в своей жизни.

Мы с Руком идём в столовую на обед, надеясь её найти. Ну… почти надеясь. Одна часть меня мечтает, чтобы она просто исчезла с лица земли и мне никогда больше не пришлось её видеть.

Мы заходим, и вокруг гудят разговоры. Несколько человек смотрят в нашу сторону, но впервые нас почти не замечают. Я обвожу зал взглядом и нахожу в углу Э-отряд: все сидят, склонив головы друг к другу. При виде кроваво-красных рубашек спина сама выпрямляется. Я вспоминаю мужчин, которые гнались за мной через площадь, повалили на землю, пока я кричала и кричала, а потом безжалостно вырубили.

Я останавливаюсь, и Рук берёт меня за руку.

– Ты в порядке?

– Не совсем.

Он сжимает мои пальцы, но ничего не говорит, оставляя мне время самой убедить себя, что я должна это сделать.

Я ищу её среди остальных и вижу ярко-рыжие волосы в самом центре компании. От одного вида сердце будто засовывают в измельчитель. Но мне нужно сделать вид, что я хочу всё исправить. Назад дороги нет. То, что она сделала, непростительно, но теперь у меня есть цель важнее личной обиды.

На мгновение я медлю, замечая, как несколько человек косятся на меня и толкают друг друга локтями. Наверняка решили, что я пришла устроить Тринити разнос, и уже приготовились к представлению.

Через секунду меня замечает одна из Э-отряда. Руби я помню с прошлого года – высокая, жёсткая, одна из неформальных лидеров группы. Разговор за столом обрывается, когда остальные замечают, куда она смотрит, и вскоре весь Э-отряд поворачивается к нам.

Я понимаю, о чём они думают. Меня обвиняли в том, что я являюсь именно тем, на кого они охотятся. Меня оправдали, но по крайней мере некоторые до сих пор подозревают, что дело нечисто.

Взгляд Тринити встречается с моим, и я сжимаю губы под тяжестью тысячи невысказанных слов. Она выскальзывает из-за стола и встаёт, а друзья что-то говорят ей вслед – похоже, подбадривают.

Тринити трусиха, но мне всё равно интересно, что она сделает дальше. Осталась ли в ней хоть капля чести?

– Сядь, – говорит ей Руби. Тринити смотрит на неё, затем кивает и медленно опускается обратно. Конечно. Слишком бесхребетная, чтобы встретиться со мной лицом к лицу.

– Трусиха, – тихо бросает Рук, явно думая о том же.

И вдруг я злюсь совсем по-новому. Какого хрена она имела право обвинить меня на суде, а теперь пытаться спрятаться от разговора, когда её слова признали ошибкой? Она должна мне, блядь, извинение. И даже если бы всё, что она сказала, оказалось правдой, это всё равно не оправдывало бы её. Я не заслуживаю, чтобы меня схватили и заперли за то, на что я никогда не могла повлиять.

– Тринити, – произношу я, и голос разносится по столовой громче, чем я собиралась. Весь зал затихает. Тринити застывает в нелепой позе между сидением и стойкой. Я отпускаю руку Рука и иду к ней. – Нам нужно поговорить.

– Ей нечего тебе сказать, – заявляет Руби. По виду она готова вырвать мне сердце из груди, но, к счастью, всё ещё сидит, и это придаёт мне крошечную, пусть и не слишком разумную, уверенность.

– Я не с тобой разговаривала, – отвечаю я ледяным тоном. – И вообще, это тебя не касается.

Руби хмурится. – Всё, что происходит с моим отрядом, касается меня.

– Она за тебя говорит? – спрашиваю я Тринити. – Ты теперь не способна поговорить с человеком без чужого разрешения?

Щёки Тринити розовеют. Она снова выпрямляется. – Всё нормально, Руби, – говорит она. – Я поговорю с ней.

– Ты не обязана, – огрызается Руби. – Ты ей ничего не должна.

Я игнорирую Руби и смотрю на Тринити, ожидая, что она хотя бы возразит.

Тринити, блядь, должна мне очень многое.

– Всё нормально, – повторяет она тихим голосом.

Что ж, придётся довольствоваться этим. Тринити протискивается между столами и выходит ко мне. Я чувствую на себе взгляды всего зала, но что тут нового? Тринити всегда хотела быть в центре внимания, и теперь наконец получает желаемое.

– Хорошо. Давай поговорим, – говорит она, а я качаю головой.

– Не здесь.

Я разворачиваюсь и ухожу. Рук всё ещё ждёт посреди прохода. Мы встречаемся взглядами, он приподнимает бровь, а я качаю головой: всё нормально. Он кивает, отступает в сторону и на ходу коротко сжимает моё запястье.

Я почти замираю у выхода, увидев лейтенанта Дайра в форме Гасителей. Он стоит, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной, с таким видом, будто всё это место принадлежит ему.

Ну прекрасно.

Он переводит взгляд за мою спину, откуда слышны шаги Тринити.

– Что происходит? – требует он. Я протягиваю руку назад, хватаю Тринити за локоть и, не отвечая, прохожу мимо.

– Куда, по-твоему, ты её ведёшь? – спрашивает лейтенант Дайр и идёт следом. Я резко разворачиваюсь, всё ещё не отпуская Тринити.

– Я собираюсь поговорить со своей самой старой подругой. А вы все, будьте добры, не лезьте, блядь, не в своё дело.

– Всё нормально, – говорит Тринити слабым от страха голосом. – Со мной всё нормально.

Лейтенант Дайр раздражённо фыркает, и мы с Тринити снова идём дальше. Я нахожу место, где можно остаться без свидетелей, заворачиваю за угол, подталкиваю её к стене и наконец отпускаю. Она мгновенно разворачивается ко мне, прижимается спиной к поверхности, тяжело и нервно дыша.

– По, прости, – говорит она. – Я думала, что увидела…

– Как ты могла? – перебиваю я. – Как ты могла так со мной поступить?

– Я думала, что увидела! – отвечает она. – Ты вся была покрыта Искрой.

– И что? – почти рычу я. – Как ты могла просто взять и сдать меня?

– Потому что должна была! – возражает она. – У меня не было выбора.

– Выбор у тебя был, – говорю я, понижая голос до угрожающего рыка. – Выбор есть всегда. И ты выбрала их вместо своей лучшей подруги.

Тринити открывает рот, потом закрывает, не находя ответа.

Я даю ей несколько секунд, надеясь, что она скажет хоть что-нибудь, способное сделать произошедшее хоть чуточку менее ужасным.

Терпение заканчивается быстро.

– Скажи что-нибудь! – кричу я.

– Ты всегда была странной! – кричит она в ответ. – Я думала… я думала…

– Что? Что мой характер – это нравственный порок, за который меня нужно приговорить к смерти? Да, я странная. Блядь, Трин! Я думала, мы подруги! Ты была мне как сестра! Ты правда все эти годы так обо мне думала?

Она уже рыдает, крупные слёзы катятся по щекам. Я ищу внутри хоть крошечную искру сочувствия – и не нахожу ничего. Я пуста. Её предательство и всё ужасное, что она обо мне думает, выжали меня досуха.

– Поэт, – говорит она тонким, почти заискивающим голосом. – Прости. Я правда не хотела, чтобы всё так вышло. Просто… мне показалось, что я что-то увидела, и я облажалась.

Оправдания у неё нет. Я это знаю. Никакие слова уже не исправят случившегося, но у меня есть задача, и мне придётся научиться притворяться.

Я закрываю глаза и пытаюсь успокоить бешеный пульс. Когда открываю их снова, Тринити жмётся к стене, словно безвольная трусиха, которой она и является.

– Пожалуйста, – говорит она. – Ты можешь меня простить? Мы можем всё исправить? Я ненавижу, что мы отдалились.

Мне хочется напомнить, что первой оттолкнула меня именно она. Но, возможно, и я сыграла свою роль. Когда она вступила в Э-отряд, я тоже отстранилась. Я собиралась отговорить её, но слишком увязла в собственных проблемах и так и не сделала это приоритетом. Сначала я думала о собственной обиде.

– Не знаю, – отвечаю я, и это правда. Если бы у меня не было скрытой цели, смогла бы я когда-нибудь её простить? После того проваленного первого испытания, много месяцев назад, с ней что-то случилось. Что-то изменилось, когда она пыталась спасти себя, найти новый путь к искуплению и будущее, с которым смогла бы жить.

– Можно хотя бы попробовать? – спрашивает она шёпотом. – Прости. Ты не представляешь, как мне жаль. Я люблю тебя, Поэт. Я не хочу тебя потерять.

Я смотрю на неё и позволяю глазам наполниться слезами, будто действительно мучительно сожалею о том, что произошло между нами. Вызвать их совсем не трудно.

– Я тоже никогда не хотела тебя терять, – говорю я дрожащим голосом, надеясь, что он звучит искренне.

– Может, сходим куда-нибудь? – предлагает она. – Только вдвоём.

Я вспоминаю, как в прошлом году она пошла в «Согно» без меня, и мысленно добавляю это к списку причин, по которым никогда её не прощу. Но сейчас не время это вспоминать.

– Ладно. Давай. Попробуем.

Она отталкивается от стены и бросается ко мне, обнимая с такой силой, что я отступаю на несколько шагов. Мне требуется мгновение, чтобы ответить. Я осторожно обнимаю её, хотя от её прикосновения по коже ползут мурашки от отвращения.

Она отстраняется, кладёт ладони мне на плечи и улыбается сквозь слёзы. Я стараюсь улыбнуться в ответ. Стараюсь выглядеть нормально. Мне нужно её убедить. Нельзя позволить ей заподозрить, что я задумала. Я должна сделать это ради Рука и его семьи, ради Тьера-Фрайс и всех, кого погубили Щит и его амбиции.

– Я тебе напишу, – говорит она и снова меня обнимает.

– Хорошо. В субботу я ужинаю с родителями, так что, может, на следующей неделе.

– О! – вырывается у неё. – Правда?

– Да. А что?

Она качает головой. – Ничего. Я думала, после всей этой истории с переходом в Дом Ария они больше с тобой не разговаривают.

– Не разговаривали. Но, видимо, мысль о том, что я могла погибнуть, напомнила им, что они мои родители.

– А-а, – говорит она. В глазах мелькает эмоция, которую я не могу распознать. Почти раздражение. – Это хорошо.

– А твои родители? – спрашиваю я, любопытствуя, как сейчас обстоят дела у Робинсов.

Её лицо вспыхивает, щёки краснеют. Думаю, не от стыда – от злости. – Всё как раньше, – говорит она с натянутой улыбкой. – Они от меня отреклись, и у них больше нет причин вспоминать, что я когда-то для них значила. – Она отмахивается. – Так что, выходит, я оказала тебе услугу.

– Ну… – начинаю я, но она уже отворачивается. Я бы так это точно не назвала, и её наглость меня слегка поражает.

– Ладно, скоро поговорим. – Она уходит, вытирая глаза, а я остаюсь одна.

Я слышу, как она с кем-то разговаривает дальше по коридору, и осторожно выглядываю из-за угла. Это лейтенант Дайр. Тринити всё ещё шмыгает носом и вытирает его тыльной стороной ладони. Он сжимает её плечо, и от вида того, как она ищет утешения у этого человека, у меня скручивает желудок.

– Пойдём, – слышу я его низкий голос.

Он берёт её под локоть, и они уходят, но перед этим Дайр бросает взгляд в мою сторону. Наши глаза встречаются, его взгляд сужается.

Меня оправдали по обвинению, которое он помог выдвинуть.

Но это ещё не значит, что он считает меня невиновной.

Я замираю, дыхание каменеет в горле.

Тринити снова шмыгает носом. Дайр отворачивается, и через секунду они исчезают за углом.

Когда их больше не видно, я выхожу из тени, расправляю плечи и возвращаюсь в столовую, прекрасно понимая: какие бы планы я ни строила насчёт Тринити, они приведут меня прямо на путь лейтенанта Дайра.

Перевод выполнен каналом https://t.me/mousebookagency

Глава 31

В следующую субботу мы с Руком приезжаем к основанию башни А Общества Фиама. К счастью, второй курс даёт куда больше свободы: мы можем покидать Эмери когда угодно, если ходим на занятия, держим оценки на уровне и каждый вечер возвращаемся до комендантского часа.

Вместо того чтобы тайком пробираться внутрь, как в прошлый раз, мы входим через главный вход. Швейцар Сирил сидит за стойкой, сложив руки на животе и уронив подбородок на грудь, тихо похрапывает. Единственная прядь белоснежных волос колышется от несуществующего ветерка. От знакомого зрелища меня окатывает теплом. Несмотря ни на что, я скучала по этому месту.

Рук тихо стоит рядом. На нём повседневная форма Эмери, поверх которой накинут более официальный пиджак. Волосы немного приглажены назад, привычная дикость укрощена. Он никогда в этом не признается, но, думаю, старался выглядеть приличнее ради моих родителей. Ему это совершенно не нужно, и я не хочу, чтобы он изображал кого-то другого, но сам жест всё равно трогательный.

– Разбудим его? – спрашивает Рук, кивая на Сирила. Я замечаю, как уголки губ старика приподнимаются, и представляю, что ему снится что-то хорошее.

– Не, пусть спит.

Мы тихо проходим мимо и направляемся к ряду гладких лифтов. Над нами тянутся ряды камер с маленькими красными огоньками – напоминание, что, как бы спокойно всё ни выглядело, охрана здесь серьёзная. Рук настороженно косится на них и засовывает руки в задние карманы, будто удерживает себя от нервных движений. К счастью, небо сегодня чистое, так что хотя бы начинающаяся не добавляет ему дискомфорта.

– Всё будет нормально, – обещаю я. Он сухо смеётся. – Эй, я пережила твоего отца. Ты переживёшь моего.

Рук выдыхает и проводит рукой по волосам, мгновенно разрушая все старания их пригладить. Идеально. Вот теперь это снова он. – Справедливо.

– Кто, по-твоему, страшнее? – спрашиваю я, нажимая кнопку. – Верховный командир или сцион?

Рук фыркает.

– Хороший вопрос. Для меня точно твой отец.

– Твой тоже не котёнок, – напоминаю я, и он улыбается.

– Это пока ты его плохо знаешь.

Нежность в его голосе болезненно отзывается в груди.

Двери лифта закрываются, и мы едем наверх в молчании, каждый погружён в собственные мысли и нервное напряжение.

Лифт мягко звякает на пентхаусе, и вот я уже стою перед дверью.

Наверное, стоит спросить себя, что я вообще здесь делаю. Почему снова и снова пытаюсь найти дорогу обратно? На что надеюсь? На счастливый конец, которого, возможно, никогда и не могло быть?

Постучать? Просто войти? Я не ожидала, что буду сомневаться. Это мой дом. Или был им. А сейчас кажется, будто я пришла сюда чужой.

К счастью, решать не приходится: дверь распахивается, и на пороге появляется Кара, наша домработница.

– Поэт! – тепло восклицает она. – Я так рада тебя видеть. – Она отступает и приглашает нас внутрь. – Мама сказала, что ты придёшь к ужину, а ведь ты уже сто лет не ела мою знаменитую жареную курицу. – И тут её взгляд падает на Рука. Она запинается, лицо бледнеет, пока она его разглядывает.

– Кара, это Рук, – говорю я твёрдо и, наверное, слишком бодро, пытаясь компенсировать её невежливость. Хотя винить её не стоит: когда-то я отреагировала точно так же. Я знаю, что её кормили той же ложью, что и всех остальных, но раздражение всё равно колет вдоль позвоночника. – Мой друг. – Последние слова произношу особенно уверенно, надеясь вывести её из ступора.

– Разумеется, – наконец говорит она. – Миссис Грейвс предупредила, что ты кого-то приведёшь. Я просто думала, это будет Трин… – Она осекается и тревожно смотрит на меня. – Или, может, не она.

Ясно. Она знает, что произошло.

– Не сегодня, – отвечаю я, почти уверенная, что никогда больше не приглашу Тринити на семейный ужин.

– Очень приятно познакомиться, – говорит Кара Руку, наконец вспоминая о манерах.

– Взаимно, – отвечает Рук своим официальным голосом. После того как я увидела его в родной стихии, в Завесе, я как никогда понимаю: он прекрасно умеет играть по правилам этой игры.

Кара моргает, будто удивлена тем, что он вообще способен разговаривать как цивилизованный человек, и мне приходится подавить желание зарычать. – Проходите, – говорит она, махнув рукой. – Ваши родители в салоне. Забрать ваши пальто?

Мы отдаём ей верхнюю одежду, а я оглядываю знакомое пространство.

Я вспоминаю ночь, когда мы с Руком пробрались сюда за ключ-картой отца, и то, как он оценивал окружающую роскошь. Облачный Шпиль поражает уже самим фактом своего существования, но там всё подчинено пользе, а не красоте. Комната Рука удобная, но простая. Ничего похожего на это. Вспоминаю своё платье с маскарада и как спросила, куда его выбросить. В Тьера-Фрайс используют ровно столько, сколько необходимо. Новому Манхэттену следовало бы брать с них пример, но мы позволили соблазнить себя роскошью прошлого.

Мы пересекаем гостиную, сворачиваем за угол и идём в дальнюю комнату, где родители обычно принимают гостей.

– Привет! – окликаю я заранее. Они знают, что мы пришли, но сегодня мне хочется свести количество сюрпризов к минимуму.

– Поэт! – восклицает мама, когда мы входим через арочный проём. На ней струящееся жёлтое платье до пола, а волосы собраны высоко на затылке.

Комната напоминает разрезанное вдоль яйцо: одна стена прямая, другая выгнута полукругом и целиком состоит из окон, открывающих беспрепятственный вид на город и далёкую Тьера-Фрайс.

Мама бросается ко мне и крепко обнимает. – Я так рада, что ты пришла. – Отстранившись, она берёт моё лицо в ладони; в её глазах блестят слёзы. – Мы так по тебе скучали.

Я не поправляю её насчёт этого «мы». Мама отступает, и за ней я вижу отца: он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, в своей неизменной безупречно белой рубашке и выглаженных серых брюках.

– Пап, – говорю я. Он кивает, поднимается и подходит ближе, внимательно меня разглядывая.

– Рад видеть, что ты выглядишь здоровой, – говорит он. – После того времени, что ты провела в камере…

Он замолкает, и по его лицу скользит что-то тревожное.

– Да, – отвечаю я. – Я была… то есть я… в порядке.

Не совсем. Но я не знаю, что ещё сказать.

– Это Рук, – говорю я, протягивая руку назад и подтягивая его к себе. Он неохотно подходит с места, где стоял в нескольких шагах. – Рук Атира.

– Атира? – переспрашивает отец, сведя брови, и я вдруг понимаю: если верховный командир Саммит Атира знает моего отца, то, возможно, и наоборот.

Рук и папа несколько мгновений молча смотрят друг на друга.

– Да, – отвечает Рук.

На лице отца мелькает ещё какая-то мысль. – Добро пожаловать в мой дом, – говорит он и протягивает Руку руку. Ни тепла, ни дружелюбия в этом нет, зато в голосе слышится оттенок уважения. Я не понимаю, что это значит, но его реакция заметно разряжает обстановку.

– Что-нибудь выпьете? – спрашивает мама, когда Кара входит и направляется к бару. – Всё, что хотите.

– Мне просто воды, – отвечает Рук. Мама поджимает губы, разглядывая его. Конечно, они уже встречались той ночью, когда мы вломились в квартиру. В ту самую ночь, когда Рук пообещал убить любого, кто причинит мне вред.

Но лицо мамы остаётся совершенно нейтральным.

– Поэт, бокал вина? Нам надо отпраздновать. Двадцать исполняется только раз!

– У тебя день рождения? – спрашивает Рук.

Я издаю звук, средний между смешком и фырканьем. – Да. Похоже, что так.

– И ты ничего не сказала.

Я качаю головой. – Прости. Со всем, что происходило, я как-то забыла.

– Забыла собственный день рождения! – возмущается мама, прижав ладонь к груди. Она всегда обожала дни рождения и любила устраивать что-нибудь грандиозное. Я лично предпочитала относиться к ним как к обычным дням, но никогда не возражала против её чрезмерных приготовлений – казалось, они делают её счастливой. – Кара, открывай игристое!

– Да, миссис Грейвс, – отвечает та, уже держа в руках явно недешёвую бутылку. Кара разливает по трём бокалам для меня и родителей, а затем открывает зелёную бутылку драгоценной дождевой воды, собранной во время Изумрудных штормов, и наливает Руку. Он на мгновение задерживает на ней взгляд, и мне не нужно читать его мысли, чтобы понять, о чём он думает.

Воду, которая совершенно бесплатно падает с неба, здесь собирают и продают. Людям запрещено запасать её самостоятельно. Теперь, когда я смотрю на всё другими глазами, эта жестокость кажется такой бессмысленной. Настолько очевидным способом контролировать людей – и всё же мы все послушно на это ведёмся.

Мама не замечает заминки Рука и поднимает бокал.

– За Поэт! – провозглашает она. Рук и папа повторяют тост, мы чокаемся и отпиваем. Мама выглядит счастливее, чем я видела её за долгое время: без умолку болтает и задаёт тысячу вопросов об Эмери. Понятно, что всё время нашей размолвки она умирала от желания расспросить меня об этом, и я рада, что наконец могу поделиться.

Она задаёт несколько вопросов и Руку – о семье, о том, где он вырос. Он отвечает вежливо, хоть и расплывчато, зато с удовольствием рассказывает, как сильно любит своих родных, а в этом, кажется, нет ничего опасного.

Так продолжается и за ужином. Постепенно я расслабляюсь, радуясь хотя бы тому, что родители внешне ведут себя с Руком вежливо. Уверена, у них есть вполне определённое мнение насчёт Одиночки за их столом, но роль радушных хозяев они разыгрывают блестяще.

Когда ужин заканчивается, отец обращается ко мне: – Поэт, я хотел бы поговорить с тобой наедине. Минуту.

Какая-то часть меня знала, что это случится.

И я даже рада. У меня тоже есть вопросы.

– Хорошо, – говорю я, сжимая подлокотники, а потом поворачиваюсь к Руку. – Ты пару минут справишься?

– Да, – отвечает он, хотя во взгляде мелькает настороженность. – Конечно.

– Я его развлеку, – обещает мама.

– Уверен?

– Да, иди, – говорит Рук. – Со мной всё будет нормально.

– Спасибо. – Я иду за отцом в кабинет. Он закрывает дверь, пересекает комнату, ставит бокал на стол и прислоняется к краю, поворачиваясь ко мне. Меня удивляет, насколько спокойно я себя чувствую рядом с ним. Я всё ещё нервничаю, но привычной реакции нет. Ни бешеного пульса. Ни дрожащих конечностей. Ни того странного ощущения пустоты, будто я парю где-то вне собственного тела. Это приятно. Напоминание о том, что я исцеляюсь. Что я сильнее, чем привыкла думать.

– Твоя мать настояла, чтобы мы пригласили тебя сегодня, – сразу переходит он к делу. – Но ты всё равно выбрала Дом Ария, и по сути ничего не изменилось.

Я коротко выдыхаю. Я знала, что так и будет. Может, на минуту просто забыла. Может, на минуту позволила себе поверить, что мы сумеем оставить всё это позади.

– Понятно.

– Ты по-прежнему отказываешься выходить за Нокса? – спрашивает он.

– Я думала, он уже помолвлен.

– Помолвки можно расторгнуть. Тебе это прекрасно известно.

Я стискиваю зубы. – Да. Я всё равно отказываюсь.

Он моргает, явно недовольный. – Ты привела в мой дом сына верховного командира Атиры. Попросила меня защитить этого Одиночку. Какое место он занимает в твоей жизни?

– Я его люблю, – отвечаю без колебаний, стараясь не дать голосу дрогнуть.

Отец издаёт глухой звук, будто я ударила его под дых.

– Ты влюбилась в Одиночку. Ты не помнишь свою тётю?

– Нет, – отвечаю я. – Не помню. Я никогда с ней не встречалась. Я знаю только то, что чувствую сама. И если у неё всё закончилось плохо, это не значит, что со мной будет так же. Рук добрый, хороший и благородный человек.

– Он не такой, как ты, Поэт.

– А вот и такой, – возражаю я. – Он гораздо больше похож на меня, чем я когда-либо могла представить. Он совсем не такой, каким меня учили его считать. – Я умолкаю и пристально смотрю на отца. – Ты знал?

– Знал… что?

– Что они… что нам лгут?

– Поэт, – резко произносит он. – Не говори таких вещей в этих стенах.

Он напуган. Я это вижу. Отец тянется к бокалу и делает большой глоток виски, но даже это не скрывает дрожь в его руке.

Мой отец не боится ничего.

Я делаю шаг ближе. – Ты знал о Рейне, – говорю я, и его взгляд мгновенно впивается в меня. – И обо мне. – Я понижаю голос так сильно, что почти одними губами произношу слова.

Он качает головой и оглядывает комнату, словно нас кто-то подслушивает. И вдруг мне приходит в голову: возможно, так и есть.

– Мне нужно с тобой поговорить, – говорю я.

Его взгляд прожигает меня насквозь. Не здесь. Не сейчас.

– Когда? – так же шёпотом спрашиваю я.

Он хочет мне отказать. Я вижу это по тому, как меняется его взгляд. Он пытался меня защитить, но по-прежнему хочет держаться от меня подальше.

– Пап, – говорю я, не собираясь отступать.

– Я свяжусь с тобой.

Мы смотрим друг на друга. Мне отчаянно хочется надавить, но остаётся только кивнуть. Ладно. Пока придётся довольствоваться этим.

– И что теперь с нами? – спрашиваю уже громче. – У тебя всё ещё есть дочь?

Его плечи напрягаются, и он делает ещё один глоток.

– Ты всё ещё можешь перейти в Фиама, – отвечает он. – Это не идеальный вариант, но так нам будет проще уладить ситуацию.

– И какой в этом смысл? – спрашиваю я. – Все поймут, что это ложь.

Он стискивает челюсти и допивает виски, не сводя с меня глаз.

– К тому же мне хорошо в Арии. У меня появились друзья. Мне там спокойно. В Фиама для меня ничего нет.

– Только мы с твоей матерью.

Я киваю. – Только вы. Но это вы можете решить снова впустить меня в свою жизнь.

– Твоя мать этого хочет.

– Я тоже.

– Щиту это не понравится, – говорит он. – Всё должно быть не так.

В его голосе появляется усталость.

– А чего хочешь ты? – спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы твоя мать была счастлива. – Мне трудно в это поверить, но звучит он искренне. – А значит, придётся позволить тебе вернуться в нашу жизнь.

– Я не хотела причинять тебе боль, – говорю я. – Знаю, ты мне не веришь, но я никогда не хотела, чтобы всё это разорвало нас. Просто ты… не желал меня слушать.

Я не возьму всю вину на себя.

– Они собираются провести голосование по руководству, – говорит он, явно уходя от моего замечания. – Мои полномочия поставлены под сомнение.

Именно этого он и боялся.

– Мне… – Я замолкаю. Я уже хотела извиниться, но почему-то не могу выдавить из себя эти слова. Наверное, потому что наконец начинаю понимать: я не сделала ничего плохого. И мне не жаль.

Отец внимательно смотрит на меня, затем медленно кивает.

– Спасибо, что пришла.

Похоже, на сегодня это всё, что я от него получу. Но я обязательно заставлю его выполнить обещание связаться со мной, пусть для этого придётся стать невыносимой.

– Я пришла ради мамы. Не ради тебя. Только поэтому я здесь.

Его губы сжимаются в тонкую линию. – Я знаю.

– Ну да, конечно. Значит, ты будешь решать, увижу ли я её снова. Очень справедливо.

Он прищуривается. Но больше ничего не говорит, и я разворачиваюсь и выхожу. В гостиной нахожу Рука и маму; судя по разговору, он рассказывает ей о подготовке в Штормовой гвардии.

При моём появлении оба вопросительно смотрят на меня.

– Поэт? – произносит мама. По приподнятым бровям ясно: она примерно понимает, о чём мы говорили с отцом.

– Спасибо за ужин, мам, – говорю я, подхожу и целую её в щёку. – Я рада была тебя увидеть.

– Конечно. – Она смотрит на меня. – Мы ещё увидимся?

В её взгляде столько надежды, что я не вынесу, если разобью ей сердце. Мне всё равно, что решит отец. Маму он у меня не отнимет.

– Да, мам. Обещаю. – Я отстраняюсь. – Нам пора. Скоро комендантский час.

Рук поднимается с дивана и слегка кланяется. – Спасибо за гостеприимство, миссис Грейвс.

– Сария, – поправляет она. – Пожалуйста, я настаиваю.

– Сария, – повторяет Рук, явно чувствуя себя неловко, но всё же уступая ей.

После очередного обмена прощаниями мы спускаемся на лифте и выходим на первый этаж, а затем – в прохладную ночь.

На далёком горизонте вспыхивают облака, но до шторма ещё несколько часов.

– Пойдём, – говорю я и направляюсь к причалам, чтобы вернуться в Эмери. Рук ловит меня за запястье и притягивает к себе.

– Не так быстро. У тебя день рождения. Мы обязаны отпраздновать.

– Ой. Да ничего особенного, правда. Я не из тех, кто устраивает культ своего дня рождения.

Он качает головой.

– Даже не думай. Ты заслуживаешь, чтобы тебя сегодня праздновали, Поэт Грейвс. Пойдём.