Текст книги "Призыватель шторма (ЛП)"
Автор книги: Ниша Дж. Тули
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)
Лишившись зрения, я откидываюсь на сиденье и прижимаюсь к Руку – боюсь даже случайно задеть Каллиопу, вдруг она с меня кожу снимет. Напряжение в машине ощущается и без глаз.
– Готово? – спрашивает Перси. Кто-то, видимо, кивает: двигатель взрывается рыком, и нас дёргает вперёд.
– Не могу дождаться, когда ты наконец получишь по заслугам, – злорадно бросает Фишер, напоминая, зачем мы вообще едем в Облачный Шпиль.
Наказание Рука.
Желудок сводит, но я молчу.
Рядом Рук не шевелится вовсе.
Глава 7
Весь день нас трясёт по пересечённой местности. Без зрения постоянная качка дезориентирует, а повязка делает меня куда более уязвимой, чем я ожидала. Время от времени Рук сжимает мою ладонь, словно напоминает, что рядом. Будто я могу забыть, когда вся прижата к нему, его сильное бедро касается моего, а запах заполняет лёгкие.
Разговоров почти нет, и в какой-то момент я засыпаю.
Просыпаюсь только тогда, когда джип замедляется. Голова поднимается с плеча Рука. Во рту сухо и противно, висок пульсирует. Интересно, сколько часов мы ехали.
– Я сниму, – говорит Рук. – Она всё равно понятия не имеет, где мы.
Никто не возражает. Узел на затылке развязывается, повязка падает. Я несколько раз моргаю и понимаю, что солнце уже село.
Над головой собираются облака, вдали грохочет гром. Я машинально чешу руки и оглядываю местность. Пейзаж изменился: вокруг уже не голая земля. Мы едем по густому лесу, деревья крупнее, под ними зелёная трава. Чем дальше от Нью-Манхэттена, тем больше жизни.
Интересно, где находятся остальные города.
Насколько далеко? И насколько далеко простирается Завеса?
– Мы уже почти приехали? – спрашиваю я сонным, хриплым голосом.
– Осталось немного, – отвечает Перси, улыбаясь мне через плечо.
– Здесь столько деревьев.
Все обмениваются неловкими взглядами, и от смущения у меня вспыхивают щёки. Рук осторожно берёт меня за руку. – Эти земли не так долго были под водой.
И снова приходится мириться с очередной ложью. Нам говорили, что снаружи нет ничего. Не только людей – вообще ничего. Что наш маленький островок цивилизации – единственный пригодный для жизни кусок суши. Ненавижу это чувство полной беспомощности и растерянности. Чувствую себя последней дурой за то, что всему верила.
Из горла вот-вот вырвется крик отчаяния. Видимо, я плохо это скрываю, потому что Каллиопа одаривает меня презрительным взглядом. Я проглатываю эмоции, будто плоские камни застряли в горле.
Мы проезжаем мимо ещё одного лагеря, похожего на предыдущий. Ещё люди. Ещё жизнь. Перси сигналит, нам машут, я вижу дружелюбные лица – но, скорее всего, только потому, что никто не понимает, кто зажат на среднем сиденье.
Когда на горизонте появляются огни, атмосфера в джипе меняется. Рук подаётся вперёд – явно ждёт прибытия. Не представляю, как сильно он скучал по семье в Эмери. И сразу думаю о своей. Где сейчас мама и папа? Они уже наверняка поняли, что я исчезла. Есть ли у них хоть малейшее представление, куда я ушла? Что бы они сказали, узнав, что я сбежала в Пустоши с Одиночкой?
А что скажут, если я расскажу им правду обо всём этом?
Через мгновение становится ясно, откуда идёт свет.
Из земли вздымается гора, пронзая небо. Но это не просто природная глыба – она похожа на крепость. По каменной поверхности крест-накрест тянутся десятки подвесных мостов и лестниц, освещённых мерцающими фонарями. Куда ни посмотрю – люди: поднимаются, спускаются, входят в маленькие двери, вырубленные прямо в склоне.
Высокая сетчатая ограда перекрывает огромный проём у подножия, и вся она гудит серебристым электричеством. Вдоль основания горы стоят большие здания и башни, поднимаясь к небу, где медленно закручиваются грозовые облака.
– Добро пожаловать в Облачный Шпиль. Дом, милый дом, – объявляет Перси, пока мы подъезжаем к воротам, у которых дежурят несколько охранников. На всех одинаковая форма из формованной чёрной кожи, глаза подведены тёмным. В руках станнеры – уже знакомого мне типа, такие используют Круговая гвардия Щита и Патруль Нью-Манхэттена.
Перси останавливается. К джипу подходит охранник и заглядывает внутрь. Всех он явно узнаёт – пока взгляд не доходит до меня.
– Это кто? – низко и хрипло спрашивает он.
– Особая гостья первого лейтенанта Атиры, – отвечает Перси, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять: он говорит о Руке.
Первый лейтенант. Ну конечно. Ещё один солдат Завесы. Причём офицер.
Охранник фыркает и пропускает нас жестом. Перси включает передачу, и мы въезжаем за ворота. Медленно приближаемся к гигантскому проёму в боку горы. Тени накрывают машину, когда мы въезжаем в огромную пещеру. Внутри кипит жизнь. Вдоль одной стены аккуратными рядами стоят машины, их острые грани блестят в мягком свете, повсюду движутся десятки людей.
Я не могу удержать челюсть от падения. Каждый раз, когда кажется, что нового уже достаточно, случается что-то ещё и снова переворачивает моё представление о мире. Здесь порядок. Здесь цивилизация. Пусть она совсем не похожа на Нью-Манхэттен – это жизнь.
Фырканье заставляет меня повернуться к Каллиопе. Она смотрит с явным презрением. – Она правда не может поверить, что мы не едим из канав и не ходим на костяшках, да?
Я тут же закрываю рот, умирая от стыда: меня поймали ровно на этих мыслях.
– Простите, – бормочу я. Мне действительно безумно стыдно. Хочется объяснить, насколько глупой я себя чувствую. Насколько всё меня сбило с толку и разозлило. Внутри горит потребность понять, зачем нам лгали и почему правду сочли для нас слишком опасной.
Перси ставит джип в ряд с другими и выключает двигатель. Фишер с Каллиопой сразу выпрыгивают. Я делаю глубокий вдох, собираясь с силами, и внезапно боюсь покидать тёплую безопасность салона. Кажется, существуют две версии меня: та, что прямо сейчас сидит на этом сиденье, и та, которой я стану, как только войду в Облачный Шпиль.
И я боюсь, что ни одна из них больше никогда себя не узнает.
– Поэт? – тихо зовёт кто-то. Это Рук. Он уже стоит снаружи и ждёт меня. Протягивает руку, и я принимаю её, позволяя помочь перебраться через сиденье.
Ноги касаются земли. Одну короткую секунду я держусь, потом колени дрожат, и я спотыкаюсь. Рук ловит меня, обнимает, ладони ложатся на поясницу. Я прижимаю руки к его груди и наклоняюсь, упираясь лбом в ключицу. Несколько мгновений он просто держит меня. Чувствую, как он зарывается носом в волосы, а тело отчаянно требует утешения его рук – того чувства безопасности, которое я находила в нашей комнате в Эмери.
– Готова? – спрашивает Рук. – Не могу дождаться, когда мама с папой познакомятся с тобой.
– Готова? – спрашивает Рук. – Не могу дождаться, когда мама с папой познакомятся с тобой.
Я резко вскидываю голову. Он чуть склоняет её набок и улыбается с надеждой.
Вот дерьмо.
Его родители.
Глава 8
Весь день я знала, что мы едем к ним. Знала, что именно они управляют этим местом. Но то, как Рук сейчас произнёс эти слова… То, как он на меня смотрит, вдруг придаёт всему происходящему куда более серьёзный смысл.
Его родители. Его семья.
Он мне лгал.
Но потом принял на себя удар ножом, предназначавшийся мне. Вытащил меня из города живой. Если бы Гасители схватили меня, я бы уже была мертва.
Я пыталась убедить себя, что на самом деле не влюблена в Рука Атиру, но, возможно, это никогда не было правдой.
Так или иначе, меня тащат вперёд – не то чтобы совсем добровольно, но и идти мне больше некуда.
В горе прорублены туннели. Вокруг голый камень, но проходы сделали удобнее: кое-где металл, плиточные полы и даже настоящие стены. В потолок встроены светильники.
Перед нами с шипением разъезжаются двойные двери. Мы с Руком идём впереди, а Фишер и Каллиопа – следом.
Ещё в лагере стало ясно, что здесь существует строгая иерархия. После нашего задержания я решила, что Рук подчиняется Фишеру. Но теперь начинаю подозревать обратное: похоже, Рук здесь выше почти всех. Это особенно заметно, когда он идёт по коридору с поднятой головой и расправленными плечами, а люди кивают ему и отдают честь.
Он бросает на меня быстрый взгляд, сжимая губы; в глазах – миллион невысказанных мыслей. Я отворачиваюсь и замечаю двух людей, которые быстро приближаются к нам.
Я сразу понимаю, кто они.
Верховный командир Саммит Атира поразительно похож на сына. Невероятно красивый мужчина с загорелой кожей и тёмными волосами, едва тронутыми серебром. Карие глаза, в уголках – тончайшие морщинки. Высокий, широкоплечий, в чёрной футболке и тёмных карго. А улыбка у него настолько похожа на улыбку Рука, что у меня перехватывает дыхание.
Рядом с командиром – роскошная женщина, едва достающая мужу до плеча. Молочная кожа, золотисто-светлые волосы, ярко-голубые глаза, резкие черты лица и красивый рот бантиком. Она выглядит достаточно молодой, чтобы сойти за старшую сестру Рука, если бы не опыт, ясно читающийся во взгляде. И она ещё красивее, чем я представляла.
– Папа, – выдыхает Рук. – Мама.
Они бросаются к нему и заключают сына в объятия.
– Ты в порядке, – говорит его мать, обхватывает ладонями его лицо и тянет вниз, чтобы заглянуть в глаза. – Мы слышали, какой там был хаос. Мы так волновались.
– Я в порядке, – тихо отвечает он. – Меня чуть не распороли пополам, но теперь всё нормально.
Она отстраняется, сжимает его предплечья и всматривается в лицо. – Я так рада, что ты дома.
– Я ужасно по вам скучал, – говорит Рук с такой теплотой, что у меня сжимается горло.
Верховный командир Атира крепко обнимает сына и хлопает его по спине. Несколько мгновений они стоят так, потом размыкают объятия. Мать Рука тут же спешит к Фишеру, и тот наклоняется, чтобы обнять её в ответ. Каллиопу она тоже встречает радостно, а Фишер тем временем здоровается с верховным командиром.
Проходит ещё минута, прежде чем внимание семьи Атира переключается на меня.
– А это кто? – спрашивает его мать, сведя брови.
– Поэт Грейвс, – отвечает Рук. Потом показывает на меня. – Поэт, это моя мама, Фароу. А это мой отец, Саммит. Поэт пришла со мной из Нью-Манхэттена.
Пауза. Несколько секунд, чтобы переварить сказанное.
– Зачем? – спрашивает Фароу. – Не понимаю.
– Грейвс? – переспрашивает Саммит. – В смысле… Сцион Грейвс?
По коже пробегает дрожь, когда я понимаю: он знает моего отца.
– Да, – отвечает Рук. – Его дочь.
На лице Фароу мелькает тревога.
– Понятно. – Хотя по её тону очевидно: ничего ей не понятно.
– Я всё объясню, – обещает Рук. – Но её вам бояться нечего.
Саммит хмурится, оценивающе разглядывая меня. Похоже, он пока не убеждён.
– Ну, вы все наверняка вымотались, – бодро говорит Фароу, пытаясь разрядить новый источник напряжения. То есть меня, разумеется. – Фиш, Кал, хотите поесть? – Она берёт Фишера под локоть. – Кто-нибудь? Или лучше сразу спать?
Все сходятся на том, что лучше поспать.
– Тогда сюда, – говорит Фароу, цепляясь за руку Рука и без умолку рассказывая обо всём, что он пропустил за время отсутствия. Мы проходим несколько коридоров и дверей; люди то и дело останавливаются, отдают Руку честь, улыбаются и приветствуют его.
У очередной раздвижной двери мы останавливаемся.
– Дорогу знаете, – говорит Фароу Фишеру и Каллиопе. – Выбирайте любую гостевую комнату. И покажете Поэт, куда ей идти?
– Мам, я сам её отведу, – говорит Рук и осторожно высвобождает руку.
– Ох. – Она надувает губы. – А я думала, мы успеем поговорить перед сном.
– Я потом тебя найду, хорошо?
Она слегка хмурится, переводя взгляд с меня на остальных.
– Хорошо. Скоро увидимся. Спокойной ночи, Фиш. Спокойной, Кал. Поэт, рада была познакомиться. – Она тепло улыбается, и улыбка кажется искренней, но я всё равно понимаю: моё появление её отнюдь не радует.
– Спасибо, – отвечаю я, и мы проходим через дверь, а затем ещё по нескольким коридорам, пока не оказываемся в крыле со спальнями.
Каллиопа и Фишер заходят в одну из комнат вместе.
– Спокойной ночи, – бросают они и скрываются за дверью, а Рук ведёт меня дальше.
– Вряд ли тебе хочется спать по соседству с ними. Кто знает, какие мерзкие звуки они издают во время секса, – шутит Рук, состроив гримасу отвращения.
Я фыркаю от смеха и тут же прикрываю рот.
– Тебе можно смеяться, – тихо говорит Рук и тянется ко мне, будто хочет убрать прядь волос с лица, но останавливается и опускает руку.
Мы останавливаемся у двери с зелёной светящейся панелью на стене. Рук нажимает кнопку, и дверь открывается.
Гостевая комната оказывается небольшой пещерой, вырубленной в скале. Внутри стоит деревянная кровать с мягким голубым бельём, сбоку – стол и стулья, в углу рядом с деревянным шкафом – уютное кресло. Одну стену занимает камин. Рук подходит к нему и берёт поленья из сложенной внизу стопки.
Я потираю руки, оглядываясь и мысленно благодаря того, кто постарался сделать это место уютным.
– Тут хорошо, – говорю я, опускаясь на кровать и слегка подпрыгивая на матрасе. Рук заканчивает с камином, где уже разгорается огонь, потом проводит ладонью по затылку, явно подбирая слова.
– Моя комната немного лучше, – говорит он. – То есть… она моя, места там много. И окно есть. Если хочешь, я могу лечь на диване, а ты…
– Нет. Спасибо, это очень мило, но, наверное, мне лучше остаться здесь.
– Здесь тихо, – замечает он.
– Тишина мне сейчас не помешает.
Он колеблется, будто собирается спорить, но передумывает. – Хорошо. Тогда утром зайду за тобой и отведу на завтрак.
– Ладно. Было бы хорошо.
Он снова медлит, изучая моё лицо. Ему явно хочется что-то сказать, но у меня сейчас нет сил на этот разговор. Будто бреду сквозь густой туман и не знаю, не окажется ли следующий шаг шагом с обрыва.
– Я правда очень устала, – говорю я. – Можно поговорить завтра?
– Конечно. Я должен тебе объяснения. Очень много объяснений.
– Хорошо.
– Ты точно хочешь остаться здесь?
Я киваю, сжимая пальцами покрывало.
– Да. Думаю, да.
Он тяжело выдыхает.
– Ну ладно. Спокойной ночи, Поэт. Душ дальше по коридору. В этом крыле почти никого нет, так что ванная, скорее всего, будет полностью твоей.
– Спасибо. Спокойной ночи, Рук.
Бросив на меня ещё один долгий взгляд, он выходит и закрывает дверь.
И мне тут же становится одиноко.
За последние несколько дней я привыкла к его присутствию. Если честно – за последние несколько месяцев.
Но теперь мы вошли в его мир, где между нами пролегла граница, а мне предстоит понять слишком многое.
Я снимаю рюкзак и начинаю рыться внутри. Нахожу легинсы и рубашку с длинными рукавами. Потом медленно достаю всё остальное, перебирая то немногое, что осталось от прежней жизни.
Почти ничего. Несколько вещей. Телефон. Заряд почти кончился, но хуже то, что сети нет. Никакой связи с прежней жизнью и единственным домом, который я когда-либо знала.
Возможно, тот мир потерян для меня навсегда. Меня объявили угрозой для всех вокруг. Я заражена. Больна. Проблема, которую нужно устранить. В Нью-Манхэттене для меня почти ничего не осталось.
А потом я достаю Тедди.
Он немного примялся на дне рюкзака. Я провожу пальцем по шву на животе и вспоминаю, как однажды застала Рука за тем, что он зашивал его.
От воспоминания глаза обжигают слёзы. Я думаю о том, как Рук заботился обо мне в ту ночь и потом, день за днём. Может, не всё было притворством. А может, мне просто хочется в это верить. Я прижимаю Тедди к груди, утыкаюсь носом в мягкую голову и вдыхаю запах другой жизни.
Нельзя терять бдительность.
Нужно защитить сердце. Защитить себя.
С этой минуты у меня по-настоящему осталась только я сама.
Глава 9
Утром меня вырывает из тяжёлого сна без сновидений резкий стук в дверь. Я моргаю, прогоняя остатки сна.
Сбрасываю одеяло, босиком дохожу до двери и открываю. На пороге стоит Рук – свежевымытый, гладко выбритый, волосы завиваются вокруг ушей.
– Привет. – На нём новая одежда, которой я раньше не видела. Коричневые кожаные штаны со строчкой по бокам низко сидят на бёдрах. Безрукавка из кожи, облегающая талию, украшена ремнями и пряжками и подчёркивает мощные руки и широкую грудь. На нескольких пальцах серебряные кольца, глаза обведены чёрным.
Вот его настоящая одежда. Настоящий Рук.
Грёбаное произведение искусства.
Он настолько красив, что у меня начинает болеть горло.
– Пойдёшь завтракать? – спрашивает он, склоняя голову; прядь падает ему на глаз. – Уже поздно, скоро перестанут подавать.
– Да, – отвечаю я, наконец выходя из ступора. – Только переоденусь. Дашь мне пару минут?
– Конечно.
Я закрываю дверь и достаю чистую одежду: выданные в Эмери чёрные брюки и фиолетовую хлопковую тунику Штормовой гвардии. Переодеваюсь и открываю дверь. Рук ждёт, прислонившись к стене напротив, руки в карманах, одна нога упирается в стену.
– Ты всё это время стоял здесь? – спрашиваю я, и на его лице медленно появляется улыбка.
– Отличное место, чтобы постоять, – отвечает он, подхватывая нашу старую шутку.
– Тогда… у медицинского крыла. Когда ты ждал… то есть стоял…
– Я ждал, – говорит он. – Тебя. Хотел убедиться, что ты в порядке.
Я сжимаю пальцами кулон на шее.
– Зачем? От меня одни неприятности.
Мы снова встречаемся взглядами.
– Очень много неприятностей, – говорит он хриплым шёпотом. Несколько секунд мы молчим, потом Рук отталкивается от стены, явно передумав говорить то, что собирался. – Голодна?
– Умираю с голоду, – отвечаю я. Он так и держит руки в карманах, пока ведёт меня по коридорам. Вчера вечером он не выпускал меня из рук, а сегодня что-то изменилось? Хотелось бы, чтобы мне было всё равно.
Мы входим в оживлённую столовую с металлическими столами. Вокруг полно людей в одежде, которую я уже начинаю узнавать как форму Завесы.
На меня обрушиваются запах еды, весёлый гул голосов и стук приборов о тарелки. На мгновение всё почти напоминает Эмери. Я должна была тренироваться для Штормовой гвардии. Проводить время с друзьями. Вляпываться вместе с Тринити в безобидные неприятности.
От одного её имени в груди что-то сжимается. Интересно, смогу ли я когда-нибудь произносить его без ощущения, будто сердце насквозь прокручивают винтом.
Нокс, возможно, мёртв. Эдвард тоже. Я сменила Общество. Родители от меня отказались. А потом моя старейшая подруга меня предала.
Этот год вообще пошёл не по плану.
И я начинаю задумываться, по чему именно тоскую. Моей прежней жизни больше нет, даже если я прямо сейчас развернусь и пойду обратно в Нью-Манхэттен.
Мы встаём в очередь и набираем обычный завтрак. Очевидно, Рука здесь любят. Каждые несколько шагов нас кто-нибудь останавливает, здоровается или приветствует его возвращение, а потом взгляд падает на меня и превращается в озадаченное хмурое выражение.
Рук представляет меня как свою подругу, называет только имя и намеренно ничего не добавляет. Все достаточно вежливы, но я понимаю: они знают, кто я. По крайней мере, никто не называет меня Коркой в лицо, и уже это можно считать победой.
Набрав на тарелки яйца, тосты и бекон, мы находим свободный стол. Через минуту появляются Каллиопа и Фишер и садятся напротив друг друга.
– Вы же понимаете, что не обязаны сидеть с нами? – говорит Рук. – Мы не обидимся.
– Очень смешно, – Каллиопа закатывает глаза и смотрит на Фишера. – Не я это выбрала.
– Нам надо согласовать показания, – говорит Фишер. – Отец будет допрашивать нас по отдельности, и мы должны говорить одно и то же.
– Почему? Так за меня переживаешь? – спрашивает Рук.
Фишер фыркает. – Я переживаю за себя.
Рук наклоняется вперёд, лицо становится жёстким. – Никаких показаний согласовывать не надо. Я скажу ему правду.
– Думаешь, этого хватит?
Рук пожимает плечами. – Да. Так что не изображай грёбаного героя. Я скажу, что это была моя вина. И приму последствия.
Почему-то этот ответ бесит Фишера. Он ворчит, смотрит в тарелку, потом запихивает в рот кусок тоста и начинает жевать.
Они сводные братья, но любви между ними явно немного. Рук говорил, что у него несколько братьев и сестра, и отзывался о них с такой нежностью. Что-то подсказывает: Фишера он не включал в ту семью, о которой так тепло рассказывал мне в ночь, когда мы сидели на краю города и касались шторма.
– Поэт, – говорит Рук. – Отец просил, чтобы ты присутствовала на допросе. Ты видела, что произошло.
Он выразительно смотрит на меня. Правда означает, что придётся раскрыть, кто я. Рук говорил, что отец хочет держать в тайне его статус Призывателя шторма. Что он сделает, когда узнает, что я скрывала то же самое?
– Хорошо, – отвечаю я; желудок скручивает от нервов. – Конечно.
Мы заканчиваем есть и снова отправляемся в путь. Идём по каменным коридорам; люди то и дело останавливаются, чтобы отдать Руку честь или поздороваться. Он отвечает каждому одинаково внимательно – спокойно, ровно, именно так, как когда-то и привлёк меня. Видно, насколько его здесь уважают и ценят его умение сохранять спокойствие.
В Эмери никто не видел настоящего Рука. Ему приходилось играть роль, идеально соответствующую чужим ожиданиям.
Мы проходим коридоры, облицованные плиткой, подходим к железным дверям и оказываемся в комнате, где нас ждёт верховный командир Атира. Он одет примерно как Рук, а в глазах – беспощадный холод. Сомневаюсь, что человек поднимается на такую высоту, ни разу не свернув кому-нибудь шею. Наверняка не одну.
– Доброе утро, – говорит верховный командир, когда мы входим. – Спасибо, что пришли.
Рук склоняет голову. Отец указывает нам на деревянные стулья, сам садится на третий напротив, широко расставив ноги и положив ладони на бёдра. – А теперь расскажите, что произошло.
– Мне пришлось сказать, что ограждение дало сбой, – говорит Рук, пересказывая момент, когда меня схватил Шепчущий.
– Подожди, а почему Шепчущие вообще не могут пройти через ограду, если Искра им не вредит? – спрашиваю я.
– Могут, – отвечает Рук. – Но те, кто полностью поддался Безмолвию, почти не способны нормально воспринимать боль. Если бы они просто продолжали идти, ничего бы не случилось. Но из-за того, как работает их разум, удар током заставляет их словно зависнуть и остановиться. Если никто не толкнёт их вперёд, они будут стоять так, пока не умрут. Мы успеваем добраться до них раньше, поэтому серьёзного вреда это обычно не причиняет. Ограждения просто дают нам несколько лишних секунд при нападении.
– А ты сказал, что ограда сломалась, потому что не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о твоей невосприимчивости к Искре, – говорю я. – Ты прошёл сквозь неё без особых проблем.
– Верно. И я, и ты проскочили достаточно быстро и почти не пострадали.
Взгляд верховного командира мечется между нами, губы сжимаются. – Что значит «и ты»?
– Пап, – говорит Рук. – Поэт такая же, как я.
Лишь едва заметно расширившиеся глаза выдают, что верховный командир удивлён. – Правда? Ты уверен?
– Почти. Во время шторма у неё те же симптомы, что и у меня. – Рук подаётся вперёд, сцепив руки между коленями, и рассказывает о той ночи, когда мы держались за руки и вместе коснулись Искры. Саммит наверняка потрясён не меньше нас, но выдаёт это только ещё более глубокой складкой между бровями.
– Любопытно, – произносит он, долго разглядывая меня.
Я чувствую перемену. Открытой враждебности стало меньше, настороженного любопытства – больше.
– Других Призывателей шторма ты нашёл? – спрашивает он Рука.
– А что вообще значит «Призыватель шторма»? Почему вы нас так называете? – перебиваю я.
– У нас есть теория, – отвечает Саммит. – Что присутствие Рука, а теперь, видимо, и твоё, действительно притягивает штормы. Они словно тянутся к вам и… – Он обрывает себя и бросает взгляд на сына, будто понимая, что уже говорит лишнее.
– Помнишь, мы обсуждали, будто штормы нас ищут? – заканчивает за него Рук. – С Шепчущими, насколько мы можем судить, такого не бывает. Они не чувствуют такого сильного дискомфорта перед штормом и не испытывают потребности коснуться Искры. Многие вообще ничего не ощущают. Мы считаем, что похожие симптомы бывают только у самых сильных Шепчущих, да и то редко.
– А-а, – говорю я. – Понятно.
Хотя на самом деле мне по-прежнему ничего не понятно.
– Я не собирался привозить Поэт с собой, – говорит Рук, и слова больно задевают, хотя я это и так знала. Всё услышанное снова напоминает: он никогда не собирался оставаться в Нью-Манхэттене. Пока я в голове строила наше общее будущее, здесь его ждала настоящая жизнь. – Но в ночь выпускного бала всё пошло наперекосяк, и выбора не осталось.
Он рассказывает отцу об обвинении Тринити и о том, почему нам пришлось бежать из города. Закончив, Саммит несколько секунд молчит, глубоко вдыхает и качает головой.
Его явно что-то тревожит.
Наверное, моё присутствие действительно представляет угрозу. Меня не зря везли сюда с завязанными глазами. Здесь ненавидят Нью-Манхэттен и Щит, а я только начинаю понимать почему.
– Для начала разберёмся со смертью Шепчущего, – говорит верховный командир, возвращаясь к причине нашей встречи. – И мне придётся наказать Фишера. Ты находился под его командованием.
– Это моя вина, – говорит Рук. – Его даже рядом не было. Я жалею о случившемся, но Шепчущий собирался убить Поэт. Мне пришлось выбирать.
– Выбирать, – медленно повторяет Саммит, кивая. – Смотрю, с тех пор как ты ушёл, выборов ты сделал немало.
Рук отвечает отцу непроницаемым взглядом, и я подозреваю, что им многое предстоит обсудить без меня.
– Но и для тебя последствия должны быть публичными, – говорит Саммит и переводит взгляд на меня.
– Её не втягивай, – резко говорит Рук. – Я отвечу и за неё. Накажи меня. Поэт ничего не сделала. Она лежала на земле, он её душил. Действовал только я.
Глаза Саммита сужаются. – Как бы то ни было, вы оба понимаете, что она не может здесь остаться? Она одна из них.
Конечно, я и сама это знаю, но услышать вслух всё равно больно. Пальцы сжимаются в кулаки на бёдрах, ногти впиваются в ладони. – Мне некуда идти. – Слова вырываются тихо и неуверенно. – Они знают, кто я. Если вернусь, меня убьют.
– Я понимаю правила твоего мира, Поэт Грейвс, но ведь твой отец отчасти сам за них отвечает, разве нет?
– Пап, – начинает Рук, но Саммит поднимает ладонь.
– Мне жаль. – Его лицо немного смягчается. – Но твоё присутствие создаёт проблемы.
– Я понимаю.
– Он придёт за тобой? Твой отец?
Я коротко и горько усмехаюсь, отчего Саммит хмурится ещё сильнее. – Если честно, не знаю.
Стыдно это признавать. Я не знаю, любит ли отец меня достаточно, чтобы искать, особенно теперь, когда знает, кто я. Последний год я только и делала, что шла ему наперекор. Позорила его. Превращала его жизнь в кошмар.
Саммит медленно осматривает меня, и на лице мелькают мысли, которых я даже не пытаюсь разобрать. – Я не говорю, что ты должна уйти немедленно. Но выбор сделать придётся. Как бы то ни было, в Завесе тебе не рады.
Я не доверяю собственному голосу и просто киваю.
– Тогда вы свободны. Позови Фишера, – говорит Саммит Руку. – Наказания объявим завтра вечером.
