Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"

Автор книги: Ниша Дж. Тули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

Глава 10

Когда мы выходим от верховного командира, Рук поворачивается ко мне. – Думаю, нам пора поговорить.

Я обнимаю себя руками и растираю локти. По моим подсчётам, с момента побега из Нью-Манхэттена прошла почти неделя, и всё это время я хотела только одного – ответов. Теперь, когда момент настал, я не уверена, что готова их услышать.

– Тогда поговорим, – отвечаю я. Всё равно другого выхода нет.

– Сюда. – Он ведёт меня в другое крыло и открывает дверь. Его комната заметно больше моей, оформлена в серых и синих тонах: широкая кровать с мягким бельём, толстый меховой ковёр, стол и стул под небольшим окном, несколько диванов и целая стена книжных полок, набитых почти до отказа. Я ахаю при виде такого количества настоящей бумаги. Это почти неприлично.

– Ты говорил, что у тебя есть окно.

Рук непонимающе смотрит на меня. – Да?

– Ты пытался заманить меня сюда обещанием окна, когда у тебя есть всё это? – Я обвожу рукой книжные полки. Рук фыркает от смеха и качает головой.

– Похоже, вчера я слишком устал. Потерял форму. – Он усмехается и кивает на стену. – Это почти вся моя коллекция.

Я подхожу к полкам и начинаю читать корешки. Некоторые названия знакомы по цифровым версиям, доступным в городе. О многих я никогда не слышала. Я знала, что книг существовали миллионы и миллионы, но большинство исчезло за столетия войн и всего, что случилось после них.

– Их можно трогать, – говорит Рук. – Бери любую, какую захочешь.

Я провожу пальцами по выпуклым буквам на корешках, вытаскиваю одну книгу и раскрываю, наслаждаясь запахом и ощущением бумаги в руках. – Невероятно.

Я вспоминаю, как мы с Руком только выбрались из города и я лежала рядом с ним, зашив ему бок. Тогда мне казалось, что место, где есть книги, просто не может быть слишком страшным. После всего увиденного я уже не так уверена.

– Рад, что тебе нравится, – говорит он, и в голосе слышится гордость.

Он устраивается в кресле у камина. Я продолжаю рассматривать книжные шкафы, пока взгляд не цепляется за скрипку, стоящую в углу.

– Ты играешь?

Рук смотрит на инструмент. – Да.

– Ты никогда не говорил.

Он открывает рот, потом закрывает. – Верно.

Мелочь, которая по большому счёту не должна иметь значения. Но это ещё одно напоминание о том, что я знала его далеко не так хорошо, как думала.

– Сыграешь мне?

– Если хочешь. – Он чуть склоняет голову и смотрит так пристально, что я отворачиваюсь, пытаясь прийти в себя, и снова сосредотачиваюсь на полках.

– Сядешь? – через мгновение спрашивает Рук. – Я знаю, у тебя много вопросов. И хочу рассказать всё. Если ты готова.

Готова ли я?

Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит внимательно и спокойно. Мне страшно, но рядом с Руком почему-то всегда становится чуть легче.

Поэтому я пересекаю комнату и опускаюсь в мягкое кресло.

– Всё это совсем не такое, как я представляла, – тихо говорю я.

– Знаю. Так и было задумано. Вам не было причин знать о нас. По крайней мере, сначала.

– Потому что Щит почему-то хочет скрыть всё это от нас.

– Щиту нужны вы, Поэт. Ему нужна ваша иерархия, чтобы общество продолжало работать. Если бы не Полые и винтики, выполняющие всю тяжёлую работу, кто бы вас обслуживал? Кто выращивал бы еду, шил одежду, чинил здания? Кто обеспечивал бы все удобства и роскошь, к которым вы привыкли?

– Никто, – отвечаю я. – Или нам пришлось бы делать всё самим.

– И ты правда думаешь, что Щит собирается целыми днями вкалывать на фабрике? А твой отец? Нокс?

Щёки горят от стыда. – Конечно, нет.

– Щит может сколько угодно проповедовать о пороках мира до Эпохи Потепления, но сам выстроил систему, пугающе похожую на ту, что когда-то разрушила цивилизацию. Те, у кого всё есть, и те, у кого нет ничего. А между ними – тщательно созданная прослойка, чтобы казалось: если правильно сыграть свои карты, можно подняться наверх. Вся конструкция держится на эксплуатации одних классов ради благополучия самого «важного».

Я киваю. – Да. Наверное, я это и раньше понимала. Просто… – Я качаю головой.

Рук продолжает: – И мало просто позволить вам пользоваться роскошью. За свои привилегии вас заставляют сражаться, иногда – умирать. Именно поэтому существуют посвящения в Эмери. Они напоминают, что вы расходный материал и тоже можете всё потерять. Так вас держат в узде, чтобы вы никогда не задавались вопросом, насколько несправедлив этот мир ко всем без исключения.

– Люди Завесы собрались точно так же, как первые поселенцы на берегах Нью-Манхэттена, чтобы построить новый мир. Тогда она ещё не называлась Завесой, но наши первые лидеры составили соглашения, по которым должны были жить все остальные. Главное правило – ни один класс людей не должен существовать лишь для того, чтобы обслуживать другой.

– Но у вас всё равно есть звания, – замечаю я. – Твой отец явно стоит выше остальных.

– Да, – отвечает Рук. – Но важные решения принимаются вместе. Людям разрешено задавать вопросы. Возражать, если они не согласны. Я не говорю, что наша система идеальна, но отец очень старается не злоупотреблять властью. Он всегда исходит из общего блага, а не личной выгоды.

– А Щит – как раз про личную выгоду, – говорю я. Это я знаю. Видела своими глазами.

– Щит даёт иллюзию выбора, – продолжает Рук. – Заворачивает её в блестящую упаковку, чтобы вы смотрели внутрь. На них. Всегда только на них.

Я откидываюсь в кресле и жую внутреннюю сторону щеки, обдумывая услышанное. Думаю об отце и понимаю: он оказался на своей должности не благодаря состраданию и не из заботы о чужом благополучии. Он зависим от власти и вместе со Щитом и такими же, как он, построил нашу реальность по собственному образу.

– Поэтому ты ненавидишь Нью-Манхэттен?

Рук встаёт, несколько раз проходит по комнате и проводит рукой по волосам. – Не совсем. Если бы они просто закрылись от всех и спокойно жили в своём пузыре, возможно, всё было бы иначе.

– Но чтобы поднять свой мир из пепла, им понадобились ресурсы. Нужно было создать все удобства, которыми вы пользуетесь, а значит – грабить Завесу. В первые годы, задолго до нашего рождения, между нашими сторонами постоянно вспыхивали стычки. Тогда Нью-Манхэттен был лучше организован, и те, кого вы называете Одиночками, проиграли. Потом появился Щит, город стал достаточно самодостаточным и наконец обрёл хоть какую-то безопасность.

– Но о нас они, конечно, не забыли, – говорит он. – Последнее столетие они методично делают всё, чтобы мы никогда не обрели такую же опору. Стоит нам построить что-то постоянное – они приходят и уничтожают это.

От мрака в его голосе у меня переворачивается желудок.

– Примерно двадцать лет назад лидеры Завесы нашли эту гору. Считается, что она образовалась во время одной из крупнейших климатических катастроф. – Он обводит рукой комнату. – Они начали превращать её в то, что ты видишь сейчас. Отец строил это место буквально с нуля. Все эти годы мы скрывали его от Щита. Они даже не знают, что Облачный Шпиль существует, и мы делаем всё, чтобы так и осталось. Лагеря на станциях отвлекают их внимание. Они думают, что это всё, что у нас есть. Поэтому тебе и завязали глаза.

– Я примерно так и предполагала.

– Благодаря Облачному Шпилю мы наконец смогли строить более устойчивую жизнь. Создали место, где относительно безопасно. До того, что есть у вас в городе, далеко, но это хотя бы наше.

– Почему бы вам не уйти ещё дальше? Туда, где вас вообще не смогут найти?

– На континенте осталось не так много пригодной для жизни земли. Значительная часть до сих пор под водой, а почти всё доступное уже занято Неогородами или Родичами.

– Логично. Значит, хотя бы в этом нам не врали.

– В любой лжи всегда есть немного правды.

Я смотрю в окно на тонкие облака, растянувшиеся по серому небу.

– Поэтому ваши люди совершают набеги на Нью-Манхэттен? – спрашиваю я, вспоминая видео, которое той ночью Эдвард нашёл в кабинете мистера Робинса. Нам с Руком ещё нужно об этом поговорить. Не понимаю, почему я всё откладываю. Он сам эту тему тоже не поднимает, а это уже тревожит: Рук никогда не уклоняется от разговоров о нас. Чего он боится? Или, что важнее, чего боюсь я? – Нам говорят, что вы пытаетесь украсть нашу еду.

Рук пожимает плечами. – Отчасти. Сейчас продукты у нас есть стабильнее, чем когда-либо, но неурожаи всё ещё случаются, поэтому мы не имеем права ничего выбрасывать. Но набеги ещё и напоминают им, что мы здесь. Что никуда не исчезли. И что однажды им придётся признать: остатки этого мира принадлежат не только им.

– Почему они просто не сотрудничают с вами? Может, вопрос глупый, но разве здесь недостаточно места для всех?

– Я не могу притворяться, что понимаю их логику. Раньше Щит охотнее обменивался идеями и товарами с другими городами, но около тридцати лет назад почти полностью прекратил контакты и отгородился от всех.

– Почему? Что тогда случилось?

– Точно неизвестно, но примерно в то время Нью-Манхэттен стал самодостаточным. Генерал Сол придумала, как снабжать город энергией, и… похоже, после этого им больше никто не понадобился. Все отчаянно хотели понять, как им это удалось, но город отвернулся от остальных и стал угрожать любому, кто подходил слишком близко. Когда отец понял, что со мной что-то иначе, мы начали подозревать, что она такая же. Я пробовал собирать Искру так, как это делает она, но… почти безуспешно.

Он раздражённо выдыхает, а я отвожу взгляд, осознавая, что в Эмери он тоже пришёл разобраться со своей силой. С нашей силой.

Через мгновение Рук оказывается передо мной и опускается на одно колено. Обхватывает подлокотники кресла, и в конце концов я поднимаю на него глаза.

– Я хочу извиниться за то, что лгал тебе.

– Не уверена, что готова это услышать, – признаюсь я.

– Хорошо. – Он неровно выдыхает. Я благодарна, что он не давит.

Я обвожу рукой комнату. – Как думаешь, мой отец знает обо всём этом?

Он кивает. – Хотя бы часть. Чтобы выполнять свои обязанности, сционы должны знать самые важные детали.

Я смотрю в стену, пытаясь привести мысли в порядок.

– Как им удалось скрыть всё это? – спрашиваю скорее себя. Иногда до нас доходили слухи и истории о землях за городом, и теперь мне ужасно стыдно, что я никогда не пыталась задавать вопросы.

– Память у людей короткая, – отвечает Рук. – Если повторять что-то достаточно долго, оно становится правдой.

– Это место такое… невероятное.

– Я хочу кое-что тебе показать, – говорит он. – Пойдёшь со мной?

– Не знаю.

– Почему? – Он чуть склоняет голову.

– Потому что я тебе доверяла. Думала, что знаю тебя, а потом выяснилось, что всё не так.

Он открывает рот, но я поднимаю ладонь, не давая ответить.

– Я понимаю, почему тебе пришлось это делать. Но от этого не легче. Ты знаешь обо мне всё, а я чувствую, будто не знаю о тебе ничего. И это… больно. Как будто я одна стояла на мосту, который рассыпался под ногами.

Он берёт мои руки в свои. – Тогда позволь показать, насколько мне жаль. Позволь показать тебе, кто я на самом деле.

– На этот раз без секретов?

Он прижимает мои ладони к своей груди и качает головой. – Больше никаких секретов. Позволь доказать, что мои поступки значат больше, чем правда, которой я не мог поделиться. Позволь снова заслужить твоё доверие. – Он делает паузу. – А если я опять всё проебу, можешь рассказать всем, что иногда я всё ещё боюсь темноты.

Я фыркаю от смеха. – Никто не поверит.

– Договорились? – спрашивает он, и глаза искрятся.

Я криво улыбаюсь. – Договорились.

Перевод выполнен каналом https://t.me/mousebookagency

Глава 11

Рук велит мне вернуться в комнату, одеться потеплее и ждать.

Минут через двадцать я лежу на кровати и смотрю в потолок, когда раздаётся стук. К своей одежде Рук добавил куртку, и от одного вида его в родной среде у меня всё внутри превращается в тёплую жидкую кашу.

– Привет, – говорю я. Он засовывает руки в задние карманы и чуть наклоняет голову. Мы только что пережили довольно личный момент в его комнате. Я хочу держать дистанцию и внезапно понимаю, насколько же паршиво злиться на человека, который настолько неотразим физически.

Но дело не только во внешности. В том, как уверенно он держится. В его спокойствии. И в том, что я почти уверена: ему действительно искренне жаль всего случившегося.

– Готова?

– Куда мы идём?

Он кивает куда-то вдаль, туда, чего ни один из нас сейчас не видит. – В лес.

– Серьёзно?

– Ага. Ты не против?

Мне завязывали глаза и почти ничего не рассказывали об этом месте, а теперь Рук хочет показать мне его часть. Кажется, это важный шаг к тому, чтобы вернуть утраченное между нами.

Я беру кожаную куртку, в которой сюда приехала. Видала она лучшие времена, но большую часть крови мне хотя бы удалось отстирать.

– Сюда. – Мы идём рядом по коридорам, мимо людей, которые кивают Руку и почти не обращают внимания на меня.

Теперь я понимаю причину их враждебности и не могу их винить. Можно сколько угодно повторять, что лично я ни в чём не виновата, но для жителей Тьера-Фрайс я олицетворяю врага. Всё просто.

Мы входим в огромный зал с бетонным полом. Стены и потолок оставлены голыми, из природного камня, и уходят высоко вверх. В воздухе стоит землистый, немного резкий, но не неприятный запах.

– Что это? Запах?

– Бензин, – отвечает Рук. – Некоторые машины ездят на нём.

С детства нам рассказывают о войнах, которые люди когда-то вели за ископаемое топливо для машин и транспорта. К худшим годам Эпохи Потепления значительная его часть уже была добыта, сожжена и растрачена. И именно оно во многом породило штормовые облака, которые теперь мучают наш мир. Странно думать, что вещество, выкачанное из земли, могло принести столько боли и смертей.

– Большинство машин работают на солнечной энергии или электричестве, – объясняет Рук. – Но иногда в крайнем случае нужен бензин. Добыть его сложно.

Несколько человек возятся с разными машинами. Вижу пикапы с широкими плоскими кузовами и более крупные грузовики с огромными секциями сзади – наверное, для перевозки товаров. Дальше стоят мотоциклы и ряд небольших четырёхколёсных машинок.

– Квадроциклы, – поясняет Рук, указывая на крайний. – Сегодня поедем на этом.

Он выдёргивает кабель из розетки, перекидывает ногу через сиденье и садится. – Запрыгивай.

Я медлю, понимая, что во время поездки придётся прижиматься к нему. Сама мысль мне нравится, и тут же за это себя ненавижу.

– Давай. Обещаю, будет весело.

Я тихо смеюсь и забираюсь следом, оседлав сиденье. Тёплое тело Рука оказывается между моих бёдер.

– Держись, – низко говорит он. Я обнимаю его, скользя ладонями по животу и ощущая под пальцами рельеф мышц. Он горячий, и биение сердца отдаётся мне в грудь. Рук поворачивает ключ, прокручивает ручку газа, и квадроцикл с рыком оживает. Мотор взвывает, нас бросает вперёд, мы вылетаем через широкую раздвижную дверь на расчищенную равнину.

Ветер рвёт волосы, пока мы несёмся по земле, влетаем в лес и мчимся по переплетению троп. Ветки и листья проносятся мимо, а в груди будто становится больше места. Я вдыхаю воздух, и он на вкус как солнечный свет. И пахнет совсем как Рук – немного дико, чуть остро, но тепло и обещающе. Через несколько минут он наконец останавливается.

Двигатель глохнет, и нас обволакивает тишина. Но полной тишины здесь нет. Если прислушаться, слышно, как ветер перебирает листья, как тихо щебечут птицы и стрекочут насекомые. Шумит вода. Лес дышит сотнями крошечных, почти незаметных звуков – тех самых, о которых я только читала или слышала через экран.

Рук оглядывается. – Ну как?

– Потрясающе. – Он широко улыбается.

– Идём. Покажу один из наших садов.

Мы слезаем с квадроцикла, и он ведёт меня по узкой тропинке между деревьями. Вскоре лес расступается, открывая огромную поляну, где тянутся сотни рядов растений.

– Это один из наших овощных участков. – Он широко обводит его рукой, и в голосе слышна гордость. – Летом отсюда поступает большая часть еды для Облачного Шпиля. – Он указывает вдаль, где виднеется ряд теплиц. – А они кормят нас, когда становится холоднее. Сейчас зимой уже не бывает таких морозов, как до Эпохи Потепления, но кое-какие культуры всё равно не выживают. Иногда ресурсов не хватает, но мы следим, чтобы никто не голодал.

Я смотрю на всё это с изумлением. В Нью-Манхэттене у меня почти не было причин бывать в теплицах. Я просто верила, что еда будет всегда. И только сейчас понимаю, насколько многое считала само собой разумеющимся.

В нескольких рядах работают люди: ухаживают за растениями в длинных фартуках с огромными карманами и широкополых шляпах. Кто-то замечает нас. Рук машет рукой, ему отвечают тем же и возвращаются к работе.

Он ведёт меня вдоль ряда высоких зелёных стеблей. – Кукуруза. – Кажется, я и сама это знала, но уверенно назвать не смогла бы. Потом идут салат и свёкла. Клубника, черника. Яблони и даже виноградные лозы. Рук показывает и называет всё подряд, избавляя меня от необходимости спрашивать.

Мы останавливаемся у грядки моркови, густо покрытой ажурной зеленью, слегка колышущейся на ветру. Рук наклоняется, выдёргивает корнеплод, стирает землю и протягивает мне. – Попробуй.

Я недоверчиво смотрю на морковь. – Прямо так?

Он смеётся. – Обещаю, ничего не случится.

Я никогда не ела ничего прямо из земли, но Рук выдёргивает ещё одну морковь и откусывает. Теперь мне становится неловко, и я повторяю за ним. Морковь хрустит на зубах и взрывается во рту сладостью. Я ела морковь сотни раз, но эта настолько насыщенная вкусом, что от неё почти сводит зубы.

– Почему она другая? Что вы с ней сделали?

Рук улыбается, и мы снова идём. – Ничего. Просто такой должна быть еда, выращенная под открытым небом.

Я не знаю, что на это ответить. Через несколько шагов он оглядывается. – Ты в порядке?

– Мне никогда не приходило в голову, что одна и та же еда может иметь другой вкус.

Он смотрит с сочувствием. – Невозможно знать то, чего ты не знаешь.

Наверное, он прав, но всё равно кажется, что он слишком снисходителен ко мне.

Мы пересекаем сад и снова выходим в лес. Солнце садится, над головой собираются облака. Зуда нет, так что, возможно, шторм сегодня всё-таки обойдёт нас стороной.

– Я хочу показать тебе ещё кое-что, – говорит Рук. Мы идём ещё минут десять, пока лес снова не расступается и мы не выходим к обрыву над долиной. Она тянется на многие мили – пышная, зелёная, словно покрытая изумрудной листвой. В ушах шумит кровь, когда солнце опускается между далёкими горами и заливает всю долину золотым светом.

Меня подавляет сам масштаб всего вокруг.

Наверное, это звучит странно, но я выросла среди небоскрёбов Нью-Манхэттена, которые давили со всех сторон, и впервые в жизни стою под огромным непрерывным небом, где вокруг ничего не мешает взгляду. Это оглушает. Давит. Мне трудно дышать. Кажется, я могу провалиться сквозь землю и навсегда исчезнуть в этой безграничности.

– Я хотел, чтобы ты это увидела, – говорит Рук. – Когда я был в Эмери и думал о доме, представлял именно это. Не стану отрицать, в городе есть своя эффектная красота. Но он закрытый. Искусственный. Созданный так, чтобы вы были довольны и смотрели куда угодно, только не наружу.

Он говорит осторожно, словно боится задеть меня. И именно тогда я понимаю, насколько он прав. Я киваю и подхожу к краю обрыва, останавливаясь в одном шаге. Смотрю вниз – мир будто уменьшается под ногами. Потом поднимаю взгляд, и он снова разрастается, растягиваясь на бесконечные мили, которые я едва способна осмыслить.

– Теперь понимаю, почему ты скучал по этому, – шепчу я. – Возможно, это самое красивое, что я когда-либо видела.

Рук становится рядом. Не касается меня, но я чувствую тепло его тела и будто уплотнившийся между нами воздух. Смотрю на его профиль: как закат подчёркивает линию прямого носа и полных губ. Вспоминаю все наши поцелуи и думаю, как сильно хочу повторить их.

Долгое время никто из нас не говорит. Мы просто наслаждаемся уютной тишиной – шумом ветра, далёким уханьем совы и другими звуками живого мира, которых я никогда не слышала вживую, но какая-то древняя часть моего человеческого ДНК будто узнаёт их.

Я глубоко вдыхаю. Ушибленные рёбра отзываются болью, но кажется, будто сам этот воздух меня лечит.

По щеке скатывается слеза, и я не могу объяснить почему. Меня переполняет. Меня захлёстывает. Я будто разломана и разобрана по кусочкам, потому что все незыблемые истины, в которые я верила, разбились одна за другой.

Рук подходит ближе, и я не отстраняюсь, наоборот – слегка к нему склоняюсь. Он медленно поднимает руку и убирает волосы за плечо. Во мне всё ещё идёт борьба. Его ложь всё ещё болит, но я не хочу злиться. Сейчас мне нужен только этот момент и эта тихая близость.

На ночном небе появляются звёзды – такие яркие и многочисленные, что я остаюсь в полном изумлении. Кажется, достаточно протянуть руку, зачерпнуть горсть и спрятать в карман.

Я вспоминаю татуировки на руках Рука. Теперь наконец понимаю их.

Вспоминаю, как они с самого начала будили во мне чувство, которому я не могла подобрать названия.

Свобода, напоминаю себе.

Они заставляли думать о свободе. И сейчас меня внезапно накрывает ощущение собственной ничтожной малости – насколько крошечной была моя жизнь, если весь мой мир умещался на одной полоске суши.

Когда Тринити перед всем Нью-Манхэттеном обвинила меня в том, что я Хранитель, я решила, что это конец.

Но здесь, снаружи, я начинаю думать: возможно, всё только началось.