Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)
– Ну как? – спросил я Галю.
– Отлично, – сказала она без энтузиазма, осматривая мою конуру.
– Тогда можете раздеваться – здесь тепло… Мой дом – ваш дом, – сказал я, копаясь в кухонном столе.
Надо было отыскать чайник и согреть кипятку.
– Извините, но насчет закусона у меня ничего, к сожалению…
В столе попадались лишь высохшие корки хлеба, половинки лаврового листа, одна макаронина, две распечатанные банки какао…
– А это что? – кивнула она на свертки и стала убирать их с кровати. – Обойдемся. Я знаю, что шахтеры – бездомовники. Разбрасываете свои рублики, как бумажки, направо и налево. Кутилы.
– Солить их, что ли? – хмыкнул я.
– Глупо вы рассуждаете! Извините.
– Я вообще не люблю рассуждать. Моя бывшая жена хорошо рассуждала – я от этого до сих пор смурной.
– А ты был женат? (Ну на «ты», так на «ты»).
– Десять раз.
– Да-а?! Хорошенькое дело!..
– Но мне не понравилось. Она, вернее, они все на меня кричали.
– Значит, заслуживал.
– И сейчас заслуживаю, но кричать на меня уже некому… И вообще, не люблю умных разговоров: от них рано лысеют. Лучше стряпайте закуску, и мы опрокинем с вами по стаканчику этого отличного вина.
Взор мой постепенно прояснялся. Теперь я мог как следует разглядеть, кто это топчется в моей комнате. Это была девушка лет двадцати трех, с большими темными глазами, худенькая, в длинном осеннем пальто. Тонкие пальчики то расстегивали, то застегивали пуговки. Она была совершенно трезва, и мне вдруг стало стыдно. Чего паясничаю?
Наконец-то она скинула с себя пальто и спросила:
– Долго будешь в куртке ходить?
Я послушно разделся. Сел к столу. Галя приготовила закуску – почистила апельсины и открыла банку маринованной свинины. Мы выпили, и я решил:
– Больше пить не будем. А то уже в животе черно. Раздевайся, туши свет и ложись.
– Вот как?! – спросила она.
– Только так.
Она помолчала, потом решительно сказала:
– Только уж если я разденусь, выключу свет и лягу – это будет надолго…
– Ясно. Живи, если нравится. Мне не жалко.
Она засмеялась и скинула сапоги.
Три дня промелькнули, как один. Утром мы поднимались поздно. Я выбегал на улицу прямо в трусах – в этих краях даже птиц не было. Даже приблудный пес Норд и тот сбежал, пока я был в отпуске. Мы были здесь одни, в горах, на ярком снегу.
Пока я обтирался снегом, она готовила завтрак. Мы садились за стол, потом читали книги и почти не разговаривали.
Ближе к вечеру шли, утопая в снегу, в магазин за два километра. Там брали все, что надо и не надо, и навьюченные возвращались домой.
Галя обжилась в моей комнате, перестирала наволочки, проморозила их, выгладила, для чего мне пришлось купить таз и утюг. Она отыскала рядом еще одну комнату и приказала мне пробить в нее дверь. Я обследовал комнату и тоже пришел к выводу, что в двух жить удобнее.
Мы больше не выпивали. На завтрак у меня появились горячие блюда – раньше я по выходным ходил голодный до тех пор, пока не выберусь в город и не наткнусь на какую-нибудь столовку.
Галя на меня покрикивала, заставляла мыть руки, выносить мусор, не разрешала курить натощак, а я хоть и посмеивался, но делал все, что она приказывала.
В понедельник утром я привел себя в порядок и заявил:
– Отпуск канул в Лету – мне сегодня надо зарабатывать на булку с маслом.
– Что тебе для этого нужно?
– Ничего. Я просто довожу до сведения… Мне надо только, чтобы ты помахала мне рукой, в то время когда я буду удаляться за горизонт.
– Помашу, – пообещала она.
В два часа я глубоко вздохнул, положил на стол деньги и, буркнув:
– Уйдешь – ключ положи за обшивку двери, – двинулся на работу.
Такая лютая зима пришла, что не продохнуть!
Я несколько раз обмораживал уши. Они облуплялись и становились красными, как вареные раки. С работы добираться до ущелья было удобно: прикатил автобус к руднику, сел, а где надо – вышел. А вот на работу! Приходилось подолгу стоять на дороге и ждать, пока не подойдет автобус, а иной водитель даже и не остановит «по требованию» – не заметит в темноте. Наступила полярная ночь: ходить на рудник и возвращаться приходилось в кромешной темноте. Единственным освещением было северное сияние, да и то не каждый день.
В шубе, унтах и меховых рукавицах мне было жарко. Мерзли только щеки и уши…
С середины декабря к сильному морозу присоединился ветер. Я трусил по тропинке, протоптанной мною и Галей, сунув нос в глубокий воротник, а руки – в карманы. Воротник обрастал инеем, а борода, отпущенная для утепления, примерзала к шарфу.
Я влетал в барак, хлопал коридорной дверью и принимался плясать перед комнатой, держа в руках покрывшийся инеем ключ. В конце концов Галя слышала мою чечетку и открывала дверь в комнату.
– Замерз?
– Нисколько, – бодрился я и пытался сорвать с головы шапку. Но шапка, как правило, примерзала к волосам, потому что волосы были мокрыми после рудничной бани.
Я так и сидел в шапке, и обедал в ней, пока не оттает.
Галя готовила превосходно – или с мороза мне так казалось. Ел я с аппетитом.
Она ждала меня весь день. Она не работала. Целыми днями лежала на кровати и читала книги. Книг становилось все больше; вероятно, днем она бегала в поселковый магазин, наш «микроуниверсам». Там и книги продавались.
– Вот наймем комнату в городе, тогда я на работу устроюсь, – говорила она. – А то можно погибнуть от тоски.
– Мы скоро расстанемся, – возражал я. – А то потом тебе и в загс захочется.
– Фигушки, – парировала она. – Меня не так-то просто выгнать!
– А я сниму комнату и тебе адреса не дам, во! – И показывал ей язык.
– Узнаю! Найду! Не беспокойся, – в той же полушутливой манере угрожала она.
Стекла окон замерзли, и сквозь толстый лед ничего не было видно. Возвращаясь с работы, я от дороги минут десять топал по глухой черной тропе, ежился от крепкого мороза и всякий раз дивился – как могли здесь, в этих диких местах, поселяться первые люди! За коротенькое лето выстроить избушку, запастись дровами и – жить! Тут и стойбищ-то поблизости нет – долгане расселены где-то в стороне, и отсюда до ближайшего селения верст сто… Мне и то достается, хотя живу я здесь с заботливой женщиной. И магазин есть. Пусть не рядом, но есть же. Да и в городе можно все купить. Только я давно уже отвык таскать сумки со всячиной.
На описание ущелья в декабре художнику не потребовалось бы палитры вообще: зимняя картина состояла бы из сплошной черноты – не знаю только, какими красками передал бы он лютый мороз, от которого плевок на лету застывает в ледышку, а сигарета примерзает к губам.
– С получки купишь телевизор, – приказала мне Галя, – а то я тут погибну с тоски.
– Похороню, – успокоил я.
– Но я еще очень мало жила! – возразила она.
– В таком случае телевизоры надо искать в других местах, – ответил я ей. – Мне лично он так же необходим, как слону насморк.
– Все порядочные люди смотрят вечерами передачи!
– Порядочные люди не живут в бараке, занесенном снегом.
– Нормальные люди не живут, как бирюки! Даже в бараках. У всех есть телевизоры.
– А я – псих, ненормальный! Заявляю это вполне серьезно. Берегись…
Она сидела на кровати и как-то несерьезно спорила. Возможно, мы оба принадлежали к тем, кто, единожды обжегшись, дует на все. Оба мы не были откровенны – не говорили о нашем прошлом. Не загадывали вперед. Так, случайные попутчики. И все. Я бы ее давно спровадил, но из-за сильной усталости после работы, из-за мощного мороза никуда не хотелось идти, не было желания искать развлечений. А сама она никуда не уходила. Не мог же я ее просто вышвырнуть. «Да и что я буду один делать, в таком бездонном ущелье! – думал я в иные минуты. – Собаки и те – хоть и грызутся, но вместе держатся…» И я решил подождать до весны, а там видно будет. Может, ей и самой надоест этот добровольный плен.
Галя сидела на кровати и внимательно смотрела в книжку. Но не читала. Прошло несколько минут, а страницы не листались – наверное, она о чем-нибудь думала.
– Гриня! – вдруг позвала она и отбросила книгу.
– Ну, что тебе?
– Поедем привезем мои тряпки?
– Зачем?
– Но не могу же я ходить в одном и том же…
– А ты и не ходишь, а лежишь да читаешь. И вообще, чем меньше на женщине одежды, тем она красивее.
– Дурак ты неотесанный!
– Уговорила. Бери мою тельняшку и щеголяй. Она теплая.
– Давай хоть приемник купим?
– Ты громче любого радио… Ты мне и без приемника надоела, как…
– А ты мне?! Ты не надоел?.. Да я же в твоей хибаре забыла, что такое баня. Во сне снится веник березовый.
– А кто тебя держит? Обувайся и айда.
– И не собираюсь.
– Ну и живи.
– Ну и живу. Не цепляйся к слову!
Мы уткнулись каждый в свою книжку. Потом мне читать надоело. И я принялся завираться:
– Послушай, как поет ветер! Как стая крокодилов, заплывшая нечаянно в Ледовитый океан; свищет, словно подвыпивший соловей; воет как дровосек, хвативший себя топором по ноге; визжит, как старый трамвай на несмазанном крутом повороте; вякает, как мешок с кошками, на котором тренируются боксеры…
– Эх ты, сочинитель! – воскликнула она и прижалась ко мне.
Я погладил ее по голове и сказал:
– Только ничего не воображай! Вообще, я не люблю вашего брата: визг-писк, а проку – ноль.
– А у меня брата нет, – подыграла она. – Расскажи еще что-нибудь. – Подобрала коленки и, устроившись поудобнее, приготовилась слушать.
– Ну так вот. Оттопырь ухо – приступаю, – предупредил я. – Слушай: жили-были дед и баба. Было у них три сына. Один – умный, второй – хоккеист, а третий – Гришка-дурак. И поехал однажды этот Гришка из отпуска на Север… Плывет на большом пароходе – волны так и лезут на палубу, хотят смыть даже с его мостика капитана. Холодно. Мурашки толпами маршируют по спине. В ресторане ничего не осталось, кроме шампанского и прошлогоднего печенья… Пассажиры качаются по палубе: едят валидол – валерьянкой запивают… Цыганка ходит по салонам – гадает: кто потонет, а кто доплывет… На корме танцы. Играют фокстроты… Вдруг подходит к Гришке прекрасная царевна, лет двадцати пяти…
– Фу! Врешь ты все!
– Вру… Ладно, больше не буду. Слушай дальше: подходит к Гришке-дураку цыганка и говорит: несчастный ты человек, Гриша, но очень скоро найдешь ты свое счастье в казенном доме, под звуки музыки, по колено в вине… Только хотел он спросить ее, что за такой-сякой казенный дом, как цыганка прыг за борт и в табор. Приехал Гришка из отпуска в свое имение и решил дать обед одному красивому князю, что жил в столице… И вот она объявилась, в красном хитоне, с жемчужными глазами, которые, словно лазер, жгли занавески на окнах…
– Врешь! – крикнула она.
– Вру… – признался я. – Так что ж тебе надо?
– Пойдем-ка лучше в магазин.
– Сиди дома – я один схожу. Замерзнешь.
– Я тоже хочу!
– Дура! Там такой мороз, что кошки мерзнут на бегу. Между прочим, сегодня вылез из шахты – гляжу, объявление висит, кто хочет, пусть зайдет в рудничный комитет, есть комнаты в старой части города… Может быть, мне получить?
– Конечно! И на меня тоже.
– Ты мне – никто.
– Тогда давай распишемся!
– На-чи-нается! Бегу в загс и спотыкаюсь от нахлынувшего счастья.
– А почему бы и нет, Гриня? Я же хороший человек. Как жена – образец. На меня надо молиться!
Она висела на моем плече, но я ее не отталкивал. Мне было приятно тепло живого существа в этом склепе из камня и льда.
– Я буду встречать тебя с работы и воспитывать детей.
– У меня их нет.
– А я тебе нарожаю.
– И куда детей – в эту конуру?! Мы с тобой живем здесь потому, что – юные романтики. Нам простительно. А дети? С них же надо каждую муху сдувать!
– Тебе дадут квартиру.
– Вот еще! Новую квартиру я не позволю детьми заполнять! В новой квартире я буду отдыхать, лежать на диване, купаться в ванной… И вообще!
– А без детей тебе ничего не дадут, понял?!
– А я и в бараке проживу – мне здесь нравится. Горы, мороз, ветер, дальняя дорога…
– Давай купим кровать!
– А что? Тебе эта не нравится?
– Это не кровать, а борона какая-то! Тут шесть пружин торчат, и все на моей стороне!
– Ну, купи.
– А как я ее довезу?
– Наймешь вездеход – и привезешь…
– Новую кровать – в такую нору?! Ни-ког-да!
– Ох и зануда же ты! А еще говоришь, жениться на тебе! Да я повешусь на третий день медового месяца… То ей – кровать, то – «ни-ког-да»! Ладно – считай ребрышками пружины…
Вдруг в дверь кто-то бешено заколотил.
– Кто это?! – встревожилась она.
– М-м-м… Черт его знает! – Я тоже вроде бы испугался. Живые люди здесь не ходили. Медведи спят. Олени с волками ушли на юг…
Я высунул голову в коридор и прокричал страшным голосом:
– Кто-о!!!
– Открывай, – пробубнил кто-то жалобно.
Я открыл.
В коридор вползло какое-то чучело, дрожа и стуча зубами.
– Входи в комнату, – сказал я чучелу. Оно вошло, расстегнулось – под шубой и намордником оказался Саша. – Сашка! Черт! И надо тебе было тащиться, мог бы запросто околеть!
– Я в гости. Попить кофейку, поесть… На дармовые обеды я, бывало, и еще дальше ходил…
– Дальше не бывает… Галя, я его пока задержу, а ты припрячь-ка съестное, что успеешь… Он, оказывается, не к нам шел, а потрескать бесплатно.
– Что делать? Животик пуст.
– Держи голову в холоде, а живот – в голоде. Кто сказал?
Мы оба хохочем. Галя тоже.
– Кто это здесь смеется дамским голосом?! – озирается с беспокойством Саша. Якобы только сейчас заметив Галю, требует: – А ну! Познакомь!.. Во-от почему он не хочет в городе жить! Все ясненько. Я с такой дамой согласился бы и на Северную Землю, и на Новую…
Галя просветлела. Мы с Сашей устроились за столом, и он сказал:
– Пока ты гулял в отпуске, я стал крупным начальником. Я пришел дать тебе квартиру. Хочешь?
– А кто ты теперь? Не иначе, как в профсоюзные лидеры пролез?
– В них, – согласился Саша. – Так вот, если у тебя есть желание выжить эту зиму и нет желания отказываться, ты можешь получить в старом фонде комнату, но все надо обстряпать до Нового года – а то потом весь старый фонд отойдет горисполкому, понял?
– Знаю, – махнул я рукой. – В такой мороз перетаскивать вещи – извини, гражданин начальник. Я еще пожить хочу.
– Вещи! – возмутился Саша, окинув взором мой вигвам. – Какие у тебя вещи? Три книжки да таз с утюгом!.. А там отдельные квартиры есть. Только старой планировки… Но с твоим же чумом не сравнить! Тоже мне нашелся «Гришка на Севере»… Давай стаканы! – грозно крикнул он на меня, вытаскивая из кармана шубы бутылку коньяка.
– Из стаканов пьют только алкоголики, вроде тебя, – укорил я товарища. – А мы, трезвенники, пьем из рюмок. Так что наливай в рюмки, не церемонься.
– А вы тоже на руднике работаете? – спросила Сашу Галя.
– Конечно, – сказал я. – Ведь вы однажды уже знакомились в ресторане «Лама».
– А я вас не узнала.
– И я вас, – сказал Саша.
– Вот видишь, – укорила меня Галя. – Бедняжку уже не узнают!.. – Она снова повернулась к Саше. – А что делают из вашей руды?
– Во! – Саша вытащил из кармана никелевую монету и крутнул ею в воздухе, но поймать не успел – монета упала на пол. – Металл делают, – сказал он и, наклонив голову, принялся искать.
Но я его успокоил:
– Не волнуйся, дружище. Я найду.
– Вот поэтому и волнуюсь, – буркнул он.
Он еще раз внимательно осмотрел пол, потом махнул рукой:
– Дарю. Пользуйся… А мне уже надо топать… Ну, как с квартирой-то? Постыдись! – уже серьезно укорил он. – Долго ты будешь из себя черт те кого гнуть? На руднике мужики возмущаются. Какой, говорят, отшельник нашелся! Вот продернут в газете – узнаешь!
– Да пошли вы все к дьяволу! – вспыхнул я. – Кому какое дело, где и как я живу? Что я, плохо работаю? Или прогуливаю? Или аварии у меня на участке?.. То-то.
– «Осел останется ослом, хотя осыпь его звездами…» – процитировал Саша.
– Ладно, – согласился я. – Чувствую, покоя мне здесь больше не видать. Давай фатеру!
– Во, другой разговор, – потер руки Саша. – Пиши заявление. Справку с места работы…
– Ты что?! Очумел? Какая справка «с места работы»! Да меня весь рудник знает!
– Порядок такой… Ну да ладно. На работе я тебе все объясню.
– Клянусь последним утюгом, – воскликнул я, – что ты притащился ко мне не как друг и обжора, а как представитель профсоюза. Авторитет куешь?
– Гриня, это плод твоего туманного воображения. Пей валерьянку!
Он оделся, и мы вышли.
– Ты не болтай на руднике, что я здесь не один, – попросил я его в коридоре.
– Ладно, – согласился он. – А хороша женщина, черт! Женился бы ты право. А?
– Сам на ней и женись и получай квартиру в старом фонде, а я уж как-нибудь один проживу.
– Ну смотри. Твое дело. Только мне кажется, что ты заболел.
– Чем? – приподнял я брови.
– Самомнением. Тебе нравится, как с тобой возятся наши ребята… Кому и что ты хочешь доказать? Зачем тебе эта дыра?.. Ты прекрасно видишь, что все знают о том, где Гриша живет. На глазах у всех ты выходишь из автобуса… Прости, но ты – свинья. – Он повернулся и вышел.
Я постоял еще минуту в коридоре, чувствуя, как мерзнут кончики пальцев, потом вернулся в комнату.
Галя куда-то собиралась. Я сел на кровать и спросил:
– Ты куда?
Она промолчала. Но видно было, что она чем-то обижена. Движения ее были резки.
– Куда это ты собираешься?! – снова спросил я.
– Ухожу.
– В магазин?
– Нет. Совсем ухожу.
– Куда торопишься – живи до весны.
– Спасибо… Я слышала, как ты предлагал меня своему другу в жены.
– Да ты что? Рехнулась? Кому я тебя предлагал?!
– Не ты ли Саше говорил: «Вот и женись на ней»?
– Дура! Это же я смехом.
– Вот и я смехом ухожу.
– Ну и проваливай! Я цепляться за твою юбку не собираюсь.
– А тебя об этом никто и не просит… – Она рывком открыла дверь.
– Проводить? – спросил я.
– Не надо, – бросила она и вышла в лютый мороз.
Я тоже вышел на улицу. При лунном свете было видно, как Галя бежала по тропинке в сторону дороги. Вдалеке горели огни города. Я проводил сожительницу взором до шоссе, потом вернулся в барак. Посмотрел в зеркало – обморозил правое ухо. Так быстро! А она? Помчалась в демисезонном пальтишке и в легких сапогах…
«Замерзнет – обратно прибежит, – решил я. – А если не замерзнет – доедет».
«Наконец-то я покинут всеми, – думал я. – Теперь поживу один. Займусь чем-нибудь. Начну, например, по второму заходу готовиться в университет…» – и в полном блаженстве растянулся на кровати.
Но она не возвращалась, и я еще раз вышел на улицу. Вдоль линии шоссе никого не увидел. Наверное, уже уехала.
– Мда! – громко вымолвил я.
Самое интересное – куда? Я не знал. Галя ничего мне не рассказывала о себе. Кто она? Есть ли у нее кто близкий? Где она жила до нашей встречи? Где работала? И даже сколько ей лет – я знал приблизительно.
Ночь я провел беспокойно.
Утром, раньше обычного, поехал на работу. Ключ от двери забрал с собой…
В нарядно́й было сильно накурено. Начальник участка объяснял, что нам надо сегодня делать. А я присел на стул и стал думать о Гале… Где она сейчас? Где ночевала?.. А вдруг она замужем! Но я отогнал от себя эту мысль. Мне почему-то стало казаться, что она здесь, на Севере, может жить только у меня. А без меня – ее нет.
Рядышком подсел Саша.
– Ну как? Написал уже челобитную? – спросил он.
– Надо еще посмотреть, что там за квартиры. А то получится: из куля да в рогожку.
– Уж получше, чем твоя берлога. Рядом магазин, автобусная остановка…
– Лады.
Расписавшись в книге нарядов, мы пошагали переодеваться. Оставшись наедине с кучей спецовки, я подумал, что Галя может прийти сегодня, а ключа за обшивкой двери нет. Замерзнет, и в комнату не попадет… В коридоре можно волков морозить… Так и побредет в ночи ее маленькая фигурка… Мурашки побежали у меня по спине.
«Ну ладно, – подумал облегченно я. – Вернется к себе домой и будет нормально жить. А то что за жизнь – в любовницах у идиота!»
На спуске надел ремень с аккумулятором, прицепил фонарь на каску, налил кофе во флягу – но что бы я ни делал, всюду ее образ топтался у покрытой инеем двери и картина эта не исчезала перед моими глазами.
Забрался в вагонетку.
Мимо провели пьяного рудокопа. Он буянил. Его тащили в ламповую. Оттуда донесся крик – начальник спуска отчитывал табельщицу за то, что она под землю пропускает пьяных.
Я сам был немало удивлен. За все время работы ни разу не приходилось видеть пьяных, шагающих по штреку.
– Кто это? – спросил я у Еремина.
– Черняев, с четвертого участка, – ответил бригадир. – С радости напоролся… – Он помолчал, потом вздохнул и спросил: – Вот ответь мне, Гриша, что за дурацкая привычка у русского человека – с радости напиться, с горя – напиться, со скуки – нажраться, простудился – опять стакан за галстук. И ведь принято это, дьявол его креста соломинку! К другу идешь – бери пол-литра. Гостей встречаешь – беги в магазин! Да когда же это кончится?!
– А ты не иди на поводу у мерзких обычаев дикого прошлого, – посоветовал я. – Идешь в гости – бери «Боржоми», гостей принимаешь – ставь самовар или готовь банку спецмолока. С радости – покупай лотерейный билет, с горя – ставь клизму, и все сомнения как рукой снимет.
Свистнул электровоз, и поезд тронулся. Чаще застучали колеса на стыках, и я прислонился к стенке вагона, чтобы подремать.
Еремин глубоко вздохнул, почесал поясницу ремнем самоспасательного противогаза и продолжил о пьяном шахтере:
– Отличный мужик. Забойщик хороший… Тебе, Гриха, до него еще сто верст на карачках… На Севере уже лет двенадцать, если не больше… Жена померла в прошлом году. Раком болела.
– Ты про кого это? – спросил я.
– Да все про Черняева… Ну, которого выводили на-гора, когда мы спускались-то. Ну, пьяный который!
– А-а… Вот оно что!..
– Совсем один остался. Живет – дешевле помереть. Упаси нас, господи, чтобы остаться в таком возрасте одинешеньким. Тогда и жизнь ни к чему. Девка у него училась в институте. Нынче, в сентябре, пропала… Он все больницы и морги обошёл, и в розыск подавал – нигде нету. Как будто ее и не было никогда. А вчера вдруг явилась… Где была? Молчок. Он с радости квартиру на замок, чтоб опять не убежала, и напился. Пришел на рудник и всем рассказывает. Лучше бы и не приходил совсем. Жалко мне его во как!..
У меня нехорошо застучало сердце. Поезд грохотал в штреке, словно жестянка в водосточной трубе. Я почему-то подумал, что Галя и есть черняевская дочь.
Из-за грохота металлических вагонеток Еремину приходилось кричать и дополнять жестами сказанное, для того чтобы я полностью его понял.
– …а дочь у него непутевая! – снова выкрикнул он. – Она ему года с три назад, при матери еще, в подоле принесла… Они нынче дите на материк отправили – в деревню к бабке.
– Это еще что́! – вмешался какой-то рудокоп из темноты. – Я знаю, на улице Нансена девка живет… Лет ей – девятнадцать, и уже трое детей. А законного отца нет ни у одного!
Поезд остановился, и все стали разбредаться по разным штрекам и выработкам. Я пошагал на свой участок. Луч лампы натыкался на темноту, зайчик прыгал по стойкам. Но образ Гали мерещился мне возле промерзшей двери. Воображаемая ее рука шарила за брезентовой обшивкой. И спина у меня леденела…
Получили взрывчатку и двинулись дальше.
Я жестоко корил себя за то, что все время смеялся над нею, гнал даже, резко разговаривал… Хотелось плакать от злости на самого себя… И вновь я видел, как она, сжавшись от мороза, бежит по тощей тропинке ночью к моему бараку, шарит оледенелой ладошкой – ищет ключ…
Навстречу мне плавно двигался ковш, полный руды. Руда искрящимся потоком стремилась в колодец у подножия лебедки, там грохотала по каменным стенам. Слышно было, как мою руду отгружали в вагоны, как свистел электровоз на нижнем горизонте, и от этого становилось еще тоскливей.
Из дальних воронок вывалились большие валуны руды, и я, остановив лебедку, полез туда с сумкой взрывчатки. Разложил весь запас аммонита, подсоединил проводник к машине, отбежал подальше и закричал:
– Пали-и-им! – просвистел три раза в свисток, спрятался за выступ и крутнул ручку.
Бахнул взрыв. Я подождал немного и направился смотреть результаты. Валуны разбило в щебенку.
Включил лебедку, но выгреб только три ковша, а затем подошел к Еремину и сказал:
– Слушай, я двигаю на-гора.
– Да ты что!
– Приболел – башка кружится.
– Ну, смотри. Если башка, то иди – а то свалишься в рудоспуск… Иди-иди. Где у тебя аммонит?
– Я его сейчас весь ухнул.
– Тогда иди. Дойдешь? Может, «скорую» вызвать?
– Дойду. Не беспокойся…
Я долго шел по глухим штрекам. Навстречу дул сырой ветер, пахло прелой корой от деревянных стоек.
Пассажирский подъем не работал, и я пошел по главному грузовому штреку пешком. Идти надо было три километра. Мимо меня несколько раз на большой скорости проносились составы с рудой, так близко, что приходилось прижиматься к стойкам всем телом. За составами неслись вихри пыли.
Чем ближе подходил я к поверхности, тем холоднее становилось, и я шел быстрее в надежде согреться.
На выезде сдал свой жетон, пошел раздеваться, вымылся и помчался домой.
По тропинке к бараку я почти летел. Но ее не было. Ни в коридоре, ни в комнате.
Я, не раздеваясь, сел на кровать и горестно покачал головой.
Мне казалось, что она приходила, намерзлась здесь и, не найдя ключа, ушла… Что самое страшное, что она больше уже никогда не вернется!..
Отчаяние овладело мной. Я выпил немного коньяку и заплакал. Я сидел и плакал прямо на кровати, в шубе, в унтах, в меховых рукавицах… Иней таял на бороде, и на пол капала вода. Убогая комната, оклеенная мерзкими обоями, с пятнами журнальных картинок. Окно в толстой шубе льда, старый кухонный стол – все говорило о ней. Здесь она стояла, гладила, прикасаясь тонкой рукой к наволочкам. Обвивала пальцами чашку и дула на горячий чай… Мне казалось, что до ее появления в моей жизни меня не было.
Выплакавшись, я сорвал с головы шапку, поставил чайник на плитку, разделся и принялся ходить из угла в угол. Черной полярной ночью пустота зияла передо мной. Мне казалось, что ЕЕ уже больше не вернешь никогда.
Я автоматически попил безвкусного чаю и попытался читать. Но не читалось. Я стал смотреть в лед окна…
Окно вдруг озарилось светом. «Что за чертовщина!»
Набросив куртку, я выскочил во двор.
К бараку по сугробам полз вездеход. Он поднимал за собой светящийся веер снега, и змеи поземок бросались от железного дракона в разные стороны. Лучи фар нащупывали снежные барханы и среди них – дорогу.
Я вернулся в барак и надел шапку с рукавицами. Тревожное любопытство вновь вытолкало на улицу. Кто бы это мог быть? Уж не хотят ли снести барак? Куда я тогда пойду? В общежитие?.. К Сашке? Но если бы собирались ломать барак, то вначале отключили бы воду, электричество… Ничего не понимая, я ждал.
Наконец-то громадина вездехода подкатила к порогу и остановилась. Из кабины выпрыгнул водитель и проворчал:
– Ну, голуба! Не знал я, что в такую даль. Ни за что бы не поехал!
Вслед за ним выбралась Галя и сразу же набросилась на меня:
– Что рот разинул?! Помогай!
Я радостно закричал:
– А ты какого дьявола выдумала? Чего притащила?!
– Помогай!
Из кузова двое мужчин уже вытаскивали что-то большое.
– Что это? – спросил я.
– Кровать, – ответила Галя. – Там еще телевизор, если уцелел, конечно… Помоги людям, а то стоишь, как на витрине!
Когда мы все перетащили в комнату, отдохнули, отогрелись, я спросил ее:
– Где это ты столько барахла набрала?
– Из дому.
– А у тебя и дом есть? – не удержался я.
– Это только у тебя нет дома. Живешь, как пес, в тундре… Собака и та сбежала от тебя.
– А ты-то сама здесь не жила?
– Я – дело другое. Где ты – там и я. Я – женщина.
– А если бы ключ не нашла от двери?
– Сломала, бы замок. Велика важность!
Экипировалась она на полную зиму. На ней была теплая шуба, песцовая шапка, маленькие унтайки из оленьего меха. С собой она привезла еще и небольшой чемоданчик со всем необходимым, и даже с простынями и занавесками. Она тут же принялась возиться по хозяйству: застелила стол скатеркой, вытащила две фарфоровые тарелки, заставила меня принести ведро снега и установить телевизор. Растопила снег и принялась мыть полы. Я поставил телевизор на ножки, раскинул усы антенны, включил, и он заработал…
Все-таки подал я заявление на квартиру. Мне выдали ордер, а в жилье пока не впустили – сказали, что там идет косметический ремонт. Скоро кончат красить полы. До вселения оставалась будто бы неделька.
Вернувшись с рудника, я спросил Галю:
– Хочешь в новую квартиру?
– А что?
– Мне ордер дали. Говорят, что в ту субботу можно будет переезжать.
– Переедем!
– Но мне тогда надо слетать в город – у меня там чемодан с барахлом у Сашки, под кроватью.
– Езжай.
– Ну жди. Я одной ногой…
– Гринь, а может сбегаем, посмотрим, а? – проканючила она. – Взглянуть хочется!
– Что там смотреть? Сказали же, что красят…
Я наскоро поел, оделся и поехал в город.
Погода стояла морозная, но безветренная. По центральному проспекту гуляли люди, закутанные до глаз. Сияли огни Домов культуры и ресторанов. Весь проспект горел рекламами, и если бы не мороз, можно было бы подумать, что это какой-нибудь европейский город.
Первым делом я направился на почту, купил газет – в бараке можно было совсем одичать. Все новости доходили до меня устно. Выйдя из почты, двинулся быстрым шагом в сторону Сашкиного дома, как вдруг меня окликнули:
– Гриша!
Я обернулся и увидел закутанную женщину в красном пальто. Разглядев ее, я узнал свою нудную попутчицу с парохода. Рядом с ней стояла ее дочь.
– А, здравствуйте, – откликнулся я.
Но она меня быстро перебила и начала рассказывать о себе.
Вновь я почувствовал ту пароходную атмосферу, которую уже успел позабыть. Она тараторила не переставая:
– Когда мы приехали – нашли его сразу. Он работал на Талнахе, а жил в общежитии на улице Кирова… Мы как снег на голову… Ой, холодно у вас здесь. Кира, тебе не холодно? – спросила она дочь.
– Нет пока, – ответила девочка.
– Все равно. Зайдем куда-нибудь да и поговорим. Ведь не заметишь, как нос отморозишь. Пойдем, Гриша, в пирожковую. Не покидай нас. И так мы всеми покинуты. Пойдем… Мы тебя долго не задержим.
Пришлось идти с ними в пирожковую. В городе пирожковые, пельменные, чебуречные стояли на каждом углу. Это были полустеклянные лабазы. Стекла внутри обмерзали от пара, и казалось, что весь дом состоит изо льда.
В пирожковой мы устроились за дальним столиком.
– Жаль, что не могу я тебя ничем угостить, – посетовала женщина, – но мы можем и так посидеть, погреться… Видишь ли, у нас совсем нет денег…
– Может быть, вы есть хотите? – спросил я.
– Нет-нет, – запротестовала женщина. – Я совсем ничего не хочу. Вот разве только Кира?
Я дал девочке три рубля, и она отправилась к стойке, а женщина продолжала:
– Ну так вот: нашли мы своего пропойцу. Устроились в общежитии, а нас стали гнать – не положено. Куда деваться? Квартиры ему не дают – прогульщик. Пошла я дворником. Думаю, уберу с ребятишками как-нибудь. Устроилась. Его с собой взяла. Дали нам служебную на первом этаже. Все нормально… Мету. А тут снег пожаловал, а у меня поясница хуже деревянной… Разругалась с начальником ЖЭКа. Уволилась, а он, подлец, стал нас выселять. Через суд. Я и жаловалась, и везде ходила – без толку… Столько сил потратила, не передать! Но нас все же выселили… Это еще в октябре было.
