Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)
Если бы еще утром меня спросили: «Помнишь того Женьку?», я бы, наверное, сначала нахмурился; задумался, потом бы неуверенно улыбнулся: «Женьку, с которым, будучи студентом, в шашки играл?!»
В моем письменном столе лежали кем-то давно подаренные шашки. Когда говорить нам уже было не о чем, я доставал их и предлагал: «Сыграем?», и Женька охотно соглашался. Играл он хорошо, быстро и легко добивался перевеса. Я же, глядя, как Женька широкими узловатыми пальцами передвигает шашки, испытывал скуку, смешанную с легким раздражением к Женькиным всегдашним победам. Борису Земскому, сокурснику, который однажды застал нас за шашками, я так заранее все объяснил в прихожей:
– Ты не удивляйся, у меня турнир, – легкий смешок, – парень сидит, увидишь его – поймешь… Просто в детстве случайно были знакомы…
В этот вечер я вспомнил первую после детства встречу с Женькой.
Однажды мать сообщила мне:
– Представляешь, кого я сегодня встретила? Тетю Галю. Прохорову.
– Какую Прохорову?
– Помнишь, когда ты маленьким был, лет шести, мы с тобой после смерти отца три года подряд на все лето в Ярославскую область ездили, в деревню Голубково? Мне ее кто-то на работе порекомендовал, а Галя с Женькой своим туда к родственникам приезжала. Женька твоего возраста был, вы еще с ним горохом из дудок стреляли. Помнишь? Я сегодня ее в одном магазине встретила, за прилавком. Она продавщицей работает… Она меня сразу узнала, обрадовалась, про тебя спрашивала. Все же хорошая она женщина. В гости приглашала. Они с Женькой в том же доме, что и магазин, живут. Съездим?
Кажется, я долго отказывался, ссылаясь на занятия, потом, отчасти движимый любопытством, поехал.
Мы очутились с матерью в маленькой, тесно заставленной мебелью комнате. В центре стоял большой круглый стол с вазой посередине, из которой торчал букет красных бумажных роз.
Тетю Галю застали одну. Это была полная, высокая, краснолицая женщина.
– Ну Вадима-то, Вадима-то не узнать! – говорила она восхищенно. – Встретила бы на улице – не признала. Слава богу – пятнадцать лет прошло! Бороду отрастил, и с портфелем. Ну совсем настоящий ученый!
– А он и вправду без пяти минут ученый, – похвасталась мать, – университет кончает.
– Кем же ты будешь? – всплеснула руками тетя Галя.
– Историком, – скромно улыбнулся я, – а где Женька?
– Кто его знает… Я предупреждала его, что вы придете… Беда мне с ним… Женька – не то что ты, выпивает. – И тетя Галя длинно и жалобно рассказала историю, которая начиналась с того, как Женькин отец, вернувшись с фронта калекой, без ноги, контуженный, сидел все дни дома и пил. – Он и до войны непутевый был – выпивал, а тут уж совсем… Я думала, Женька родится – он в руки себя возьмет, образумится, а он еще пуще… Женьке лет десять исполнилось, он его в гастроном за водкой посылать начал, а потом, чуть Женька постарше стал, и ему рюмку нет-нет да нальет. «Выпей, сынок, за папку своего несчастного». А я весь день на работе, не уследить… Женька сначала пил из жалости, понемножку, а потом… В шестьдесят третьем Иван умер, Женька на завод пошел, а там дружки пьющие нашлись… Хоть бы ты, Вадим, повлиял на него, все ж дружок твой!
Я пожал плечами – что-то покоробило меня в этой фразе.
И вдруг на пороге появился среднего роста темноволосый парень, в каком-то допотопном зеленоватом костюме, с двумя тяжелыми складками вокруг большого припухлого рта. Он был явно навеселе, стоял на пороге чуть покачиваясь.
– Жень, ты посмотри, кто пришел! – крикнула тетя Галя.
Парень приблизился, пристально взглянул на меня, и только глаза его, небольшие, ярко-карие, обведенные четкой каймой темных ресниц, сразу стали знакомыми.
– Встретились дружки, – смеялась тетя Галя, – в гости теперь ходить друг к другу будете!
– А помните, как горохом из дудок стреляли? – вспомнила моя мать.
Я – ни звука. Женька глядел на меня пристально, долго. Потом улыбнулся, покачал головой, тихо сказал:
– Ну ты даешь, – и положил мне на плечо руку.
Я завернул до упора переключатель громкости телевизора, – судно медленно и бесшумно поплыло к горизонту, – и подумал: каким был Женька? За пять-шесть встреч нельзя узнать человека… Но я и не делал для этого никакой попытки. С той самой минуты, когда он, какой есть, появился на пороге, я интуитивно очертил вокруг себя свой традиционный невидимый круг. Я только честно взял возложенную на меня тетей Галей обязанность «повлиять» на Женьку. Впрочем, Женька никогда и не приходил ко мне пьяным. Наоборот, судя по свежей, чистой рубашке, он явно готовился к встрече. Он приходил (весь какой-то праздничный), садился, и я задавал ему обычный вопрос «Ну-с, как дела?», и Женька в тон отвечал: «Нормально». Потом, поговорив через пень колоду о том о сем (Борису Земскому так и было сказано: «…Увидишь его – сам поймешь: двух слов связать не может…»), я доставал шашки. Мы никогда не вспоминали с ним детство. Почему? Что касается меня, то будущее представлялось тогда мне намного важнее и интереснее далекого, туманного детства, а главное, сидящий напротив меня «не моего круга» Женька (как я быстро и бестрепетно это решил), казалось, не имел к моему прошлому и настоящему никакого отношения. Но вот сам Женька…
Иногда создавалось впечатление, что он что-то очень важное для него хочет мне рассказать, о чем-то спросить, что-то услышать от меня. Иначе зачем уже после этих пресловутых шашек, видя, что я занимаюсь, он сидел и терпеливо ждал, пока я отодвину конспекты в сторону?.. Слушал он меня всегда внимательно, никогда не перебивал, напряженно глядя мне в лицо своими темными, глубоко посаженными глазами, и, когда я замолкал, все еще неподвижно сидел, будто ждал, не продолжу ли я… А когда уходил, то обычно мялся в дверях, как человек, который либо на прощание не решается что-то сказать, либо сомневается – может быть, еще остаться?.. При этом он делал явные попытки к сближению. Однажды он принес истрепанную книжечку из серии «Библиотека военных приключений», положил передо мной на стол и, очевидно предлагая ее мне, интригующе спросил:
– Читал?
– Нет, – улыбнулся я и подал книгу ему обратно.
Но так ли он был прост, как казался?.. У меня дома висела подаренная знакомым студентом Академии художеств одна абстрактная живописная работа под названием «В голубом кресле». Однажды Женька остановился возле нее, внимательно посмотрел и спросил:
– Почему так все нарисовано?
Я в популярной форме изложил ему принципы абстракционизма, упомянул, что художник, отражая свое мироощущение, не ставил перед собой задачу донести его до зрителя, а Женька на мои объяснения выдвинул «против» такой довод, какой не приходил в голову ни одному противнику этого «Кресла», когда перед ним загорались споры. Подойдя совсем близко к картине, он, прищурившись, сказал:
– А небось подпись «Р. Свахин 1968 г.» четко выведена. Неабстрактно. Чтоб понятно было…
Но я не замечал Женьку. Борису Земскому я тогда так и сказал:
– Просто в детстве случайно знакомы были… Мать его недавно попросила: «Женька выпивает, помоги».
– Понятно, – заулыбался Борис, – может, старик, ты и надо мной шефство возьмешь? Я вчера в одной компании так славно поддал! Только, чур, без шашек…
Значит, так: мы сидим с Женькой, играем в шашки. У меня унылое настроение. Звонок. Я открываю дверь. Стоит Леша Кунин, наш факультетский поэт, мой самый близкий приятель. Сообщает: сегодня, в день получения стипендии, собираются у одной студентки. «Пойдешь?» Я узнаю, кто там будет, соглашаюсь, прошу: «Подожди у парадной. Я сейчас». Затем вхожу в комнату, подхожу к столу и говорю:
– Все, Женька, ты выиграл.
– Так мы же не доиграли! – поднимает голову Женька.
– Все равно, и так видно, что ты выиграл, – упрямо твержу я, потом быстро смешиваю шашки и убираю их в стол, – понимаешь, мне надо уходить.
Мы выходим на улицу. Весна. Появляется Кунин. Я изо всех сил трясу Женькину руку, выказывая доброжелательность, и любезно его спрашиваю:
– Тебе куда? На трамвай?.. А нам на автобус, в обратную сторону. Пока. Заходи, – и игриво добавляю: – Уж в следующий раз я тебя обязательно обыграю…
А Женька вроде бы и ничего – вроде бы и улыбается, переминаясь с ноги на ногу. И мы расходимся. Кажется, я все-таки оглянулся, потому что запомнилось, как в своем зеленоватом костюме, сливаясь с весенней распутицей, Женька уходит – легкой, красивой походкой. У него вообще была очень красивая, данная, как говорится, ему от бога походка…
– Неудобно как-то вышло, – бормочет Кунин.
– Пустяки, – отмахиваюсь я.
По пути Кунин, как обычно, читает мне свои стихи, я одобрительно киваю головой, а сам думаю о предстоящей встрече с Люсей.
Люся была худенькая насмешливая блондинка с вечно обветренными, темными губами. Временами она выглядела совсем девочкой, а порой – намного старше своих однокурсниц. Люся всегда была окружена поклонниками. Избалованная успехом, она позволяла себе говорить им в лицо всякие дерзости, отчего нравилась еще больше. Одно время у меня создалось впечатление, что я, известный на факультете эрудит, остряк и отличник, нравлюсь ей.
В тот вечер, в компании, имея на прицеле Люсю, которая, казалось, кокетливо косилась в мою сторону, я был в ударе. Я был красноречив и остроумен. Я рассказывал о литературных новинках и последних выставках, смешил всех остроумными анекдотами, удачно копировал университетских преподавателей, очень к месту кидал лихие реплики. Я был в центре внимания. И вдруг, когда мы, потанцевав, сели за стол, неожиданно встал Кунин и начал декламировать свои стихи:
Милая девочка, кто тебе снимет
Паутинку тоски с ресниц,
Чтобы ты в полумраке синем
Слушала пение птиц?!
Еще недавно, на улице, я пропустил мимо ушей эту сентиментальную чушь, но сейчас, когда неподалеку от меня сидела Люся, я крикнул:
– Стоп! А не лучше ли будет так?! – и тут же спародировал:
Милая девочка, кто тебе снимет
Паутинку тоски с ушей,
Чтобы ты в полумраке синем
Слышала писк мышей?
Все засмеялись. Леша, как-то обмякнув, упал в кресло и будто утонул в нем. Люся загадочно улыбнулась.
В первом часу ночи я вызвался проводить ее до дома и в парадной попытался поцеловать. Она, как птичка, завертела своей маленькой, со светлым хохолком головкой.
– В чем дело? – пробормотал я, притягивая ее ближе.
– Не надо, – зло проговорила она, скидывая с плеч мои руки.
– Я не нравлюсь тебе?
– Нет, – ответила она.
– Почему?
Откинувшись к перилам, глядя мне прямо в глаза, Люся отчеканила:
– Во-первых, я заметила, что когда ты смеешься, ты изо всех сил трясешь плечами, а самому будто и не смешно, нет на лице улыбки. Так добрые люди не смеются…
– А во-вторых? – Я попытался улыбнуться.
– А во-вторых, – Люсино лицо неожиданно стало очень взрослым, – вспомни чеховскую «Свадьбу». «Они хочут свою образованность показать…» А потому теперь до свидания. – И она побежала вверх по лестнице.
– Глупая, – выдавил я, – небось Чехова-то и в руки не брала.
С Лешей Куниным мы как-то однажды встретились на улице. Я приветливо ему улыбнулся, а он – всегда такой безобидный и добродушный, – явно узнав меня, посмотрел холодно и отчужденно, будто мы никогда с ним не были друзьями… Что касается Люси, то долгое время я мстил ей, смеясь в тесной компании над ее острыми коленками. Но не с Люсиного ли почина я так и не узнал Великой, всепоглощающей Любви, о которой столько написано и спето, что существование ее подчас кажется подозрительным?!.
А Женька? Куда он ушел? Где был в те минуты, когда перед Люсей я лез вон из кожи? Именно с этого вечера он больше не приходил ко мне. Как-то потом мимоходом я сказал матери: «Женька что-то не заходит», и мать также мимоходом бросила: «Надо к ним как-нибудь заглянуть». На этом все и кончилось…
Я вздохнул, прикрыл окно, быстро разделся, выключил торшер и лег. В сонном мозгу пронеслись неясные видения прошедшего дня, отрывки телефонного разговора с Ириной, и вдруг тяжелую дремоту пронзила прекрасная, светлая идея – поехать в деревню с Женькой! При чем здесь Ирина, подумал я, с ее дурацкими вопросами о пляже, с ее отчаянной привязанностью к многолюдному югу, к морским и солнечным ваннам?! Единственный причастный к этой поездке человек – это Женька. Как же я раньше об этом не подумал? Ведь если мы с ним поедем, тогда… Ах, болван…
Я окончательно проснулся, зажег свет и, глядя в потолок, развил эту мысль дальше… Мы будем ходить с ним вдвоем по деревне, выискивать старые знакомые места, уточнять, где что когда-то росло, лежало, стояло.
И вдруг Женька, посерьезнев, расскажет о том, что выпало на его долю с тех пор, когда у него было «всегда выше» и «всегда дальше». И потом я, вывернув себя наизнанку, признаюсь ему в том, в чем никогда не признавался себе: с тех самых прекрасных, светлых времен я что-то, где-то потерял. «Эх, Женька, я потерял! Прости»… И быть может, тогда, под ясным небом на зеленом просторе, разрезанном длинной светлой дорогой, это «что-то» вернется ко мне, и я схвачусь за него руками и зубами и больше никогда не выпущу и не потеряю…
Первой мыслью, с которой я утром встал, было – сегодня же разыскать Женьку. Я был почему-то уверен, что он в городе, и вначале не подумал, что у него могут быть свои планы на лето. «А если они есть, – решил я потом, – то мы вместе что-нибудь сообразим, придумаем, переиграем и в любом случае поедем». Уже опаздывая на работу, я отыскал в ящике туалетного столика старую записную книжку матери и, полистав истрепанные странички, наткнулся на адрес Галины Прохоровой.
День прошел, как в тумане, – в музее стояла страшная духота, был огромный наплыв экскурсантов, к тому же я чувствовал себя не выспавшимся. И только последнюю группу провел неожиданно на высоком подъеме. Группа была сборная, составленная Зинаидой Васильевной из одиночек.
Я говорил просто и увлеченно, как человек, показывающий своим издалека приехавшим друзьям родной город. При этом я получал огромное наслаждение, когда подыскивал и употреблял в тексте новые, не затертые годами слова, менял последовательность стендов и разделов, когда с легким волнением экскурсовода-новичка отвечал на обычные, немудреные вопросы. Я разговорился до того, что одна из смотрительниц стала мне издали показывать на пустой зал, призывая закончить экскурсию.
– Что-то вы сегодня сверх обычного, – сказала мне, убирая в стол журнал, Галина Константиновна.
– Приятная группа попалась, – улыбнулся я.
Я поднялся на последний этаж и позвонил в расположенную в лестничном тупике квартиру. Никто не подошел. Я позвонил еще раз. В квартире явно никого не было. Я вышел на улицу, купил в киоске газету, снова поднялся к квартире, снова спустился, походил взад-вперед по тротуару. В какой-то момент мне показалось, что в парадную вошел Женька, я взлетел наверх, в очередной раз позвонил, и опять за дверью была тишина.
Я вышел из парадной. Начало темнеть. И вдруг я сообразил, что в магазине могу встретить тетю Галю.
И действительно, как только я вошел в магазин, сразу же увидел ее за прилавком. Она стала еще толще, но как-то бледней, неопределенней. Мне стало вдруг почему-то неудобно подойти к ней и просто так поздороваться. Я выбил в кассе чек и подошел к прилавку.
– Молоко или кефир? – спросила тетя Галя, накалывая чек.
– Кефир, – быстро сказал я. – Здравствуйте!
Она подала бутылку, чуть нахмурилась, сказала:
– Здрасте.
– Вы меня не узнали? – заулыбался я, прижимая бутылку к груди. – Я – Вадим.
– А-а-а, – протянула тетя Галя, вглядываясь в меня из-под тяжелых, набрякших век, – теперь узнала, – и обратилась к стоящему за мной покупателю: – Чек давайте!
– Ну как живете? – спросил я. – Как Женька?
– Следующий, – отвернулась тетя Галя.
– Молодой человек, вы же мешаете работать, – строго укорила пожилая покупательница. – Отошли бы в сторонку!
Я посторонился и, вытянув шею, заговорил:
– Мне бы очень хотелось его увидеть! У меня к нему есть одно предложение… Когда он хоть дома бывает?
И вдруг тетя Галя крикнула мне в лицо:
– Нету Женьки!
– Что? – не понял я.
Маленькая женщина в черном халате, со шваброй в руке потянула меня за рукав:
– Ну чего пристал к человеку? – И поманила к двери. – Похоронила она сынка. Прошлой осенью, – сказала вполголоса.
– Не может быть, – прошептал я онемевшими губами. – Как же это?
– А так. Такси его сбило. Насмерть. Вон на том месте, – она указала худой рукой в окно, – домой шел. Выпивший…
– Как же это? – повторил я потрясенно.
Я обернулся к тете Гале, но ее уже за прилавком не было.
В выходной пришла Ирина, я первыми ее словами в прихожей были:
– Ты не представляешь, как меня напугал твой звонок! У тебя был такой голос, что я решила: ты уже от своих экскурсантов не в своем уме… Доведут они тебя когда-нибудь!
Потом она ушла на кухню и зазвенела там, загремела посудой.
Прислушиваясь к звону, я подумал: если тебя раздражает женщина, когда она в отсутствие твоей матери возится в доме по хозяйству, это значит – ты не хочешь, чтобы она стала твоей женой… Впрочем, сама Ирина тоже не выражает (по крайней мере, явно) этого желания. Когда-то она была замужем, потом разошлась и теперь на каждом шагу твердит, что дорожит своей свободой. Она довольна тем, что имеет – у нее хорошая зарплата, прекрасная репутация на работе (она старший инженер) и есть мужчина. Мужчина этот – я. А у меня, значит, есть женщина, которая, если говорить о мелочах, невыносимо раздражает шумной возней на кухне и неожиданным, нелепым употреблением в разговоре всяких народных анахронизмов, типа «нежели», «ежели», «кабы»…
Ирина вошла в комнату, держа в мокрых руках дребезжащие чашки, и принялась накрывать на стол.
– Так что ты звонил мне насчет деревни? Что за деревня? – Она сосредоточенно смотрела на стол, соображая, что надо подать еще.
– Да так, – отмахнулся я.
Вдруг выражение лица ее стало надменно-подозрительным:
– Может быть, ты решил ехать один или… с кем-нибудь?..
Я почувствовал, как у меня сводит скулы.
– Я желаю не ехать туда ни один, ни с тобой, ни с кем-нибудь, – процедил я.
– О чем это вы так возбужденно беседовали с экскурсантами? – как-то заговорщицки улыбаясь, спросила меня Таня, когда я вернулся сегодня в бюро после первой группы.
– Я тоже это заметила, когда группу сзади вела, – язвительным тоном подтвердила Виктория Григорьевна, не отрывая, как всегда, от вязания глаз, – завел их за колонну и о чем-то выспрашивает. Со стороны непонятно даже было, кто у кого на экскурсии.
Сидящая в кресле Нина, повернув в мою сторону голову, удивленно подняла брови и впервые мне улыбнулась.
Валерий Ларин
ВДОЛЬ МЛЕЧНОГО ПУТИ
Повесть
Рябов расстегнул на спальном мешке пуговицу и явил свой конопатый нос на свет божий. Холод тотчас ущипнул его, отчего разбежались по углам палатки остатки сна, затаились до следующей ночи. В палатке – полумрак, не защищенный кроной лиственницы угол намок и провис. Неужто?.. Рябов выбрался из мешка, отворотил полог – точно, не соврали ханты. Двадцать дней назад скулили и чесались у воды их собаки, старики показывали три раза по семь пальцев и хмурились. А сейчас угрюмое небо навалилось на верхушки кедрача и учинило тайге всеобщую побелку. Похоже, всю ночь сыпало, если судить по толщине покрова.
Не уставая ворчать на погоду, Рябов облачился в полотняную бельевую пару, туго запеленал ноги во фланелевые портянки, натянул брезентовые штаны в палец толщиной. Свитером и лесорубкой он в свое время разжился у вальщиков. Резиновые сапоги Рябов не уважает: земля через них тепло из ноги сосет и та же нога в них в момент сопреет. Сапоги у него яловые, армейские, на совесть пропитанные дегтем. В таких сапогах ноге тепло, сухо, вольготно. Рябов аж притопнул, до того ладно ему в тех сапогах.
Пригнув голову, он боком вышел из палатки. Сколько раз таким образом Рябову пришлось покидать борт АНов, когда он служил в десантах! Оттуда и вывез эту привычку. Шагалось легко, ягельник пружинил под ногами, накачивал в мышцы бодрости. Улица упиралась прямо в котлопункт. Впрочем, какая улица! Просто два балка и три палатки немножко потеснили сосняк. Ветер завернул и принес с котлопункта меню. Ноздри Рябова удовлетворенно дрогнули: будут оладьи.
Оладьи, точно, были. Пухлые, румяные, вроде самой Зины. Рябов одной рукой – в оладьи, другой – к Зине. Та бдительно увернулась, шлепнула его по руке полотенцем.
– Прибери лапки. Вас много, я одна.
– Такой, как я, тоже один, с другими прошу не путать. – Взглядом Рябов пригласил Зину докопаться до смысла им сказанного.
Та фыркнула, но посмотрела тревожно, а он уже – фунт презрения, знай себе наворачивает. Зина погремела на электроплите кастрюлями, казнила тряпкой нахальную муху и поняла, что проиграла. Подошла, тиснула Рябова бедром – развалился тут! – подсела.
– Согласна, парень ты с кислинкой. – Толик неопределенно хмыкнул. – Но как мне тебя от других отличить?
– А ты приглядись.
– Вот я и гляжу, здесь все разговоры с рук начинают, и ты туда ж.
– Так мужик я или не мужик?
– Во-во, то-то и оно, что му-ужик, а не мужчина.
– Да не один ли ляд? – Толик аж про оладьи забыл от удивления.
– Не оди-и-ин, – пропела Зина.
– Не нравлюсь? – спросил он упавшим голосом, явно сдавая позиции.
– Сидел бы ты тогда здесь!
У Толика отлегло.
– Но хотелось, чтобы было у нас красиво, как в стихах.
«Как в стихах» – это Рябову объяснять не надо.
– В другом месте я бы тебе цветов принес. А здесь… – Он глянул в окно и только рукой махнул.
– Так уж обязательно и цветы! – проговорила Зина с такой непонятной Рябову тоской, что он заторопился:
– Сейчас, сейчас, что-нибудь надумаем… – Ловить надо было синюю птицу мечты, а то ускользнет Зина. – Ага! Витька с «восьмерки» говорил, что в семьдесят пятое СМУ закинули польскую косметику, «Полена» какая-то. В кои-то годы бывает, бабы друг у друга волосья дерут. Духи там такие. Витька ими пахнет, как ромашка. Пойдет?
Зина усмехнулась:
– «Пойдет»! Не вещь важна – внимание.
– Так я со всем вниманием, – поспешно заверил Рябов. – Дороги сейчас, правда, такие, что сам черт ногу сломит. Но если сегодня выехать, то к утру обернусь.
Зина просияла.
– И ты поедешь? Из-за меня!
– А то стал бы я машину гробить.
У Зины потемнели глаза, дрогнули губы.
– Вот видишь, как все получается.
– Что?
– Завтра с утра Тоня, моя напарница из вагончика, табеля на подпись повезет. Дня в три это ей встанет. Одна буду…
– Ну?! – Рябов попридержал дыхание, не смея верить.
– Ты осторожней, как поедешь. Вернешься – ключ под крыльцом, на кирпичике.
– Ну Зин! – только и смог выдохнуть Рябов.
За окном трассирует снег, а здесь, в палатке, исходит жаром «буржуйка», в ногах возится лохматый ворчливый комок по имени Буран, и впереди целых три дня отгула. Не с неба они упали, Рябов наматывал их неделями бессонницы и адской тряски по ханты-мансийскому бездорожью. Заслуженный отдых, выстраданный. Как удачно все увязалось!..
– Рябов, в контору давай, начальство тебя обыскалось! – Ржавый голос мастера Григоренко отравой прошелся по настроению Толика.
– Ну чего орешь, не глухие!
Злиться на Григоренко невозможно, потому что с кирзачей его уже натекла лужа, ушанка-непотейка промокла. Мастер носом простуженно шваркает, к тому же еще оправдывается:
– Да я што, по мне хоть сутками дрыхни, только сказано было: без Рябова не возвращайся. Вот я и тут.
Толик поморщился.
– Хрен с тобой, пошли, – сказал он, вставая, а самого засосало нехорошее предчувствие: похоже, опять запрягут.
На улице хлестко стегнул ветер, разом выбил тепло из пор и складок одежды. Рябов выругался, глубже надвинул капюшон лесорубки и возымел желание смазать Григоренко по шее. Принесла нелегкая в такую погоду! Григоренко поежился, словно угадал желание Толика, а может, от того, что отчаянно намерзся в своей фуфайке-безворотке. Посмотрел Рябов на его ветром выжатые слезинки, стыдную, немужскую каплю под носом и передумал насчет шеи.
– Ты бы в тепло шел, ишь как скрючило, – посоветовал сердито.
Григоренко зажал пальцем ноздрю, стрельнул и помотал головой.
– Не, никак не могу. Пока бетон не схватит, я – никуда. – Посмотрел просительно: – Дойдешь один? А то мне надо еще бетономешалку подвезти.
– Топай, не сбегу, – усмехнулся Рябов.
Мастер круто отвернул в сторону, замотался в снежной сечке всей своей нескладной фигурой. «Не унесло бы, – подумал ему вслед Толик, – из легковесов… А попробуй разживись жирком на такой работенке!»
Рябов потоптал сапогами черничник, продрался сквозь низкорослый ельник и вышел к щитовому домику на сваях – конторе.
В коридоре пусто, обнаглевшие собаки не в счет – одна даже улеглась в приемной главного инженера. Рябов отодвинул ее ногой.
– И ты на прием записалась? Ну, а я не по записи.
Главный инженер строительного управления Мишин корпел над планом застройки участка. Рябов пошел к столу, отгребая пласты табачного дыма.
– Облака плывут, облака, – стихи ему даже вспомнились.
– Я тебя не стишки читать позвал, – сказал Мишин. – Садись! – Он помял лицо руками, посмотрел виновато.
Рябов понял, да и как не понять: не первый год знакомы.
– И не проси, не пройдет, если, конечно, только за этим позвал.
– За этим, – подтвердил Мишин.
– Между прочим, как я там по штатному расписанию прохожу? – скучно спросил Рябов.
– Водитель, – добросовестно ответил Мишин. – Классный водитель, – добавил уже от себя.
– Есть предложение исправить на «штатный козел отпущения», – предложил Рябов и сорвался на крик: – На этих дорогах зарубежная техника гробится, так что же от людей ждать – они не железные! Давай выжимай из них последнее. Этого добра у нас хватает.
Мишин дернул щекой, словно примеривался, и криво улыбнулся. Видать, на полную улыбку не хватало сил.
– Потому-то и позвал я тебя, Толя, что не хватает этого добра. Ох как не хватает, особенно здесь.
– Но я, почему все время я? Два месяца на сухомятине, забыл, как нормально спят! Отгулы выдрал в кино ходить? Да свалюсь потому что, свалюсь и не встану! Витька с хлыстовозом почему с моста сковырнулся? Да потому что загоняли, заездили! Какого парня угробили!
Мишин придвинул Рябову пачку сигарет, сам было потянул одну, но тут же щелчком вернул на место.
– С Виктором разбираются. И разберутся, будь уверен. Не о том сейчас разговор. Ты дома́, что у кузницы рубят, видал?
Рябов отвернулся к окну. Субординацию он понимает: звали – пришел. Что до прочего, то ему интереснее трясогузки за окном, чем пустые разговоры.
Нажимом воли Мишин не пустил на лицо улыбку – разве слегка глаза она задела. Продолжал спокойно, ничуть не ущемляясь в своих начальнических амбициях:
– Видал или нет? Наверно, видал, потому что сам же для них возил стропила. Так вот, с того места, где мы сейчас с тобой так мило беседуем, будет начинаться город как центр разработки месторождения. Естественно, геологическое управление должно быть здесь, а не за четыреста километров, в районе. Бегать по десять раз на дню к рации для согласования – это не работа. Насчет перевода распоряжение уже есть, но одно условие: люди должны быть обеспечены жильем, на первое время хотя бы семейные. Вот почему я о домах толкую. Сегодня из района первый заезд. Дома с одной стороны вроде бы готовы, а с другой – нет, больше, конечно, нет. Почему? Потому что дом без крыши – это не дом, крыша без утеплителя – не крыша: сколько ни топи, все через верх вытянет. Считай, что на улице живешь. А с утеплителем нас подвели, крепко подвели. Почему – это разговор отдельный. Одним словом, нет шлаковаты, ни куска, а значит, нет и домов. Не сдержали мы своего слова, подвели людей, обманули, и цена нам по всем статьям выходит нулевая, не говоря уже о том, что детишек мы на улице бросили. Что делать? – Мишин с хрустом потер щетину на подбородке, взглядом постучался в равнодушный затылок Рябова.
«Красиво говоришь, – думал Рябов, – на то ты и начальник, работа твоя такая – говорить». Ударилась о стекло муха, зевнул за дверью кобель. Тишина.
– А, Толя? – напирал Мишин.
– Ты начальник, ты и решай, – буркнул Рябов.
Мишин покачал головой.
– Неверно рассуждаешь, совсем неверно. Полезно было бы время от времени тебе на свою работу моими глазами смотреть, а мне на свою – твоими. Тогда только по-настоящему работать научимся. Человек – не лошадь: отпахал свое – спи да овсом хрупай. Работу свою он должен снизу доверху просматривать.
В стекло косо били снежные хлопья, штриховали его водяными дорожками.
Этот никчемный, как казалось Рябову, разговор, безнадежное небо, голые сосны подогрели его раздражение, плеснуло через край:
– Да что, дороже золота, что ли, эта шлаковата, тоже мне дерьма-пирога!
– Дороже ли, дешевле, а только нет ее, – развел руками Мишин.
– Я-то тут при чем?! – закричал Толик, теряя терпение, он даже от окна повернулся – не выдержал.
Мишин встал.
– Вот и докопались до существа вопроса. А при том, что на Северном участке трассы ты, Толя, лучший водитель.
– Задешево покупаешь, шеф, – процедил Рябов, чувствуя, как внутри что-то приятно шевельнулось. Чтобы задушить в себе это «что-то», он стал вспоминать, как в позапрошлом квартале ему зарезали премию – было такое дело.
Словно пытаясь догнать убегающее время, Мишин крупно зашагал по кабинету, заговорил торопливо:
– В Надалымской у меня друг, начальник ПМК. С Уренгоя вместе начинали. Был он здесь вчера, обещал выручить с утеплителем. Присылай, говорит, машину, но не позже завтрашнего дня. Они по трассе дальше уходят, там их уже не достать будет. В Надалымскую из десяти машин одна проходит, а дальше… – Мишин безнадежно махнул рукой. – Дожди целую неделю лупили, дороги – сам знаешь, в каком состоянии. – Он круто развернулся, подошел к Рябову вплотную. – Подумал я, из всего нашего Октябрьска единственный, кто сможет проскочить на Надалымскую, так это – ты. Вот почему тебя я позвал, Толя…
Главный сел, посмотрел беззащитно. Не следовало Толику перехватывать этот взгляд. Другое дело, если бы главный приказывал, грозил – вполне ясно было бы Рябову, куда его послать. Чувствуя, что надламывается, Рябов соорудил кукиш вместо талисмана. Заговорил, ковыряя каждым словом бывшие и небывшие обиды:
– Вот ты посчитай, Федорыч: три года я без отпуска. Сплю, где попало, жру, как попало, неделями не меняю белье, в баню сходить – праздник. И никакой личной жизни. Прикинь, вбивается ли все это в поясной коэффициент или дополнительной надбавки требует? Многого не прошу – относись ты ко мне по-человечески. Сам же говорил, что человек – не лошадь. Сказать тебе, сколько я без выходных молочу, сказать?
Мишин вяло махнул ладонью.
– Знаю… По-человечески, говоришь… А детей на морозе оставлять – это по-человечески? Верно, не курорт здесь. Потому-то каждый из нас и должен помнить, что мы – не только производственные единицы, но еще и люди, друг другу товарищи. Понял это – считай, сделал другим ту надбавку, о которой ты сейчас талдычил, а они – тебе соответственно, если, конечно, тоже поняли. То, что мы тут делаем, в положения и инструкции не вобьешь. Я, между прочим, семьи три года не видел… Ну да ладно… топай. Понадеялся тут на тебя…
