Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"

Автор книги: Николай Коняев

Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

День второй

Утром Очкарев проснулся рано. Ребята, что работали на монтаже главного корпуса атомной электростанции и которым надо было добираться на работу не меньше часа, еще только собирались уходить.

То и дело хлопали двери. Безостановочно работала комнатная «атомная электростанция» – кипятильник, сделанный из двух полосок нержавейки, прикрепленных к текстолитовому брусочку. Эти полосы опускались прямо в банку с водой, и мгновенно начинался электролиз воды. Кипятильник получил свое название не зря – общежитские остряки говорили, что он жрет электроэнергии не меньше, чем можно выработать на целой электростанции. Они, конечно, преувеличивали, но предохранители не выдерживали мощности кипятильника.

Предохранитель перегорел, как раз когда Юрий встал, чтобы взять с подоконника папиросу.

Вчерашнее он припоминал смутно. Крутились какие-то обрывки в памяти: душная, темная комната, грязный лесок, потом Катя где-то посреди города, мелькал коридор, по которому он бегал с урной, но все обрывками, а в целое не связывалось…

Юрий вздохнул и прижался лбом к холодному стеклу. Там, внизу, на улице, горели, запутавшись в ветвях молоденьких сосенок, фонари. Воздух был влажным, и вокруг фонарей мерцали радужные пятна. Неловко зажег спичку и раскурил папиросу. Только тут его и заметили.

– О! – закричал кто-то. – Проснулся?! Ну как голова?

– Хорош был, – подтрунивал другой. – Только зачем же урны в свою комнату бросать? Вон Петьку насмерть едва не зашиб.

Юрий быстро оглянулся на Петькину койку, но там уже никого не было. Ребята захохотали.

– Жив я, – подал голос и сам Петька. – Я так хлопцам сразу и сказал, что ты дверь просто перепутал. Но-о силен, бродяга! Лихо, лихо!

Так, посмеиваясь над вчерашним приключением, они собирались на работу и скоро ушли, а Юрий остался один.

Уже давно он завел себе за правило, что, когда плохо, так плохо, что и нельзя уже хуже, главное не поддаваться унынию, заняться самым простым делом, и отчаяние тогда понемножку рассосется, можно будет обдумать, как жить дальше.

Вот и сейчас он принес из кухни метелку и совок и начал собирать рассыпанные по полу окурки. Потом оделся и пошел на работу. Уже когда он спускался по лестнице, его – «Вам посылка!» – окликнула вахтерша. Даже не взглянув на извещение, Юрий засунул его в карман – опять Ибрагимбекову.

Скоро он был уже у прорабского вагончика, где по утрам на развод-летучку собиралась бригада сварщиков. Сел на пустой баллон возле Алябьева.

– Как вчерашнее? – заботливо спросил тот.

– А! – Очкарев только махнул рукой.

Уже пора было идти по местам, но бригадир все еще не вышел от Павла Сергеевича, и все сидели молча, дожидаясь его и предчувствуя что-то недоброе: редко задерживал Павел Сергеевич бригадира.

Павел Сергеевич сразу, как только пришел на работу, принялся звонить в лабораторию, чтобы узнать результаты просвечивания швов на входном газопроводе. В управлении недавно завели порядок, по которому прораб обязан был отчитываться в малейших нарушениях графика работ. Порядок этот завели совсем недавно, и поэтому пока приходилось ему подчиняться.

А в общем-то настроение у Павла Сергеевича было совсем неплохое, и, набирая номер, он весело напевал: «Новая метелка… Новая метелка…» Он стоял возле стола в зимнем пальто, набирать номер было неудобно, и Павел Сергеевич никак не мог допеть свою песенку про метелку, которая метет по-новому.

– Бракоделы вы! – раздался в трубке голос девушки, которую Павел Сергеевич обругал вчера за нерасторопность. – Бракоделы! Только машину зря к вам гоняем.

И все – только короткие гудки. Девушка бросила трубку.

– Новая метелка… – машинально проговорил Павел Сергеевич и обернулся к двери – в кабинет вошел бригадир сварщиков.

– Ну что? – спросил Павел Сергеевич. – Что, сварщики?

Бригадир пожал плечами, не зная, что ответить.

– Шланги еще не пропили? – тяжелея лицом, прораб поднялся из-за стола.

– Да что вы? – Бригадир на всякий случай чуть отступил к двери. – Что случилось-то?

Павел Сергеевич изо всей силы грохнул кулаком по столу.

– К чертовой матери! – сказал он. – Снимать будем Очкарева с разряда.

– Как?! – изумился бригадир. – Да что вы в самом-то деле, Павел Сергеевич?

– Я уже сорок лет Павел Сергеевич! – отрезал прораб. – И куда только ты смотришь?! Всю бригаду, черт подери, распустил! Трубу целую неделю заварить не могут. Смеются уже над нами! Всё! Давай Юрия ставь на цинк, пусть повкалывает, а там видно будет. Может, дури поубавится.

– Он же по шестому разряду варит… – нерешительно проговорил бригадир, разглядывая оргстекло, которым был накрыт стол Павла Сергеевича. По стеклу густо, словно паук выткал, бежали трещинки.

– Всё! – Павел Сергеевич раскрыл какую-то папку. – Алябьева – на трубу, Очкарева – на цинк. Всё.

Бригадир тяжело вздохнул и вышел. Проходя мимо Зины, он сердито буркнул, что никогда ее не застать на месте, и, еще раз тяжело вздохнув, вышел к сварщикам.

Объяснять бригаде ничего не потребовалось – весь разговор был прекрасно слышен здесь, на улице.

Очкарев сидел на холодном баллоне угрюмый, пальцы его чуть дрожали – он, высокий, был похож сейчас на птицу, которая позабыла, где ее гнездо, устала и, нахохлившись, сидит теперь под дождем.

– Догулялись! – Бригадир сердито нахлобучил на голову свою шапочку и, махнув рукой, направился в сторону стройки. Следом за ним потянулись и сварщики.

Подтаявший вчера снежок за ночь смерзся и сейчас опасно скользил под ногами. От близкой воды залива тянуло пронзительной сыростью. Равнодушно покачивались мерзлые ветки сосен.

Алябьев шел рядом с бригадиром и шумно вздыхал.

– Эх, Паша, Паша… – бормотал он. – Ну, ты сам скажи, Степаныч, разве можно так с человеком, а?

Бригадир искоса взглянул на него. Миролюбивое, добродушное лицо Алябьева было сейчас растерянным.

Бригадир отвернулся и со злостью пнул пустую консервную банку. Кувыркаясь, она понеслась по заледенелой дороге, и из нее посыпались разноцветные пробки – белые, вишневые, желтые кружочки с хвостиками.

– Не-е! – Алябьев покрутил головой. – Не, Степаныч… Ты что хошь думай, а я тоже брак сделаю. Чего ж получается-то: вчера, значит, за дружбу пили, а сегодня вроде как я ему свинью подложу. Не-е… Да я за дружбу…

Бригадир остановился.

– Не дури! – сипловато выкрикнул он и, плюнув, пошел по пустырю к дому. Там он и заметил спешащего на работу Карнаухова.

Саша сегодня опаздывал на работу.

Уже когда он подходил к дому, возле траншеи он столкнулся с бригадиром.

– Опаздываешь? – спросил тот и неприязненно оглянул Сашу. – Смотри, парень, доиграешься.

Саша и сам знал, что опаздывать на работу даже на пять минут, как опоздал он, не положено, но зачем же так сразу?

– Распустились! – зло бросил бригадир. – Ну погодите! Я вас, миленьких, приберу…

Он взмахнул рукой и, не удержавшись, полетел в траншею, соскользнув с ее обледенелой кромки.

– Ты чего, Степанович? – протягивая ему руку, чтобы помочь вылезти, спросил Саша. – Не с той ноги встал?

– А! – Бригадир вылез из траншеи, отряхнув снежную пыль, пошел прочь. Уже возле парадного он остановился и обернулся к Саше.

– Ты вместо Алябьева сегодня! В подвале будешь работать! – крикнул он.

Саша только пожал плечами.

Между тем рабочий день уже начался. Гремели пневматические молотки. В окнах второго этажа строящегося здания полыхали синеватые отсветы электросварки. Когда Саша поднимался по лестнице, разыскивая горелку, на голову ему сыпалась известка, – маляры белили наверху лестничную клетку.

Саша совершенно точно помнил, что горелку вчера он спрятал в унитаз, стоявший возле подъезда, и прикрыл ее сверху мусором, но сегодня унитаза на месте не было. Растерянно озираясь, Саша заметил, как в раскрытую дверь одной из квартир бывшие солдаты тащат по полу что-то тяжелое.

Саша бросился туда, и верно – это был тот самый унитаз, который он искал.

Растолкав «солдат», Саша бросился к нему, но горелки там не оказалось.

– Э! Э! – позабыв от возмущения слова, проговорил Саша. – Кто горелку спер?

– Очень надо, – ответили ему. – Вон у Пашки твоя горелка.

Саша повернулся и крикнул в глубину квартиры:

– Паш, отдай горелку!

– Счас, – ответствовал голос. – Только еще один гвоздь забью…

Послышались частые удары в стенку: тук-тук. Саша бросился туда и вырвал из рук «солдата» свою горелку. Сердито укорил:

– Молоток возьми! Видно, мало тебя гонял ротный старшина!

В снегу, возле парадного, уже стоял Очкарев и резал оцинкованные трубки. Ядовитый желто-зеленый дым полосами струился из пламени его резака. Капельки раскаленного металла падали в снег и долго еще малиново светились из его прозрачной глубины.

Только теперь Саша сообразил, почему так зол был бригадир. Ну конечно же, – Юрия сняли с разряда. Саше захотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но тот демонстративно отвернулся, и Саша, вздохнув, побрел в подвал, где ему сегодня предстояло работать.

Ровное тугое пламя билось в руках, и в его шуме пропадали все голоса стройки: и звонкий смех девушек-штукатуров, и стук плотницких топоров, и глухое рыдание компрессора. Шумело жаркое пламя, и снопами летели на цементный пол золотые искры.

Саша знал, что стоит снять защитные очки, и эти брызги сразу потускнеют, превратятся в грязь, он знал, что погаснет малиновое свечение шва и что чем он незаметнее будет тогда, тем лучше… Билось в руках тугое, ровное пламя, и приплясывала вокруг ванночки расплавленного металла присадочная проволока.

В этой работе незаметно пропадало время. Казалось, только взял он в руки горелку, а вот уже – он обернулся – подручный показывал на время – пора обедать.

Вздохнув, Саша выключил горелку. Пламя хлопнуло и погасло.

Трудный был этот день для Юрия, но труднее всего пришлось ему в обед. Когда он сидел в прорабском вагончике, разговаривая с Зиной, туда вошла Катя.

– Пап! – сказала она и, быстро оглянув Зину, чуть покраснела. – Мне поговорить с тобой надо.

– Поговорить? – Юрий хмыкнул. – Ну спасибо и за это.

– Папа! – Катя покраснела еще гуще. – Я серьезно говорю, папа.

Юрий снова хотел сказать что-то насмешливое, но тут Зина вдруг спохватилась, что позабыла отнести в управление приказ.

– Ой-ей-ей! – воскликнула она, схватившись за голову. – Да чего же я сижу-то, дура, с вами.

Она торопливо оделась и, схватив со стола папку, вышла.

Катя проводила ее внимательным взглядом и, только когда захлопнулась за табельщицей дверь, повернулась к отцу.

– Пап! – дотрагиваясь пальцем до рукава его куртки, спросила: – А она – кто?

– Табельщица наша… – Юра пожал плечами.

Катя вздохнула.

– Я от мамы письмо получила… – сказала она.

– Сегодня?

– Почти сегодня. – Катя снова чуть покраснела.

– Это которое ты мне неделю назад показывала?

– Ну не все ли равно? – Катя обиженно передернула плечами. – Ведь все равно от мамы и недавно.

Юра чуть усмехнулся.

– Ты бы матери-то о женихе написала, – медленно проговорил он. – А то неудобно как-то. Я что? На меня наплевать. А матери – напиши.

– Я написала, – сказала Катя и снова покраснела.

– Глупая ты… – Юрий вздохнул. – А жить где будете?

Катя несмело улыбнулась.

– У дяди его, – ответила она. – Вначале у дяди, а потом комнату дадут в доме гостиничном, а там, глядишь, и очередь на квартиру подойдет. Он сороковым записан.

– Сороковым?! – Юрий усмехнулся. – Я уже два года первый, а где живу? А он – сороковым…

– Ну папа! – Катя ласково провела рукой по его щеке. – Разве в этом дело, папа? Многие так живут. Пока это.

– Живут. – Юрий высоко поднял левую бровь. – Рано тебе замуж. Пойми ты – рано. Вот смотри… – И он снова полез в карман, где лежала завернутая в полиэтиленовый пакет газета. – Ты сама почитай.

Катя, опустив голову, заплакала.

– Ну что ты, доченька, что ты? – отец начал ее успокаивать. – Закончи институт и выходи. За кого хочешь. А пока, пока погуляйте без глупостей…

И он погладил Катю по голове, стараясь не смотреть в ее плачущее лицо.

Как раз в это время в вагончик вошел Павел Сергеевич. Его утренний гнев уже стих, настроение поднялось: он только что вернулся с совещания, на котором отмечали его участок как первый, перешедший на новую систему организации строительных работ. И Павлу Сергеевичу хотелось замять утреннюю резкость даже по отношению к Очкареву.

– Что это за слезы? – стягивая перчатки и дуя на пальцы, спросил он. – Нельзя плакать.

– А ты что? – повернулся он к Очкареву. – Ты чего голову повесил? Пустяки это, братец! В строительстве и не такое бывает. Заваришь через недельку образцы, и восстановим разряд.

Он улыбнулся Кате, уже переставшей плакать, и прошел в свой кабинет.

– Пошли! – уголок Юриного рта дернулся. – Пошли отсюда.

– Пап! – уже на улице, глядя на отца расширившимися глазами, сказала Катя. – Папа, тебя с разряда сняли, да?

Юра опустил голову.

– Сняли… – тихо проговорил он и сбоку взглянул на дочь. Вот сейчас, сейчас он по-настоящему ощутил, что произошло.

– Сняли – так и поставят! – злым голосом выкрикнул он. – Никто, кроме меня, эту трубу варить не будет!

Он взглянул на дочку и словно бы споткнулся о ее глаза.

– Па-ап! – побелевшими губами прошептала она. – Что с тобой стало, папа?! Ты же ведь был совсем другой, совсем другой…

И погасла тогда вся злость и обида в Юриной душе. Хотел он еще что-то сказать, но запала уже не хватило, сморщился он всем лицом и, махнув рукой, быстро зашагал к дому.

Саша снова покрутил кислородную ручку – пламя горело по-прежнему копотно и грязно. Крупные хлопья сажи, медленно покачиваясь, плыли в воздухе. Кислорода не было.

Внимательно осматривая шланги – не порвались ли где? – Саша вылез из подвала. Так он и добрался до кислородного баллона. Там, возле вентиля, синела в снегу выдутая газом дорожка. Спустили газ. Газа в баллоне было совсем немного, но на час работы еще бы хватило. А теперь сиди – жди. Проклиная на все лады неизвестных шутников, Саша поплелся к прорабскому вагончику – может быть, там удастся выклянчить что-нибудь.

Там, за тоненькими сосенками, голубел еще один вагончик, в котором находился склад материалов.

Саша толкнул дверь и остановился на пороге – в лицо ему ударил густой запах портянок.

– Проходи! – закричал на него «солдат» – хозяин вагончика. – Закрывай дверь, малина зеленая! Не лето!

Разувшись, он сидел возле печурки и сушил портянки.

– Ты чего хочешь, чтобы я простудился, да?

Саша посмотрел на него и захохотал.

– Ты простудишься! Сидишь, как крот в норе, – сказал он, закрывая дверь. – Кислород-то будет?

– А ты чем дышишь?

– Портянками я твоими дышу! – отрезал Саша и, хлопнув дверью, вышел на улицу.

Выйдя из каптерки, Саша уселся на пустом ящике. Снова разошлись тучи, и снова – весеннее – припекало солнце. С крыш вагончиков капало. Снег таял и на ветках сосенок – они стояли с маслянистыми от сырости стволами. Пахло хвоей и талым снегом.

Сразу за каптеркой сосенки круто сбегали вниз, в небольшую лощинку. В лощинке было что-то очень знакомое. Саша подумал и решил, что, пожалуй, она похожа на ту самую лощинку, в которой он после окончания курсов сварщиков сидел и варил кронштейны для кухонных раковин.

Работа, была нехитрая: разрезать полосу, прожечь дыры, приварить на концах две трубки…

Тогда стояла осень.

Хвоя на соснах желтела и падала на песок, укрывая его темно-рыжим, тяжелым от сырости одеялом. Моросили дожди. Одежда промокала насквозь, и Саше казалось, что сырость проникает внутрь. Мышцы становились вялыми; казалось, все позабыли про него, было обидно и скучно.

Варил тогда Саша совсем плохо и ни с какой другой работой, наверное бы, и не справился. На душе было нехорошо.

Возле вагончика, в снегу, что-то темнело. Насвистывая, Саша встал и направился туда. Черт возьми! Это же те самые кронштейны. Сваленные в кучу, они проглядывали сейчас из-под оттаявшего снега. Гм… Не пригодились…

Усмехнувшись, Саша выковырял один из них носком сапога. Ну да… Точно! Они! Только железные пластинки уже успели покрыться бурой ржавчиной, а оцинкованные трубки позеленели. Впрочем, откуда же те? Тогда управление участка находилось совсем в другом месте, да, небось на его месте уже стоит какая-нибудь многоквартирная домина. И живут там люди. И конечно, сваренные Сашей кронштейны давно пошли в дело.

Саша вздохнул.

Сейчас, когда он встал возле угла вагончика, ему насквозь была видна лощинка. Там, внизу, сидел парень и курил. Парня этого Саша немножко знал. Он недавно окончил курсы сварщиков и пришел на участок.

«Вот где баллон можно взять!» – мелькнула в голове мысль.

С этим он и спустился в лощинку.

– Варишь? – подходя к парню, спросил он.

– Варю… – ответил тот равнодушно и стряхнул с сигареты пепел.

– Кронштейны варишь? – Саша остановился, разглядывая трубки.

Парень пожал плечами.

– Почем я знаю?

Саша усмехнулся. Такой разговор был ему на руку.

– Отдай мне баллон, – присаживаясь на корточки, попросил он. – У меня кислород кончился.

– А бери… – Парень плюнул на окурок, чтобы его погасить.

– Серьезно?

– Ну! – Парень попал наконец в окурок, и малиновый огонек зашипел и погас.

– А ты сам-то как же будешь? – отвертывая манометр, спросил Саша.

– А! – Парень махнул рукой. – Очень надо. Домой пойду.

– Ну и правильно, – согласился с ним Саша. – Кронштейнов вон там у вагончика целая гора валяется. Ты их перетащи к себе, и все. Они ничьи.

Он аккуратно положил на трубки манометр и присел рядом с парнем. Теперь, когда он разжился баллоном, надо было придумать, как дотащить его до стройки.

– Как сварка-то? – вспоминая, где он видел вчера тележку для баллонов, спросил он. – Научился уже?

– Нет, – равнодушно отозвался парень.

– Дак это же просто…

«Тележка точно была. Вчера… Вчера… Где же он видел ее вчера?»

– …это как на велосипеде ездить. Чуть на одну кромку пламя, чуть на другую. Вот ванночка и готова, и так и держи ее. Ты ездил когда-нибудь на велосипеде?

– Ездил…

– Ну и здесь так же. Там тоже руль вертишь, чтобы равновесие держать. Здесь то же самое.

– А! – Парень встал и зевнул. – Пускай. Мне все равно это ни к чему. Я для справки в институт работаю.

– А! – Саша тоже встал. Интерес к разговору погас.

Теперь он точно вспомнил, что на тележке вчера катались под горку помирившиеся ибрагимбековцы – развлекались. Ищи теперь…

«С концами теперь…»

– Ну, бывай… А я думал, ты сварным хочешь стать.

– Зачем? – Парень пожал плечами. – Я лучше в конторе где-нибудь пристроюсь.

Тогда, осенью, Саша – он жил еще у дядьки – еле приплелся домой. Ему казалось, что внутри все размокло, и ничего уже не осталось, и больше не будет никогда, кроме этого ватного и безвольного.

Не снимая куртки, он присел к столу.

– Чего это ты? – Дядька поднял от работы голову. – Случилось что?

– Не случилось… – ватно ответил Саша. – Жить я просто не знаю как.

И тогда словно бы прорвало, и, захлебываясь злыми словами, он начал рассказывать про свою работу, про кронштейны, про сырость.

Дядька слушал молча и только покачивал в такт словам головой.

– Глупости, – наконец сказал он и вздохнул. – Ты сразу хочешь, а это не получается. Трудно, конечно. Только уж раз начал чему-то учиться, надо научиться, а не бросать на полдороге. И потом… – дядька щелкнул пальцами, – потом пойми, что каждый человек имеет право быть нужным, только не каждый это умеет. Стань нужным, научись, и тогда легко будет.

Саша слушал его внимательно, и оттого, что дядя не ругался, а только советовал, ему стало совестно.

– Да я так… – Чуть покраснев, он встал из-за стола. – Я пошутил.

Дядя улыбнулся ему.

– Да ну… – Он похлопал его по плечу. – Что я, шуток, что ли, не понимаю. Не унывай, Сашуха!

– Да… – проговорил Саша, вспоминая сейчас об этом осеннем разговоре. – Каждый человек имеет право быть нужным.

– Че-его? – не понял парень.

– Ну как чего? – удивился Саша. – Право такое: быть нужным.

– А! – Парень махнул рукой. – Я думал, ты дело говоришь, а ты так, про права все толкуешь. Да не хочу я ничего.

Саша пожал плечами.

– Ну как знаешь, – сказал он и полез вверх, заметив, что из прорабского вагончика показался Павел Сергеевич, сопровождаемый бригадиром.

– Павел Сергеевич! – закричал Саша. – Павел Сергеевич! Баллон надо с кислородом отвезти.

– Нету баллонов. Со станции еще не привозили.

– Да как нету?! Вон лежит!

Павел Сергеевич взглянул в лощинку и усмехнулся.

– Саунькин! – закричал он. – Саунькин!

Из вагончика-каптерки высунулась взлохмаченная голова того, который недавно сушил портянки.

– Ну, чего еще?

– Помоги сварному баллоны отвезти.

– Ага! А где я трактор возьму?

– Ну так оттащите вдвоем…

– Нет уж, – огрызнулся бывший солдат. – Командиры для меня кончились. Я – при своем деле. – И мстительно добавил: – Как вы – к нам, так и мы – к вам!

С этими словами голова исчезла в вагончике, а дверь захлопнулась.

Павел Сергеевич пожал плечами. Ему нечего было возразить: в душе он считал себя виноватым перед этими демобилизованными ребятами, – надо было бы ими заняться, получше устроить, подучить. Но… пока руки не доходили: зима наступала на пятки, а план…

– Саша, пойдем, что-нибудь на стройке придумаем. – Павел Сергеевич повернулся к бригадиру: – А брак-то почему?

Бригадир опустил глаза.

– Я почем знаю? – пробурчал он. – Брак, и все тут. Может, просто она плохо лежит.

– Это вы про трубу, что ли? – догадался Саша. – А чего плохо? Я смотрел – нормально лежит.

– Он смотрел… – сердито буркнул бригадир. – Подумайте, какой специалист! Ты лучше за своей работой смотри! Не лезь, куда не просят.

– Да брось ты, Степанович! – заступился за Сашу прораб. – Что, действительно лежит плохо? А как она должна лежать?

– Не знаю, – ответил бригадир. – Вы спросили – я ответил.

Так они и дошли до траншеи со злополучной трубой. Там толпились сварщики, строители. Чуть в стороне стояла машина из лаборатории, и возле нее в унтах ходил шофер.

– Ребятушки! – останавливаясь перед сварщиками, воскликнул Павел Сергеевич. – Дом же надо сдавать! А нас труба заела. Давайте вместе подумаем: в чем тут загвоздка?

Павел Сергеевич не обманывал. Только что ему звонил начальник управления и приказал до вечера закончить монтаж газопровода, потому что на утро ожидалась комиссия, чтобы принять его. Обидно было, что действительно вчерне все уже было готово и держала только эта труба. Заварить бы ее, а там все и на ходу доделать можно.

– Да что мы, не понимаем, Павел Сергеевич? – сказал кто-то из сварщиков. – Только вот труба уж такая. Некачественная.

– Да! – подтвердил еще «то-то. – Точно – труба дурная. Надо, Павел Сергеевич, на анализы сталь послать. Может, из другой партии она.

– Во! – поддержал Алябьев. – Надо обязательно марку стали проверить.

– Какой анализ?! – вскричал прораб. – До вечера надо успеть пробные испытания провести! Какой тут анализ может быть?

– Павел Сергеевич! – подал свой голос Саша. – А если другими электродами попробовать варить, а? Как нержавейку варят? Давайте я попробую.

– Давай, как нержавейку! – обрадовался Павел Сергеевич. – Давай вари!

– Э! – обеспокоенно сказал Алябьев. – Да где это видано, чтобы по третьему разряду такую работу делать? Тут же по шестому надо! Пускай из опытных кто-нибудь попробует.

Но Павел Сергеевич уже принял решение.

– Валяй, Карнаухов! – сказал он. – Вари!

Было в его голосе что-то такое, что Саша, который уже возился в траншее, разжигая горелку, невольно оглянулся на него и понял: испортить – никак нельзя. Стало страшновато.

Но уже шумело пламя в руках.

На черной поверхности трубы вспыхнули красноватые точки – это загорелась смола. Саша убавил кислород, и пламя уменьшилось, сосредоточив весь свой жар в голубом посвистывающем клинышке.

«Как хорошо зачистили!» – еще подумал он и тронул острием пламени ровный, почти зеркальный откос.

Привычно он прихватил в четырех местах трубу, выравнивая зазор, и лег на дно траншеи, начиная работу. Это было самое трудное – потолочный шов.

Работать было трудно. Между трубой и грунтом едва пролезала рука с горелкой.

Но приплясывала в пламени проволока, и шов – медленно и трудно, – но поднимался все-таки вверх. И с каждым миллиметром становилось все легче.

Локоть был уже почти свободен, когда неожиданно из-под него выскочил камешек и пламя резко качнулось в сторону.

«Пережег!» – мелькнуло в голове, и Саша мгновенно и бессознательно отклонил пламя от шва, извернув руку так, что в кисти что-то хрустнуло.

Руки его дрожали, когда он закончил шов.

Он прислонился к стенке траншеи и закрыл глаза – пот заливал их.

«Ну что они там? – пытаясь стереть рукавом куртки пот, а на самом деле только сильнее размазывая по лицу грязь, подумал он. – Что они возятся так долго?»

Перед ним мелькали спины лаборантов, возившихся возле шва. Казалось, что этому мельтешению не будет конца. Саша вздохнул и, подтянувшись на руках, вылез из траншеи.

– Ну, и делов-то… – услышал он какой-то непонятно будничный голос. – Заварили, и дело с концом. А мы тут из-за вас целый день торчим.

Уразумев смысл этих слов, Саша хотел броситься к лаборантам, чтобы обнять их, но они – странное дело! – не обращали на него никакого внимания, возились со своими сундуками, укладывая их в машину.

Саша взглянул на прораба. Тот смотрел на часы.

– А! – перехватывая Сашин взгляд, сказал он. – Молодец. Завтра же пятый разряд оформим…

Он хотел еще что-то сказать, но тут лабораторский «газик» фыркнул, и Павел Сергеевич вдруг сорвался с места и ловко вскочил в машину уже на ходу.

Напротив сварщиков, сидевших на крыльце, машина притормозила.

– Эх вы! – высунулся из нее Павел Сергеевич. – Мастера!

Дверка захлопнулась. Из выхлопной трубы вылетел клубок синеватого газа. Машина скрылась за углом.

Саша все еще стоял на краю траншеи, когда к нему подошел Ибрагимбеков.

– Сволэчь ты, – сказал он. – Сволэчь.

Как-то отстраненно Саша подумал, что вот даже такое бранное слово и то выговаривает чудак по-своему, но эта отстраненная мысль мелькнула стороной, а кулаки уже сами сжались, и Саша шагнул навстречу Ибрагимбекову.

– Чего-о?! – спросил он. – Что-о ты сказал?

– Сволэчь! – по-прежнему гортанно повторил Ибрагимбеков, и не миновать бы драки, но в это время между ним и Сашей встал Алябьев.

– Заткнись ты! – прикрикнул он на Ибрагимбекова. – А ты… – он повернулся к Саше, – тоже погоди. – И снова к Ибрагимбекову: – Сашка ведь не знал, что у нас уговор такой был – не варить эту трубу.

– Какой уговор? – Саша нахмурился, уставившись на суетящегося Алябьева.

– Ну вот! – добродушная улыбка осветила лицо миролюбца. – Вот видишь: не знал… Я же говорил, что он не знает!

Саша опустил голову. Теперь все встало на свои места. Вот, оказывается, почему не заваривалась труба!

– Не знал! Не знал! – ликовал где-то рядом голос Алябьева.

Медленно и долго поднимал Саша глаза. Он ненавидел сейчас этот ласковый голос, это добродушное лицо.

– Это ты придумал? – спросил он в упор. И сморщился, как от зубной боли, когда получил утвердительный ответ.

– Фу! – сказал он и брезгливо вытер руки. – Фу, гадость какая! – Потом повернулся к сварщикам. – Да вы что, ребята? Да разве можно так, а? Ведь это же работа! Это мы! Да как же после этого жить? Ре-ебята-а!

Несколько мгновений он пристально смотрел на сварщиков, потом махнул рукой и зашагал прочь.

– Я гаварыл! Я гаварыл! – вскочив на ноги, закричал Ибрагимбеков. – Я гаварыл, что он против всэх!

Он повернулся к Юрию.

– А я вчера за него заступался! Ашибка, дарагой? Извыни!

– А! – Очкарев спрятал руки в карманы, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Там он нащупал какую-то бумажку и вытащил ее. Это было извещение на посылку.

– Тебе, – уголок рта его дернулся. Он протянул бумажку Ибрагимбекову.

Вымученно, неловко улыбнулся и хотел уйти, но Ибрагимбеков схватил его за рукав.

– Э! Э! – сказал он. – А как же, дарагой, я получу? Не дадут ведь без твоего паспорта.

– На! – Юра не вытащил, а вырвал из кармана бумажник, где лежал паспорт. – На!

Весна в этом году была похожа на плохой рабочий день, когда вроде бы и работа есть, и работать хочется, но мешает все время что-то постороннее, мелкое и ненужное, но прилипчивое, словно репей. И бегаешь по этим пустякам, и шумишь, и ругаешься, и уже сам понимаешь, что бесполезно все, но не можешь отстать.

Так и эта весна. Несколько раз начинал таять снег, но не стаивал до конца – мутными лужицами застывал на дорогах, снова ветер нагонял с залива хмурые облака, снова сыпались на землю водянистые хлопья, и долго потом небо было пустым и бессолнечным, как лицо у человека, который устал от бессмысленности своих хлопот.

Вот и сейчас, казалось бы совсем недавно, яркое светило солнце, а не прошло и часа, как все изменилось – снова прошел снегопад, и сейчас, когда он стих, уныло вздрагивали на ветру ветки сосен, осыпая с иголок тускловатую сырость.

Когда Саша зашел в Катину комнату, все ее соседки – Катя жила в четырехместной комнате – были дома и все, сразу, как по команде, начали собираться, припоминая, что у них есть неотложные дела.

– Ну что вы в самом деле, девочки! – пыталась остановить их Катя, но подружки не слушали ее, и скоро Катя осталась с Сашей в комнате вдвоем.

– Фу какие! – Насмешливо улыбаясь, Катя стояла посреди комнаты и смотрела на Сашу. – Это ты их распугал.

– Что? – Саша поднял голову, пытаясь понять, что она сказала.

– Я говорю, ты их разогнал… – повторила Катя. Улыбка погасла на ее губах, и она подошла к Саше. Положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

– Случилось что? – беспокойно спросила она. – У тебя неприятности?

– Неприятности? – переспросил Саша и пожал плечами. – Неприятности? Нет… – Он отрицательно помотал головой. – Нет. Так просто. Пустое.

– Милый! – Голос у Кати был мягкий. – Что пустое? Я же вижу, что тебе плохо.

Саша медленно отвел ее руки и опустился на кровать. Только сейчас он почувствовал усталость.

– Ничего не случилось, – пытаясь улыбнуться, проговорил он. – Просто, Катенька, как будто шел по улице веселый, нарядный и вдруг в грязь свалился…

Катя, не отрывая глаз, смотрела на него и вдруг заплакала.

– Ты что? – забывая про свою усталость, воскликнул Саша. – Хорошая, что с тобой? Тебе стыдно из-за меня, да?

– Из-за него… – Катя всхлипнула и прижалась лицом к Сашиному плечу. – Ты знаешь, он раньше совсем другой, совсем не такой был… – сквозь слезы бормотала она. – Даше когда от мамы уехал, совсем другой был… А мне жалко его, жалко!

– Не плачь! Не плачь! – уговаривал ее Саша, хватая губами ее соленые от слез щеки. – Катенька, не надо. Все пройдет. Он… просто… просто он заблудился сейчас!..

Они долго сидели так, не замечая, как сгущаются на улице сыроватые сумерки.