Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
Проснулся он от детского щебета.
– Мика, Мика!
– Не т’огай Мику, он хоёсый!
На конторском крыльце играли два гномика в капюшончиках. «Вот, значит, куда поселил их пока Федорыч. И то дело», – подумал Рябов.
Дверь конторы распахнулась, вышли Мишин и Антипов.
– Смотри-ка ты – Рябов!
– Ну и дела! Я уже и не надеялся. Золотой парень!
Они подошли к кабине сбоку. «Это хорошо – не видно побитой морды», – подумал Рябов. Быть битым, а тем более в таком виде показываться на люди он считал для мужика, независимо от обстоятельств, позорным. Для верности поднял воротник тулупа.
– Рябов, сейчас борт с трубами придет. Разгрузишься – трубы те с вертолетки забери, – прокричал через стекло Антипов. – Стоит теплотрасса, поднатужься, как человека прошу!
Толик соорудил кукиш. На большее его не хватило.
Свежевыбритое лицо Мишина внезапно побагровело до свекольного оттенка. Обычно невозмутимый, он взорвался таким матом, от которого шарахнулись из-под крыльца собаки, медведем пошел на Антипова.
– …дай отдышаться человеку, он же к черту в преисподнюю лазил!
Антипов попятился, замахал руками:
– Написано на нем, что ли!
– А ты приглядись!
С восточной стороны зазудела металлическая стрекоза, окунулась в солнце, вынырнула и заскользила по его лучам в сторону поселка.
Рябов включил зажигание.
Леонид Липьяйнен
В ТРЕТЬЕМ ЛИЦЕ
Лирические зарисовки
Маленький мальчик стоит, прижавшись к стене старого дома, словно пряча от солнца свою тень. В кожу его ладошек, закрывающих честно-пречестно зажмуренные глаза, впились острые зазубринки окаменевшего раствора, намертво скрепившего закопченные временем, бурого, дореволюционно-тюремного цвета кирпичи. Через их поверхностное тепло стынущий от страха мальчик чувствует заключенный в этой стене холод, но оторваться от нее и повернуться лицом к солнышку он по правилам игры не может, он должен считать до конца: раз… два… три, четыре-пять…
Со стороны трудно даже определить: играет или плачет этот одиноко уткнувшийся в стену мальчик. Но можно увидеть на глухой стене светлый след от здания, когда-то замыкавшего двор и превращавшего его в колодец, на дне которого так же, как мальчик, играл в прятки его отец со своими сверстниками. Многие из них так и не увидели в своем дворе солнышка, потому что дом, сметенный войной, тот, что заслонял солнце, был именно их родным домом.
Пока мальчик считает, я успеваю разглядеть на брандмауэре единственное и странное, как глаз на затылке, оконце. Оно забрано решеткой, чтобы вырвавшийся из детских рук мячик не нарушил звоном стекла его угрюмой взрослости, хотя это оконце – единственная отдушина и ахиллесова пята его односторонней окаменелости, тусклая и неумытая, – навряд ли зазвенит так восторженно-ликующе, как звенят от чудом попавшего в них мячика блистающие на солнце, чистые оконные стекла – те, что, лопнув от смеха, наверняка разбегаются по всему свету веселыми солнечными зайчиками.
Нет. Это ослепшее стекло просто треснуло бы от злости и, вывалившись из своей громадной кирпичной рамы, падая, долго бы бранилось. Шлепнувшись о землю, этот силициум-о-два поджидал бы, притаившись, беспечных мальчишек, чтобы порезать их ноги.
«И в том, что оно сидит за решеткой, есть свой особенный смысл», – подумал я и тут же догадался, что мальчик, как я ни прятался за свои взрослые рассуждения, опять меня нашел и теперь мой черед искать.
Иной раз ночью, когда я подолгу лежал с открытыми глазами, сосчитав до ста, но так и не уснув, а слегка разбавленная лунным светом темнота, скрадывая углы узкой, упирающейся в незашторенное окно комнаты, превращала ее в некое подобие подзорной трубы, мой взор, ни на что по пути не наталкиваясь, как бы весь уносился в отделенную от меня стеклом бесконечность ночного неба, словно притягиваемый к луне – единственному предмету в этом безвоздушном пространстве.
Сегодня, не перебиваемая дневным светом и земной тенью, луна светилась полно и кругло, как сквозь толщу воды брошенная на память монетка.
Я перебирал события минувшего дня и не мог припомнить ничего такого, что мешало бы уснуть. Днем мы ездили за город, на залив, гуляли, фотографировались. «Должны получиться чудесные слайды, – умилялся я, представив среди вздыбленных у берега льдин красочные фигуры играющих в снежки приятелей. – Странно, что мы так редко выбираемся за город… Нет, все не то… Разговор с девушкой?.. «Кем я работаю?» Нет, не по призванию. Сижу в душном КБ и конструирую новую соковыжималку. Но я-то с детства мечтал быть дворником. Вот расчищал сегодня снег перед гаражом, чтобы покатать вас, – это было такое счастье!» Я вспотел. До свободной от снега дороги оставалось всего метра три, я мог спокойно, не спеша, отдохнуть и, созерцая свою работу, великодушно увидеть: «Какой удивительно большой падает сегодня снег!»
Мне захотелось наконец-то рассмотреть снежинки во всех подробностях их кристаллического скелетика. В силу своего слабого зрения я поднес ладонь в рукавице к самому носу и, пока, затаив дыхание, рассматривал снежинки, почувствовал, что чем-то взволнован. Что-то удивительно знакомое…
Не сразу я догадался, откуда взялось это волнение – это был запах из детства, именно так пахли шерстяные варежки, на которых от тепла рук таял снег, – казалось, совсем уж забытый повзрослевшим горожанином запах.
Мне захотелось узнать, что же в моем подсознании подразумевается под этим понятием: «мальчик». Я закрыл глаза, сказав про себя: «Мальчик».
После немой вспышки чернильного мрака вновь на прежнем месте появилась луна; я запомнил ее постепенно гаснущее остаточное свечение, и она повисла в верхнем правом углу неба, на этот раз уже мысленной картины, которую, как диапозитив в волшебный фонарь, подсовывала память.
Странность была в том, что каждая такая картина представляла собой только часть когда-то цельного впечатления. Так, вначале я видел луну на густо-синем небе, потом небо снизу отгородилось зазубренной белой границей словно намалеванного на фанере темного леса, затем вспыхнули звезды, и такие яркие, что, не рассчитав свои силы, они погасли, уступив место снежинкам, – я вижу их так отчетливо, что узнаю в них те, что из сложенного во много раз листка бумаги вырезают дети. Снежинки замедляют полет и плавно, плашмя ложатся на снежную поверхность, пропадая на ее фоне. Заснеженное поле перекрещивают две тропинки; горит фонарь, желтый конус которого как бы высвечивает из мрака две темные неуклюжие фигурки: девочки и мальчика…
Тут включается усыпленный на мгновение, проворонивший самое начало рассудок, отсчитывая компьютерно-светящиеся, набегающие друг на друга цифры… 15, 14, 13, 12… 13 – именно несчастно-тринадцатилетним видел я сейчас этого мальчика.
«Непонятно, однако, – поразился я, – откуда эта театрально-сказочная условность?» Ведь я, маленький горожанин, даже в раннем детстве воспринимал, скажем, снег не как сказочное одеяло, которым зимушка-зима укутывает от морозов землю, а как атмосферные осадки. Чудом было, как убирают, изгоняют из города мешающий жизни машин снег.
…Едва завидев расправляющееся со снегом чудовище, малыш тянул к нему за руку упирающуюся и, как ему от этого казалось, тоже боявшуюся чудища маму и завороженно следил за сверхъестественным для механических существ движением загребущих лап. Они двигались так странно! Не как заводной автомобиль – прямо или по кругу – и не как юла, вертящаяся вокруг оси с шишечкой на конце… Грязные комья снега лапы передавали маленькому эскалатору, и тот, натужно ревя, поднимал их на головокружительную высоту, чтобы сбросить оттуда в железное корыто подъехавшего задом самосвала, которым лихо, одной рукой, управлял высунувшийся по пояс из кабины шофер. На другой стороне улицы уже ждал новый самосвал с высокими, приделанными для зимы дощатыми бортами, ждал, мелко дрожа своим металлическим телом от нетерпения повторить волшебство для детей с самого начала…
И все же странно: этот намалеванный лес…
В детстве мальчика, проведенном в центре города, во дворе-колодце, лесом был дремучий лабиринт дровяных сараев, которыми зарос пустырь на месте погибшего в войну дома. У родителей – коренных ленинградцев – родни в деревне, куда можно отправить на лето детей, не было. А выехать на дачу им удалось лишь один раз.
И наверное, поэтому, когда мальчик впервые гулял с той девочкой и она таскала его по Ботаническому саду, воображая его изумление от каких-то экзотических деревьев, он следовал за ней с житейской умудренностью взрослого, которого ребенок тянет за руку, обещая показать чудо.
Она не догадывалась, что задача отличить липу от тополя привела бы мальчика в полное замешательство. Определить породу автомобиля – это он мог с детства, а всяких там цветиков-семицветиков, лютиков и ромашек он находил недостойными внимания серьезного мужчины. Мальчик ценил в себе трезвый взгляд на жизнь и полностью разделял мнение учительницы, что у него критический склад ума. Он полагал, что в голове у настоящего мужчины нет места для сантиментов. Его идеалом стал эрудированный и настроенный ко всему скептически человек. Мальчик гордился своим умением представить один и тот же поступок или проступок как с хорошей, так и с дурной стороны.
Слава о его якобы энциклопедических знаниях распускалась давно, с четвертого класса.
…Проходили войну двенадцатого года…
Побывав в гостях у дяди, порывшись в книжном шкафу, мальчик нашел нужный ему том энциклопедии и стал разглядывать цветные вклейки. Ему казалось очень важным уметь отличить гусара от драгуна, улана от кого-нибудь еще; потом он принялся читать сопроводительный текст.
…И когда на уроке он услышал от учительницы, что Наполеон проиграл Отечественную войну 1812 года из-за того, что не имел связи с солдатскими массами, мальчик поднял вверх руку. Срывающимся от волнения голосом начитанный очкарик вступился за Бонапарта: «Галина Михайловна! Я читал в энциклопедии, что солдаты любили своего императора и называли его „наш маленький капрал“!»
Учительница, подумавшая, что он специально хотел подорвать ее авторитет, до слез разозлилась и вызвала в школу родителей борца за справедливость…
Однако это ничего не изменило. Мальчик запоем читал взрослые, толстые книги и, чтобы не терять время даром, пропускал пустые, не несущие ровным счетом никакой информации описания пейзажей и любовных излияний главных героев.
Учился мальчик хорошо. К нему прикрепили второгодника Алексея Евтухова. Целый год мальчик подтягивал Евтухова по всем предметам, исключая физкультуру. За время шефства они так сблизились, что классная воспитательница стала поговаривать о вредном влиянии дурных приятелей.
Хулиган Евтухов почему-то полюбил делать уроки и допоздна засиживался у мальчика. Мальчик был признателен Алексею за то, что тот искренне уважал его обширные познания.
Хулиган Евтухов пользовался громкой славой. Она тоже давно тянулась за его спиной. В классе были ребята несомненно сильнее Лехи, низкорослого и не так уж физически крепкого, но он не боялся быть избитым и потому почти никогда и не был бит.
Быть может, других пугало то, что он старше. Никогда так не чувствуется разница в возрасте, как в детстве.
Евтухов наверняка сознавал слабость своей славы и силы, иначе зачем бы он, когда друзья приехали на зимние каникулы в пионерский лагерь, где их никто не знал, во время первого же тихого часа стал громко рассказывать о том, что сюда к нему приедут дружки и отметелят любого, «кто будет против нас хоть что-нибудь иметь, ребята». Обращением «ребята» Евтух как бы брал под защиту всех вдруг притихших обитателей палаты. Загодя предупрежденный, что всему сказанному Евтуховым нужно поддакивать, мальчик вскоре убедился в Лехином знании жизни. Не только с Евтуховым – заикающимся, с прямой на лоб челочкой мальчишкой, но и с ним, очкариком, здоровались за руку совсем уж большие ребята из первого отряда. Восьмиклассники!
Опьяненный успехом Леха забыл про мальчика. Найдя единомышленников, с восторгом слушавших его россказни, Евтухов, размахивая кулаками, живописал им драки, в которых ему довелось участвовать. Мальчику обрести друзей помог случай.
– Грянул выстрел, свалился парнишка,
Как гитара вечерней порой.
На коленях осталась лишь кепка,
Пулей выбит был зуб золотой!
Аминь. Пошли в бильярд играть, – сказал Костик и засунул гитару за спинку кровати.
Гарик, прицеливаясь, елозил кием, а Костя, присев, положив подбородок на бортик стола и прищурив глаз, выверял траекторию удара друга и по привычке ехидничал:
– Зуб даю, шар в лузу не войдет!
Гарик неумело ткнул кием в шар, и Костя, взвыв от боли, скрылся в туалете.
Выйдя оттуда, он бросил на бледного, перепуганного Гарика убийственный взгляд и сплюнул на пол кровью.
– Катись отсюда, пока цел!
Гарик понуро ушел.
Костя, только что так неромантично потерявший зуб, из-за этого хорохорился:
– Нормально! Теперь наконец-то вставлю себе настоящий, золотой…
– Если мне навстречу идет девчонка, я сначала смотрю на ноги, а только потом на лицо, – высказывал свой опыт Гарик, считавший себя орлом в вопросах любви и дружбы. – А королева красоты лагеря у нас Сашка. Я тебе ее как-нибудь покажу. Фигура у нее – класс!
Гарик показал Сашу мальчику во время КВН со вторым отрядом. «И что в ней все нашли?» – недоумевал мальчик, украдкой ее разглядывая. Она, встретившись с ним глазами, смутилась и покраснела. «И смущается, королева! Какая она королева – обыкновенная девчонка!» – скептически решил мальчик. Саша была в белом, домашней вязки свитере, легонько приподнимавшемся на ее груди, когда она, переживая за свою команду, взволнованно дышала. …Это была принцесса…
Мальчик участвовал в конкурсе художников. Его соперницей оказалась аккуратненькая черненькая девочка, ученица английской школы. Признанная лагерем художница, она, расстелив на полу лист бумаги, надменно взглянула на мальчика и быстро нарисовала заданную ей лису… Лисица вышла такой, какой знакома всем по рисованным мультфильмам. Мальчик по жребию рисовал собаку. Ему было далеко не все равно, какую собаку рисовать. Мальчик недолюбливал щенков или просто так собак… Одна такая «простособака» имелась у его прежнего приятеля Петьки Макарова. К Петьке, по прозвищу Боцман, вечно серьезному, стриженному почти наголо крепышу, зимой и летом носившему тяжелые черные штаны, мальчик частенько забегал смотреть кортик. Вся квартира Макаровых была наполнена военно-морским содержанием: начиная со стен, увешанных флотскими фотографиями отца, и кончая полом, который, несмотря на обилие разбросанных по нему тряпок, никогда не просыхал. В море превращала пол старая, подслеповатая сука Цусима, однажды увязавшаяся во дворе за поразившимся ее сообразительностью Петькой… «Опять собаку гулять не вывел!» – злился пришедший с работы, как всегда навеселе, отец, и тогда Боцман траурно, словно флаг, приспускал штаны. Цуська молча смотрела, как Большой хозяин дрессирует Маленького, и в ее слезящихся глазах не отражалось ничего, кроме слепой преданности.
…Мальчик хотел нарисовать собаку умную. Тем собака и отличалась, в глазах мальчика, от остальных животных, что в ней можно было пробудить разумное начало. Благодаря правильной дрессировке четвероногое могло стать необходимым, как двухколесный велосипед.
Из-под его карандаша уже начала выглядывать умная восточноевропейская овчарка, открывшая пасть, потому что запыхалась, пока со всех ног бежала на его зов. Девочка, склонив над рисунком голову, постепенно утрачивала свою надменность и, не выдержав разрывавших ей сердце мук, разрыдалась и убежала. Мальчик не заметил бегства соперницы – высунув от усердия язык, он ползал на коленках по бумаге, заставлял блестеть на солнце собачью шерсть.
Победила дружба. Юным художникам вручили призы: большие красные карандаши «Пионер».
Но на следующий день художница прислала записку на английском языке: «Я люблю тебя…» Когда в тихий час в палату пришла усмирять мальчишек вожатая второго отряда, мальчик, выгораживая товарищей, сунул ей под нос записку.
– Вы за своими смотрите! Вон ваши девочки нам записки какие пишут! Мы такими глупостями в первом классе занимались!
…Только не знал мальчик, что художница будет его, дурака, долго любить… Нет, он, конечно, был уверен, что она будет его любить, а не знал, что же это такое: любить. Но он многого еще не знал. Ведь для того чтобы понимать, надо почувствовать. А вот для того, чтобы почувствовать, надо еще не понимать…
Счастливым вернулся из лагеря мальчик. Смеясь над ним, мама говорила, что он ночью во сне кричит «ура!». Он ходил по школе и распевал привезенную из лагеря песню, чтобы все знали, какие есть у него интересные друзья. «Это вместе с ними я разучил эту песню, которую здесь никто еще даже не слышал».
Ходящая в нем ходуном энергия звала на подвиги, и как-то весной он, уговорив Евтухова, поехал к Саше. А куда было еще ехать, как не к королеве красоты?!
Саша жила на Аптекарском острове, и дом ее, что их удивило, стоял в Ботаническом саду.
Открыла им, подталкивающим друг друга к двери, вместо долгожданной Саши какая-то бабка.
– А Сашенька, детки, здесь больше не живет. Они с неделю как переехали. А вы кто ж такие будете?
– Из класса мы, бабушка. Учимся вместе.
Соврав, мальчик сразу об этом пожалел: так он лишал себя возможности узнать, где ее школа.
– А из класса уже заходили, – засомневалась старуха, – про книги спрашивали. Сашенька-то заболела, а книги не сдала.
– Так и мы за книгами.
– Вы у матери ее спросите – она тут, в саду, в библиотеке работает. Спросите Анну Николаевну, вам ее и позовут.
Евтухов заартачился:
– Д-да брось ты. Н-на фиг нам с ее мамашей связываться!
Не пасовавший перед хулиганами Леха почему-то не любил, когда дело доходило до родителей. Услышав, что мальчик пойдет даже один, Лешка смирился, не веря в успех.
Библиотеку они нашли слишком быстро. Мальчик не успел придумать, кто они такие и зачем им нужна Саша. Он стоял перед дверью библиотеки, переминаясь с одной мысли на другую: то ли говорить неправдоподобную правду, то ли правдоподобную ложь.
Открылась входная дверь, и с улицы с портфелем под мышкой влетела Сашка. Как она удивилась!
Не поверив, что они приехали к ней, она заставила мальчика два раза рассказать, как выпытывали они у соседки ее адрес.
– Она такая, точно! – радостно соглашалась Саша. – И не дала?
– Нет!
– Да врете вы все!
И мальчик опять принимался уверять ее в том, во что ей так хотелось верить. Саша написала им новый адрес и сообщила, что мир тесен, – оказалось, она будет учиться в одной школе с Гариком! Потом попросила:
– Может, вы меня подождете? Я к маме, на минутку, – и, увидев на лице мальчика согласную на все улыбку, исчезла в дверях.
…Они гуляли по саду, фотографировались, она таскала их за собой, мечтая удивить диковинными деревьями. Но что на свете могло сравниться с таким чудом, как Саша!
Мальчик напечатал фотографии и снова уговорил Евтухова составить ему компанию, хотя тот долго рыпался, ни с того ни с сего выразив желание заняться лучше уроками.
Они приехали к Саше, и, когда позвонили, никого не оказалось дома. Евтухов предательски повеселел. Мальчик приложил столько усилий, чтобы приехать к Саше, что готов был ждать хоть целый день. Евтухов, скрепя сердце, согласился, – бросать друга, в его глазах, было не по-мужски. Битый час они околачивались во дворе, пока мальчика не осенила счастливая идея. «Это будет эффектно, когда возвращающаяся домой Саша увидит нас, взрослых, не без юмора, мужиков, качающимися на детских качелях». Еще полчаса они качались на скрипучей доске, мальчик лицом в сторону Сашиной парадной, Евтухов тоскующим лицом к нему…
…Я иду по дворику и чувствую, будто кто-то на меня смотрит. Несмазанно скрипит доска – дети на качелях качаются… Никого…
…Вверх – вниз, обрадуется или нет? Мальчик то парил в облаках, то возвращался на землю.
Саша издали помахала ему рукой.
Она, рассмотрев снимки, расстроилась.
– Мама всегда мне говорит: «Когда фотографируешься, стой спокойно». А я опять…
На фотокарточках она поправляла либо шапочку, либо выбивавшиеся из-под шапочки волосы.
– Может, зайдете?
– Да как тебе сказать, – радостно промямлил мальчик.
– Зайдите! – упрашивала она. – Я вам квартиру покажу.
И за Сашей в квартиру вошли, пропустив друг друга в дверях, мальчик с Евтуховым.
– Раздевайтесь, – сказала Саша, уходя с сумкой на кухню.
Мальчик снял шапку, Евтухов тоже. В приоткрытую дверь приятели увидели выстеленную ковром комнату. Мальчик скосил глаза на замызганные ботинки Евтухова. Помолчали. В наступившей тишине тоненько звенело в серванте. Из кухни вернулась Саша.
– Пошли домой, чего там! – вдруг брякнул этот неотесанный мужлан Евтухов.
С извиняющей Лехину бестактность улыбкой мальчик попрощался:
– Ну ладно, мы пойдем, у нас дел много…
Надевая на лестнице шапку, он сказал, ликуя:
– Ну видишь! Что я тебе говорил!
…Он несколько раз приезжал к Саше. То привозил снимки, то еще что-нибудь…
Но как странно выглядели эти свидания!
Задолго до визита мальчик измышлял, что сказать, если откроет Саша, или что сказать, если откроют родители; заходить или остаться в дверях, раздеться или для начала не стоит – чуть ли не как подойти к двери и позвонить! А в результате, вытирая о дверной коврик ноги, краснея, врал, что спешит, дела, и, быстренько распрощавшись, выскакивал на улицу, облегченно вздыхал и целую неделю, обсуждая сам с собой это свидание, радовался: как здорово все получилось!..
Приехав снова на зимние каникулы в пионерлагерь, мальчик в первый же день похвастался Костику: «Стоит мне только захотеть, и Саша в два счета будет моей».
После тихого часа к нему подошла Римма, одна из семи нравившихся прошлой зимой девочек, и спросила, знает ли он, почему Саша не пошла на обед. Мальчик приятно удивился, что даже в предлоге, под которым начала разговор явно желающая побеседовать с ним Римма, его имя связывается с Сашиным. «Наверно, Сашка уже разболтала, что я к ней приезжал», – втайне радуясь, сердито подумал мальчик. Вслух он выразил недоумение, что, мол, Римме, как девочке, это вроде бы лучше знать… Честно говоря, он не заметил, приходила Саша обедать или нет.
Но к величайшему ужасу мальчика, оказалось, что кто-то из девчонок подслушал разговор с Костей и передал его слова Саше. И она никуда не хочет выходить из палаты, плачет, а ему «нужно извиниться и сказать, что это неправда». «Правда, ты не мог этого сказать?» – продолжала верить в него Римма.
Мальчику предстояло объясняться. Он понимал: самое важное, что нужно сказать, – это то, что он хочет с ней дружить, и не только в лагере, а вообще. А, мол, Косте он сказал так потому, что мальчишки еще просто не поймут и посмеются над их дружбой, и вообще среди мужчин принято так говорить о женщинах, и хотя он понимает, что это не совсем хорошо, но тут уж ничего не поделаешь. А Костя, тот понимает отношения между мальчиком и девочкой как несерьезное развлечение, а он, наоборот, хочет с нею по-настоящему дружить, и если они будут дружить, то она сама увидит, но Косте сказать иначе было никак нельзя, лучше бы вообще не говорить, но он его друг…
Обычное наше заблуждение! Говорим пошло о высоком, о нашем чувстве, считая, что этим оберегаем его, хотя другой, так же пошло рассказывающий нам о своих победах, уходя, думает: «Какой же ты, братец, пошляк!» Впрочем, как и мы про него.
Пожалуй, в любом мужчине, каким циничным он ни выглядел бы в наших глазах, живет образ светлой любви, который даруют нам мать и наше детство. Даже Лешка Евтухов, два раза отсидевший в тюрьме, недавно встреченный мною в гастрономе – мы столкнулись нос к носу, иначе, быть может, он не пожелал бы меня узнать, – после нескольких необязательных слов спросил, как поживает моя сестра, не вышла ли замуж… Спросил так, что в его страшном и почти неузнаваемом из-за шрама и выбитых зубов лице я увидел что-то грустное, человеческое, тоскующее по любви и нежности – девушке, давным-давно, словно в другой жизни, среди семейного тепла и уюта ласково уговаривающей отнекивающегося, не знающего, куда деться до ночи, пацана не уходить и пообедать, – по тому, что, так и оставшись в Лехиной жизни единственным, воплотилось в образе моей сестренки.
…Предстоящее объяснение уже не пугало мальчика. Ему все было ясно, с девчонками он говорить умел – получиться должно складно и на славу. Ему даже стало интересно, чего он добьется и чем потом сможет похвастаться перед Костей.
Вечером мальчик подождал на тропинке возвращавшихся с ужина последними подружек, тронул за рукав Сашу, и, не взглянув на него, она сказала Римме и Алле, что скоро вернется.
Почему-то шепотом он долго и путано убеждал ее в том, что не сказал ничего плохого. Он ведь… Он бы ни за что про нее плохо не сказал! Она молча смотрела, как падает медленный, удивительно большой снег. Страдая от невозможности счастья, не замечая ничего вокруг, мальчик отвернулся к темнеющему лесу, пряча свое мокрое лицо…
…Наверное, вот это. Я собирался играть роль влюбленного, не зная, что уже люблю ее. И то, что я впервые видел лунную ночь, зимний лес не тогда, а в иллюстрациях к сказкам, которые я разглядывал, прижавшись к теплой шерстяной кофте читавшей мне мамы, в декорациях к детским новогодним утренникам, сыграло свою роль в том, что от этого вечера осталось сказочно-условное, театральное, бутафорское впечатление и на него, как на задник сцены, натолкнулся взгляд моей памяти.
…Но девочка неумолима…
Наконец она ему ответила:
– Я скажу тебе «да» или «нет», когда будем уезжать из лагеря, – и попросила: – Иди, пожалуйста, вперед.
И мальчик пошел, но от незнакомой боли, внезапно сжавшей ему сердце, он обернулся, и медленно, так, что он успел увидеть ее блестевшие от слез глаза, его лица коснулась тень будущего…
Но ведь и в той жизни, которую принято называть взрослой, я иногда замечал в себе похожее чувство: я, как говорится, выяснял отношения, с одной девушкой; отвернувшись к окну, я увидел курчавые, словно нарисованные, облака; как бы подчеркивая мне истинную реальность происходящего, они двигались за окном так быстро, будто чья-то нетерпеливая рука тянула их за веревочку. «Что же ты не уходишь?» – донесся до меня ее уже «свободный» голос. «Я почти ушел, но тут слышу: дети из зрительного зала кричат: „Не уходи! Не уходи!“» – «Какие еще дети!» – плача, сказала она.
…Дети шли по тропинке, и тени их вырастали все больше и больше и, став уже совсем взрослыми, соединились в вечерних сумерках, позволяя мне строить догадки об их дальнейшей судьбе.
Интересно… Что же я увижу, раздвинув шторку будущего опыта, в тех десяти, так потрясших внутренний мир мальчика, днях?
…Мальчика словно подменили. Из самоуверенного, рассуждающего обо всем на свете так, будто он это давно прочитал, знает тысячу лет и его авторитетное мнение может вызвать недоверие лишь у глупца, мальчик превратился в робкого и застенчивого ребенка…
Мальчик уже не мог, например, взявшись с Сашей за руки, счастливо кружиться по катку. Он об этом и мечтать не мог. Хоть глаза бы на нее поднять, полюбоваться ее нежным лицом.
Встретиться с ней взглядом стало для мальчика невыносимой мукой. Он смотрел в пол, и, по «определителю взглядов», пользовавшемуся среди девчонок огромной популярностью, это означало, что мальчик думает о своей возлюбленной. «Определитель» был так дорог девчонкам потому, что, куда бы ни смотрели интересовавшие их мальчики, всему находилось объяснение. Вниз – думает о тебе, вверх – страдает, в сторону – ревнует, в глаза – любит. Но мальчик и думал, и страдал, и ревновал – он любил и был не в силах поднять на нее глаза.
Как он проклинал свою мелкую, зачаточную душонку! «Надо же сморозить такую глупость! Причем именно про нее!» – сокрушался мальчик.
Едва почувствовав на себе прикосновение ее взгляда, мальчик попадал в неволю чувств, главным среди которых было чувство неуверенности в себе. Он ужасно терялся, хотя иногда, по смыслу, должен был вроде подняться в собственных глазах.
…Он рвался к победе, глотая ртом воздух; какая была отдача! Второе дыхание так и не пришло к нему – он победил одним духом! Но все равно, когда после ужина в превращенной в актовый зал столовой объявили результаты лыжных соревнований и он, сидевший у стены, услышав свою фамилию, понял, что занял первое место и стал пробираться по всему ряду, чувствуя, что Саша обернулась, все его душевные силы ушли на то, чтобы не споткнуться и не упасть. Ему казалось, что какой-нибудь дурак обязательно подставит ногу, а он обязательно споткнется и упадет, вызвав злорадный смех всего зала. Уже в проходе, когда он шел по середине, недосягаемой для подножек, мальчик по-прежнему со страхом глядел под неслушавшиеся его ноги.
Он все-таки добрался до стола, где сидела начальник лагеря, и наконец оперся руками о покрытую красным бархатом поверхность. Но тут же ослабил их, – ему почудилось, что, так сильно навалившись, он перевернет торжественный стол, графин с принесенной из кабинета начальницы водой и испортит тем самым официальную часть.
Начальница что-то громко говорила; над столом зависла ее ладонь с отогнувшимся вверх большим пальцем. Покачнувшись, мальчик оторвал свою руку от стола, плавно перенося тяжесть неустойчивого тела на другую, постарался не задеть графин, и начальница долго трясла ее вместе со своими безвольными пухлыми пальцами, стягивая потным пальцем левой руки верхнюю грамоту со стопки. Это ей удалось; мальчик подхватил освободившейся рукой грамоту и с облегчением потянул к себе. Но только что безвольные, с облупившимся маникюром пальцы начальницы цепко держали грамоту. «Чтой-то она?! Что за бред!» – вскинул изумленный мальчик глаза и увидел шевелящиеся губы, щедро, как лыжной мазью перед соревнованиями, вымазанные губной помадой. «Спасибо, спасибо», – приговаривала начальница. Мальчик пролепетал ей в ответ «пожалуйста», вытянул из ослабевшей руки начальницы грамоту и побрел прочь от стола.
В полуобморочном состояний возвращался на место мальчик, пошатываясь от дружеских похлопываний и не слыша поздравлений.
Когда он сел на стул и постепенно восстановил в себе ощущение реальности, он подумал, что все закономерно, и эта победа фатально продолжила список его неудач…
Даже совсем детская игра «ручеек» – в нее поначалу с трудом заставили играть ребят не знающие, чем их занять в тридцатиградусный мороз, вожатые – доставляла мальчику невыразимые муки и за какие-то полчаса многократно умножала количество несчастий, счет которым велся в его душе.
– Ребята! Постройтесь парами, возьмитесь за руки и поднимите их вверх. Выше! Выше! – говорил вожатый, разглядывая ребят скучными глазами. Из-под солидных очков в массивной роговой оправе еле-еле и очень смешно таращился ноздрями его коротенький, тянущийся вверх, чтобы хоть как-то дышать, носик. – Кто у нас остался? Иди сюда. Ты проходишь сквозь строй, выбираешь любого и вместе с ним становитесь в конце. Тот, кто остался без пары, начинает сначала. Всем ясно?
