Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Захар Оскотский
ПРОТУБЕРАНЧИК
Рассказ
Вначале Павловский собирался, посетить только один институт. Потом, как водится, его попросили заодно заехать еще в одну фирму, потом еще в одну, и, когда он уезжал из Ленинграда, в его бумажнике лежали командировочные предписания сразу в пять московских организаций.
Командировки Павловский любил, считая, что всякое отклонение от устоявшегося течения жизни полезно и отчасти эквивалентно отдыху. Особенно охотно ездил он в Москву, где у него жили добрейшие родственники – тетя Шура, сестра отца, и ее муж дядя Тима. К ним можно было являться запросто, без предварительного звонка или телеграммы. Они даже уговаривали Павловского завести постоянный ключ от их квартиры.
В поезде Павловский спал, как всегда, прекрасно и утром вышел на Ленинградском вокзале в Москве свежим и бодрым. Было солнечное, хотя и холодное, апрельское утро. Спешить было еще некуда, но Павловский всегда ходил быстро, и сейчас он шел стремительно, легко лавируя в людских потоках проснувшегося города, упругий, подтянутый, в коротком, спортивного вида плаще, с венгерским портфелем-чемоданчиком, полный хозяин своей жизни, во всяком случае, на ближайшую командировочную неделю.
План его на первый день был обычным: вначале заехать в какую-нибудь фирму, где у него второстепенные дела и не придется долго задерживаться, отметить там прибытие в командировочном удостоверении; потом – поехать на улицу Горького, пройтись по магазинам и посмотреть новый фильм в кинотеатре «Россия»; потом – пообедать в небольшом уютном ресторане, который он случайно открыл несколько лет назад; потом – отправиться наконец к тете Шуре и провести неизбежный вечер семейных воспоминаний с милыми стариками. С завтрашнего дня уже начнется настоящая работа, да и к старикам вечерами можно будет не торопиться. Он походит по театрам (ему всегда везло на лишние билеты), и, возможно, заедет к Тане.
Одно из командировочных предписаний Павловского было выписано в какой-то неизвестный ему учебный институт консервной промышленности, где его просили получить небольшую консультацию на кафедре автоматики. Дело было пустяковое, и Павловский выбрал для первого посещения в Москве именно этот институт, название которого показалось ему забавным.
Началось, однако, с того, что поиски института, находившегося в окраинном переулке Москвы, заняли гораздо больше времени, чем он рассчитывал. Когда после долгих блужданий он увидел наконец обшарпанное четырехэтажное здание с нужной вывеской, утреннее приподнятое настроение уже начало сменяться усталостью и легким раздражением.
Институт явно был не из солидных. Павловский шел по его тускло освещенным коридорам, со снисходительной улыбкой разглядывая давно не крашенные, закопченные табачным дымом стены, выщербленный паркет и истертый линолеум под ногами. Забавно было, что его, представителя солидной фирмы, привели сюда дела, однако именно здесь работал профессор Кулев, создавший какое-то новое направление в пневмонике.
Шли занятия, но и в коридорах было полно студентов. Павловский с добродушным сочувствием смотрел на девушек в брючках и на лохматых мальчишек, которые суетились с тетрадками у дверей аудиторий, смеялись, курили, жевали пирожки, и испытывал легкую грусть оттого, что его студенческие годы давно прошли и никогда уже не быть ему таким юным, беззаботным, свободным. Впрочем, легкая грусть Павловского о студенческих годах, о необратимости времени была все же не более чем легкой грустью. Молодость проходила, но время работало на него. Если бы ему предложили помолодеть на десять лет, он отказался бы. Он не согласился бы променять нынешнее прочное, трудом завоеванное положение на неустроенность и неопределенность студенческой поры.
Павловский вошел в приемную ректората. Прочел надписи на дверных табличках. Фамилия проректора по научной работе – Ноздрево́й – ему не понравилась. Павловский иногда в шутку утверждал, что фамилия человека отражает в какой-то степени его сущность. Собственная фамилия, простая и благозвучная, Павловскому в этом отношении весьма нравилась. Фамилия же «Ноздревой», казалось, говорила о грубости и бескультурье. Секретарша за столом в приемной вопросительно посмотрела на него. Но секретарши никогда не были препятствием для Павловского.
– У себя? – спросил он, кивая на дверь, и, мгновенно поняв по лицу секретарши – «у себя», прежде чем она успела сказать хоть слово, распахнул дверь и быстро вошел в кабинет.
Внешность Ноздревого соответствовала его фамилии. Это был крупный моложавый мужчина с грубым, сонным лицом. В кабинете он находился не один: перед его столом стояла женщина с пачкой бумаг в руках. На вошедшего Павловского Ноздревой бросил недовольный взгляд и снова обратился к женщине, которой что-то выговаривал. Павловский с достоинством встал рядом.
Наконец Ноздревой отпустил женщину.
– Вам что? – спросил он у Павловского.
Павловский положил на стол свое командировочное удостоверение и предписание. Обычно должность Павловского – начальник сектора – в сочетании с его молодостью (а он, по общему мнению, выглядел моложе своих двадцати девяти лет) производила некоторое впечатление. Однако Ноздревой даже не взглянул на документы.
– Что надо?
Павловский чувствовал нарастающее раздражение, но, думая прежде всего о деле, вежливо начал объяснять, что приехал получить консультацию по пневмонике на кафедре профессора Кулева.
Эффект от упоминания пневмоники и Кулева оказался потрясающим: лицо Ноздревого скорежилось, словно сжатое в огромном невидимом кулаке.
– Мы вас что – вызывали?! – заорал он на Павловского. – Какого черта вы все сюда таскаетесь с этой пневмоникой?! Мы эту тематику вообще будем закрывать!
– А куда передадите? – спросил Павловский.
– Никуда не передадим! – еще громче заорал Ноздревой. – Закроем – и все! У нас консервной промышленности институт! Нам эта пневмоника не по профилю! Развели тут черт знает что!..
– Хорошо, – сказал Павловский. – Тогда отметьте мне только командировку.
– Не будем отмечать! – рявкнул Ноздревой. – Мы вас не вызывали и знать вас не желаем!
Павловский из личного опыта знал, что подобному типу ничего не докажешь. Он величавым движением смахнул со стола Ноздревого свои документы и, прищурившись на него как можно презрительнее, сказал, словно выстрелил:
– Па-ардон! – развернувшись, пинком ноги открыл дверь, вышел в приемную и, не оборачиваясь, хлопнул дверью так, что секретарша подскочила за столом. После этого он с невозмутимым видом вышел в коридор и отправился разыскивать кафедру автоматики.
Профессор Кулев, высокий, худой, лет пятидесяти, принял Павловского довольно доброжелательно. Выслушав его рассказ о стычке с Ноздревы́м, хмуро усмехнулся («Ничего. Наши семейные дела…») и быстро перевел разговор на технические проблемы. Он подробно ответил на все вопросы Павловского. Когда хотел о чем-то умолчать (как понимал Павловский, еще не были получены авторские свидетельства), не увиливал, а говорил просто: «Этого я вам пока сказать не могу». Павловский быстро записывал, тщательно зарисовывал схемы. Консультация нужна была не лично ему, не по его работе, но, раз уж он брался за дело, он делал его на совесть.
Кабинет Кулева, довольно просторный, был одновременно и лабораторией, большую часть его загромождали приборы, аппаратура. Рядом за письменным столом работала темноволосая девушка в красном костюме. Павловский, разговаривая с Кулевым, случайно перехватил ее настороженно-любопытный взгляд. Девушка смущенно улыбнулась и опустила глаза. Через несколько секунд это повторилось. Тогда, продолжая разговаривать с профессором, Павловский начал сам осторожно рассматривать ее. Девушка была миленькая: красивое, немного смуглое лицо, карие глаза, мягкие темные локоны. Теперь уже девушка перехватила его взгляд. Это рассмешило обоих, они улыбнулись друг другу и склонились каждый к своим бумагам. Грудь Павловского щекотнуло приятной тревогой.
Кулева куда-то вызвали, он, извинившись, вышел, и Павловский с девушкой оказались наедине. Молчать стало неловко.
– Этот ваш проректор, Носопыров, – что, ненормальный? – спросил Павловский. – Чего он на меня накинулся?
– Ноздревой нашего Кулева не любит, – с готовностью откликнулась девушка, не обратив внимания на искаженную фамилию. – Говорит, мы не по профилю тут. Ему не нравится, что к Валентину Александровичу все время ездят.
Павловский видел, что, разговаривая с ним, девушка волнуется. Это было приятно, это льстило его мужскому самолюбию. Но и не более. Ни о чем другом у него в ту минуту и мысли не было.
Павловского позабавила мысль о том, что, как ни трудно умному Кулеву уживаться с этим Носопыровым, в другое место, куда-нибудь в солидную фирму по автоматике, он не уходит; терпит, но держится здесь. Все-таки – самостоятельный завкафедрой, пусть даже и в таком захолустном вузике. Древняя мудрость: лучше быть первым в деревне…
Вернулся Кулев, они закончили разговор, и Павловский заторопился. Он и так потратил слишком много времени. Кино на сегодня уже отпадало.
– За командировку не беспокойтесь, – сказал Кулев, – вам ее отметят в канцелярии на первом этаже.
Павловский поблагодарил, попрощался с Кулевым, улыбнувшись, кивнул девушке и пошел разыскивать канцелярию.
Он шел уже по коридору первого этажа, когда услышал чей-то оклик: «Подождите, пожалуйста!» Обернувшись, он увидел, что девушка догоняет его. Тоненькая, стройная, довольно высокая, здесь, в слабом коридорном освещении, она показалась Павловскому совсем юной. Она подошла к нему, учащенно дыша не то от волнения, не то оттого, что бежала, и спросила, запинаясь:
– Вы ведь из Ленинграда?
– Совершенно верно, – сказал Павловский.
Оборот событий начал забавлять его.
– У меня к вам просьба… там… в Ленинграде… – сказала девушка. Она смущенно улыбалась, напряженно глядя ему в глаза.
«Ну, давай придумай что-нибудь», – снисходительно подумал Павловский.
– Я должна была подруге из Ленинграда двадцать рублей… выслала их… две недели назад… Вы позвоните ей, пожалуйста, узнайте, получила ли она… Если вам нетрудно.
Просьба была шита белыми нитками, но Павловский принял игру. Он записал номер телефона ленинградской подруги и спросил:
– А от чьего имени я буду звонить?
– Скажите, что от Милы… Меня зовут Мила… Людмила… А вас?
– Александр.
Наступила неловкая пауза. Девушка явно ждала, что игру продолжит Павловский и они познакомятся. Но Павловский мог ей только посочувствовать. Конечно, Мила была хороша, но такая детская романтика, внезапное увлечение с первого взгляда – уже не для него. Был бы он помоложе, ее ровесником, лохматым мальчиком-студентом…
– А как же я вам сообщу ответ вашей подруги? – с честной безжалостностью начал он разрубать ткань игры.
– Ну… вы же еще приедете к нам в институт?
– Вряд ли.
Девушка смутилась, но, вопреки его ожиданиям, не отступила:
– Но в Москве вы еще же будете?
– Буду. Бываю.
– Позвоните мне на кафедру. Дать телефон?
– Не нужно, мне его уже дал Кулев.
Надо было как-то поделикатнее, не обижая ее, прекратить этот разговор.
– А вообще, вы часто ездите в командировки? – спросила девушка с какой-то странной интонацией.
– Вообще – часто, – ответил Павловский, не понимая, куда она клонит.
– А дома как из-за этого? Ничего?
Павловский усмехнулся ее наивной хитрости.
– Ничего, отпускают.
– И жена не возражает?
Ай да Мила!
– Я разведенный, – с чистой совестью соврал Павловский. Они с Леной действительно когда-то чуть не развелись, даже заявление подавали.
– А мой муж умер, – сказала Мила. – Кровоизлияние в мозг. В двадцать пять лет. Мы год всего прожили…
Павловский был ошеломлен.
– Сколько же тебе самой-то? – спросил он.
– Двадцать три.
Черт возьми, бедная девочка… Но вместе с жалостью к Миле Павловский почувствовал острое, нарастающее волнение. Какие-то слабые всплески угрызений совести (вдова ведь, не разведенная, нехорошо как-то) сразу потонули в этой нахлынувшей горячей волне. В конце концов, она сама подошла к нему, сама.
И, уже не скрываясь, глядя ей в глаза с откровенным мужским восхищением, Павловский быстро подхватил нить разговора и перевел его с прошлого, с умершего мужа, о котором Мила пыталась рассказать подробнее, на сегодняшний день.
Через пятнадцать минут Павловский уже знал, что она заканчивает вечерний факультет в этом же институте, работает пока секретарем у Кулева, который хорошо к ней относится, обещает после защиты диплома самостоятельную тему; что живет она одна в однокомнатной квартире, не в Москве, а в Домодедове, и много времени тратит на дорогу; что знакомые мужчины у нее, конечно, есть и многие пытаются познакомиться, но все – не то (она именно так и сказала – «не то»); что, как бы ни было ей тяжело одной, а с ними еще хуже, и это оттого, что было с мужем очень хорошо, вернее, когда он был жив, она и не понимала, как это хорошо, как он ее любит…
Встретиться договорились в субботу вечером у станции метро. Павловский шутливо предлагал какие-то особые знаки, по которым они могли бы узнать друг друга в московской толпе. Мила благодарно смеялась. Раскрасневшаяся, повеселевшая, она убежала к себе на кафедру. Павловский, приятно возбужденный, быстро пошел от института пешком, чтобы на ходу осмыслить ситуацию.
Он не относил себя к числу мужчин, чрезмерно и неразборчиво озабоченных поисками любовных приключений. Но, будучи женат, он, разумеется, никогда не считал себя обреченным на постоянство и однообразие. У него всегда было несколько проверенных, более или менее прочных связей, которые с течением времени, «естественным путем», как он это называл, обновлялись, заменялись новыми. Иронично анализируя свои увлечения, Павловский находил, что к новым женщинам его влечет потребность не столько новых физических, сколько новых психологических ощущений.
Его любили – за нежность. Нежен с женщинами он был вдохновенно и довольно искренне, подыгрывать в этом ему почти не приходилось. Более же всего, как редким искусством, Павловский гордился тем, что со всеми женщинами, с которыми он разошелся, по чьей бы инициативе это ни произошло, у него оставались достаточно хорошие, дружелюбные отношения.
Сейчас он с удовольствием думал о Миле и предстоящей встрече с ней. Смешно она представилась: Мила-Людмила… Но как хороша: это прелестное, чуть смуглое лицо, эта многообещающая нервная порывистость… «Спасибо», – неожиданно произнес он на ходу и засмеялся. Кому спасибо? Судьбе за такой подарок?
Правда, где-то в глубине, в какой-то беспокойной клеточке сознания, щемило тревожным, предостерегающим холодком. Интуиция, на которую он привык полагаться, подсказывала, что хорошим история эта кончиться не может и лучше было бы вообще не заводить такого знакомства, хотя и теперь еще не поздно передумать и не явиться на свидание. Но Павловский бесшабашно решил, что – плевать на интуицию – он встретится с ней, а там, дальше – как выйдет. Кроме того, он решил, что не будет звонить Тане. Бог с ней, с Таней. Он и ездил-то к ней только потому, что больше в Москве не с кем было провести время. И удачно вышло, что в этот раз он не позвонил Тане из Ленинграда перед отъездом. А то бы получилось неудобно.
Следующие дни были целиком заняты работой. Лаборатории, кабинеты, цеха. Он уговаривал, требовал, согласовывал, решал. С его появлением приходили в движение десятки людей, станки, приборы, испытательные стенды. Он иногда не прочь был поворчать, пожаловаться: «Пока сам не объездишь, не выбегаешь, ни черта не будет. Как волки, ногами кормимся». Но в действительности он любил именно такую работу, именно это стремительное движение, именно эту, похожую на фехтование игру, которую надо было вести одновременно с множеством людей, чтобы заставить их шевелиться, делать то, что нужно было для его фирмы и для него самого, Александра Павловского. Он безошибочно чувствовал, когда можно надавить, потребовать, когда и до каких пор нужно уступить, когда следует прибедниться и сыграть на сочувствии («Мы тоже на службе! Вернемся ни с чем – что с нами начальство сделает?!»). В документах, которые в командировках ему приходилось составлять во множестве, он умел мгновенно и дальновидно оценить каждое слово. Ненавязчиво, заручаясь согласием другой стороны, чуть-чуть, почти не изменяя смысла, он уточнял термины, даже просто подправлял стилистику, и в конечном счете решения и акты приобретали именно то звучание, которое было благоприятно для его дела.
У него было огромное преимущество перед большинством людей, с которыми сталкивала его работа: он превосходно владел собой и в любом случае – успеха или неудачи – оставался в глубине души, в общем, спокоен. Это внутреннее, глубинное спокойствие не нарушалось и тогда, когда ему приходилось – по обстоятельствам – горячиться и даже выходить из себя. Причем он не взвинчивал себя специально для такого поведения. Он просто как бы разрешал себе перейти в другое состояние, «на более высокий энергетический уровень».
В эти дни он был в особенном ударе: все удавалось ему еще легче и быстрее, чем всегда. Он понимал, что этот приятный подъем вызван ожиданием свидания с Милой, и посмеивался над собой: «Как мальчишка, честное слово!»
В субботу он хорошо выспался и провел день со стариками. Тетю Шуру он умилял, вспоминая в подробностях мелкие эпизоды двадцатилетней давности, когда мальчишкой приезжал вместе с отцом к ней в гости (у него была фотографическая память). С дядей Тимой они обсуждали вопросы международной политики.
Вечером он тщательно собрался, почистил и отгладил костюм, надел белую рубашку, которую на непредвиденный торжественный случай всегда брал с собой в командировки. Уходя, он предупредил тетю Шуру, что едет в гости к приятелю, за город, и там, вероятно, заночует, пусть не беспокоятся. Но ключи от квартиры у нее на всякий случай взял, чтобы не будить стариков, если Мила не пригласит его к себе и придется вернуться.
Мила опоздала минут на десять. Павловский увидел ее издали и с удовольствием смотрел, как она приближается, тоненькая, легкая, в красном плаще. Она быстро шла, с беспокойством осматриваясь вокруг. Он окликнул ее. Мила подбежала, смущенно улыбаясь.
– Извини, пожалуйста, – сказала она, виновато прикоснувшись тонкими горячими пальцами к его руке. – Меня на работе задержали. Мы работаем и в субботу. Я уж так торопилась…
Она была немного иной, чем тогда, в институте. То ли от усталости, то ли от косметики, лицо ее сейчас не выглядело таким уж юным, в чертах прорезалась преждевременная, утомленная взрослость. Но – такая – она показалась Павловскому еще привлекательнее.
Поехали в тот самый, знакомый Павловскому небольшой ресторан. Вообще, он не любил ресторанов вечером, с их шумной, пьяной публикой, но куда-то следовало пойти, посидеть, поговорить: это был обязательный этап игры.
Им неожиданно повезло: в ресторане были свободные места и весь вечер они провели за столиком вдвоем. Говорила больше она – обо всем, перескакивая с одного на другое, – о своей работе, подругах, домашних делах, кинофильмах, а он, внимательно и ласково глядя ей в глаза, слушал, думая о своем. Он все-таки устал за эту неделю. Сейчас ему было хорошо и спокойно, все вокруг действовало на него умиротворяюще: слабо освещенный ресторан, тихая музыка, вино, красивая женщина, которой приятно его внимание. Ему было так хорошо и спокойно, что, казалось, больше ничего уже и не надо. Только сидеть и сидеть вот так.
Когда Мила, спохватываясь, что говорит все время сама, начинала расспрашивать Павловского о его жизни, он, легко обходя щекотливые моменты, рассказывал в общем – о Ленинграде, о своей диссертации, о частых командировках в Москву. Получалась некая приятная неопределенность: как бы само собой подразумевалось, что эта встреча – только начало и в дальнейшем они будут часто видеться, хотя прямо об этом не было сказано ни слова.
В начале двенадцатого она заторопилась домой.
– Я тебя провожу, – сказал Павловский, подавая ей плащ.
– Что ты! Это так далеко, на электричке!
– Ну, хоть до вокзала.
Она, ничего не ответив, как-то странно, словно с удивлением или испугом, взглянула на него и быстро пошла к выходу. Он догнал ее на улице и взял за руку. Она не отняла руку, послушно пошла рядом, но как-то притихла. Весь путь до вокзала, пока шли по улице и ехали в метро, Павловскому пришлось самому что-то говорить, о чем-то рассказывать. Мила молчала, отводя глаза, лишь изредка коротко отвечала на его вопросы, бросая на него быстрый напряженный взгляд. Павловский не мог понять причину столь внезапной перемены. Шевельнулось даже сомнение: может быть, не ехать к ней?
Павелецкий вокзал, на который Павловский попал впервые, показался ему в этот ночной час сумрачным и малолюдным. А когда вышли на пустынную платформу к темным вагонам электрички, он подумал, что все равно, в любом случае надо ее проводить, нельзя же чтобы девушка, одна, ночью, добиралась в такую даль.
Когда Мила вошла в тамбур вагона, Павловский остался на платформе. Продолжая шутливый разговор о каких-то пустяках, он внимательно наблюдал за ней и видел, что она и верит и не верит в то, что он останется, но по-прежнему не мог понять, чего же хочет она сама. И только в последние минуты, когда под вагонами зарокотали моторы и в поезде зажегся свет, Павловский шагнул с платформы к ней в тамбур. Почти сразу же за его спиной захлопнулись автоматические двери.
В вагоне не было ни души.
– Мила… – сказал Павловский. – Мила-Людмила.
Он привлек ее к себе и стал целовать. Мила не противилась, даже отвечала на поцелуи, но как-то скованно, нерешительно. Это было не то, совсем не то, чего он ожидал. Пытаясь пробудить ее чувственность, он начал ласкать все настойчивее, все откровенней, но она по-прежнему оставалась словно в оцепенении, и он с досадой подумал, что, наверное, зря ввязался во всю эту историю.
Дом Милы находился в нескольких минутах ходьбы от станции. Эти несколько минут они шли молча, не глядя друг на друга. Павловский решил: если только она заколеблется, приглашать его к себе или нет, хоть на секунду заколеблется, – он не станет упрашивать, он слова не скажет – повернется и уйдет. Черт с ней. Электричка на Москву, кажется, еще будет.
Однако свершилось все неожиданно просто, даже с каким-то слегка задевшим Павловского оттенком деловитости: Мила молча поднялась впереди него по темной лестнице, открыла ключом дверь и отступила, пропуская его в квартиру. Павловский хотел было произнести что-то, чтобы разрядить молчание, но услышал ее раздраженный шепот: «Проходи скорее!..» «Соседей боится», – подумал Павловский и, посмеиваясь про себя, вошел в квартиру, ступая с преувеличенной осторожностью.
Однокомнатная квартира имела довольно запущенный вид. Павловский был неприятно удивлен, увидев лампочку без абажура, пятна на обоях, грязноватый пол, неубранные со стола тарелки с остатками еды. Он никак не ожидал от Милы такой неряшливости и подумал, что намекнет ей на это. Конечно, не сейчас, после, но обязательно намекнет.
Машинально он потянулся к книжному шкафу и стал просматривать корешки книг. Одну полку целиком занимали учебники и справочники по черчению. Так же машинально он спросил об этом Милу.
– Это его книги, – ответила она. – Он в техникуме преподавал черчение.
Получилось неловко… Павловский шагнул прочь от книжного шкафа, настороженно взглянув на Милу. Но ее лицо было спокойно. Она вышла на кухню, несколько минут возилась там, бренча посудой, потом вернулась и спросила:
– Хочешь кофе?
– Лучше не надо на ночь.
Мила пожала плечами и так же спокойно, словно равнодушно, сказала, снимая покрывало с постели:
– Раздевайся и ложись. Я сейчас приду.
Через несколько минут она действительно пришла, выключила свет и скользнула к нему под одеяло. Нагое тело ее было прохладным.
Последовавший за этим чувственный взрыв приятно поразил Павловского. Но еще больше поразило его то, что произошло потом. Мила высвободилась из его объятий и резко откинулась прочь. Он попробовал ласково привлечь ее к себе, но она оттолкнула его и, прерывисто дыша, забилась на самый край кровати, вся сжавшись, словно боясь даже случайно прикоснуться к нему.
«Реакция, – подумал Павловский. – Пусть пройдет». Он деликатно выждал некоторое время и попытался заговорить. Но Мила не отвечала. Она лежала неподвижно, дыхание ее стало ровным; можно было бы подумать, что она заснула, если бы он не видел, как напряженно блестят ее глаза в ночном полусвете.
Приятно разморенного Павловского, охватил прилив нежной жалости к ней. Он тихо стал утешать ее, заговорил о том, что она еще совсем молода и ей не нужно так отчаиваться, у нее еще все впереди, все будет хорошо… И вдруг Мила разрыдалась. Она рыдала, уткнувшись лицом в подушку, так громко, с такими протяжными воющими всхлипываниями, что Павловский даже подумал сперва, что, может быть, она хохочет, может быть, это У нее такой смех… Потом он растерялся.
– Ну что ты, Мила… Мила-Людмила… – повторял он, гладя ее по голове.
Она отбросила его руку и заревела еще громче, сотрясаясь всем телом. Скомканное одеяло сбилось с нее куда-то вниз. Павловский осторожно подтянул одеяло, укрыл ее и тихо отодвинулся к стене. Ему стало не по себе…
Остаток ночи он провел прескверно. Иногда он проваливался на несколько минут в тяжелую дремоту, но тут же просыпался, чувствуя, что она лежит рядом и не спит. Когда в окне начало понемногу светлеть, он смог разглядеть ее лицо, осунувшееся, подурневшее. Она лежала на спине с открытыми глазами, невидяще глядя в потолок. И вдруг Павловского охватило раздражение. Какого черта он должен все это терпеть?! Что она – издевается над ним, что ли?! Истеричка! Дура! Он повернулся к ней спиной и стал дожидаться утра.
Стук первой пронесшейся за окном электрички столкнул его с места. Быстро, подчеркнуто стараясь не задеть Милу, Павловский соскочил с кровати и стал одеваться. Он чувствовал, что Мила следит за ним, но ни разу не взглянул в ее сторону. Только уже выходя из комнаты, он обернулся на ходу и коротко бросил:
– До свиданья.
– До свиданья, – тихо откликнулась с постели Мила.
Все же, уходя, он заметил сперва номер на двери квартиры, потом – табличку с названием улицы и номером дома. Заметил почти машинально, бесцельно. Не собирался он запоминать ее адрес, пропади она пропадом.
Голову ломило после почти бессонной ночи, на душе было скверно, гадко. Он злился на Милу, злился на себя за то, что вляпался в такую дурацкую историю, и с раздражением думал о том, что придется болтаться по командировочным делам еще три дня, не меньше, хотя ему уже вот как все надоело.
В последующие дни ему пришлось работать с утра до позднего вечера – собирали и испытывали партию приборов с его блоками. Закрученный делами, он почти не вспоминал, во всяком случае, старался не вспоминать про Милу, хотя в груди все время приглушенно горчил неприятный осадок.
Настоящее беспокойство охватило его неожиданно, несколько дней спустя, когда он уезжал из Москвы. Уезжал необычно – дневным поездом: закончил утром последние дела и вдруг почувствовал такое желание поскорее вернуться в Ленинград, что даже не захотел ждать до вечера.
Вообще Павловский любил уезжать, и любил уезжать один. Он никогда не разрешал провожать себя. Он любил вокзалы. Их сутолока, калейдоскоп лиц, вокзальный особенный шум действовали на него приятно-возбуждающе, вызывали прилив освобожденности, легкости, ощущения собственной силы. Особенно любил он последние минуты перед отправлением. Закинув под полку чемоданчик, он всегда выходил на платформу и, благодушествуя, курил у двери вагона. Это был его ритуал.
Но в тот день, в те самые последние, ничем не занятые минуты перед отправлением, вдруг неприятно всплыла в памяти эта дурацкая история с Милой. Он не хотел вспоминать о ней – все кончилось, и слава богу. Он успокаивал себя: конечно, он был смешон, но то, что было, было лишь между ними двоими, Мила никому ни о чем не расскажет; а если бы и рассказала кому-то, пусть – у них нет и не может быть общих знакомых; а если бы такие чудом и нашлись, – тоже ничего страшного, не смертельно. Но противная, постыдная горечь в груди не рассасывалась, беспокоила, он чувствовал ее непрерывно, даже думая о другом, даже задремывая под стук колес в откидном «самолетном» кресле у окна вагона.
Павловский не мог понять, с чего это вдруг привязалось к нему. Ведь он ни в чем не был виноват перед Милой, да и вообще… Тут он спохватился: вот в чем, оказывается, дело – не в том, что он выглядел смешным в этой истории, а в том, что оказался как бы виноватым. Но это было уже совсем глупо. В чем его вина? Она сама навязалась…
Когда Павловский вышел вечером из дверей Московского вокзала в Ленинграде и увидел привычные, с детства знакомые дома площади Восстания, Невского, он сразу почувствовал себя спокойнее и увереннее. Нелепая московская история сразу оказалась где-то в прошлом, начала расплываться, теряя болезненную осязаемость. Правильно он сделал, что поспешил вернуться.
Еще с порога своей квартиры он почувствовал застоялый кислый запах табачного дыма.
– Опять курила в комнате? – крикнул Павловский. – Мы же с тобой договорились!
– Я думала, ты утром приедешь, – оправдывалась Лена, – я бы успела проветрить.
Она лежала на диване с книгой, свернувшись калачиком. Фарфоровая пепельница на столике была набита окурками.
– Это ты одна столько выкурила?
– Нет, девочки ко мне приходили. – Она села, потягиваясь. – Как ты съездил?
Все-таки она очень располнела за последнее время. При ее маленьком росте такая пышность форм начинала выглядеть немного карикатурной, тем более что она питала раздражавшее Павловского пристрастие к обтягивающим брючным костюмчикам.
Женаты они были уже семь лет. Первые годы страшно ссорились из-за любого пустяка. Потом перестали. Павловский, все более и более занятый делом, и сам стал спокойнее, и постепенно привык не обращать особого внимания на ее нервные вспышки, относиться к ним, как к детским капризам. Вообще, с годами они как-то все меньше и меньше общались друг с другом. Это даже нельзя было назвать отчуждением. Просто не находилось общих интересов. Разговаривали они главным образом о своих хозяйственных делах да иногда обсуждали какой-нибудь кинофильм или спектакль. Рассказывать о своей работе, о диссертации Павловский не любил. Все равно Лена не смогла бы понять тех тонкостей, технических и служебных, которые заботили его. Она же была словоохотлива до болтливости, но многословные ее рассказы о каких-то мелких событиях у нее на работе или в жизни ее подруг были Павловскому неинтересны.
