Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)
– Лысай, мой лысай!.. – негромко плакала бабушка, утирая глаза кончиком платка. – На кого ж ты мене оставил? Когда ж мене господь приберет-успокоит?..
Так она и коротала время, сидя целыми днями у окошка в непривычной ей городской квартире.
Когда пришел к нам Друг, бабушка не оправилась еще от своего горя и разлуки. Она тут же и рассказала ему все, что на душе было, поплакалась.
Друг сел возле нее, и они как-то быстро нашли общий язык, и оказалось, что и Друг помнит родную деревню, и потому сочувствовал бабушке. Долго они сидели и разговаривали.
После этого их знакомства бабушка часто спрашивала меня, не собирается ли Юра к нам в гости, а если собирается, то когда? Друг приходил, и бабушка всегда радовалась ему, как родному.
Вот и теперь, вспомнив первой, бабушка встрепенулась вдруг.
– Ты, чай, забыла? – обратилась она к маме. – Скажи ему, што Юрий Ваныч приходил!..
– Сколько ж говорить тебе? – рассмеялась мама. – Не приходил, а звонил. По телефону…
Бабушка хоть и жила в городе четвертый год, а все не могла приноровиться к звонкам: дверному и телефонному – и путала всякий раз.
– А-а… Я почем знаю? – отмахнулась она. – Звонил, приходил… Сама ж давеча сказывала, што Юрий Ваныч с тобой разговаривал… У вас теперя не разберешь!
Мама рассказала, что Друг дня два назад звонил ей домой и спрашивал, приеду ли я на праздники, говорил, что очень ему хотелось бы увидеться со мной, что соскучился.
– Сказал, что квартиру новую получил, – прибавила мама, принимаясь убирать со стола. – Переехал уже… Забыла адрес его теперешний спросить. А приедете вы или нет – сказала, что не знаю. Вы ведь вон как – в последний момент решили-то…
И правда, с поездкой все вышло неожиданно. Думали, что придется снимать под самый Новый год, но, на наше счастье, постановщики не успели доделать декорацию. Так что улыбнулась судьба…
Я вспомнил о Сверстнике.
К телефону подошла его жена, осведомилась, кто говорит. А когда узнала, что я, сказала:
– Он в ванной моется…
Я знал, что у них длинный телефонный шнур, и попросил ее отнести телефон прямо в ванную.
– А если он намылился? – растерянно спросила жена Сверстника.
Я сказал, что ничего, ополоснется.
В трубке забухтело что-то, потом с минуту я слушал препирательства Сверстника с женой, – они разговаривали через дверь, и он действительно кричал ей, что намылился; потом что-то щелкнуло, и я услыхал журчание воды.
– Валь, придешь потом спинку потереть! – сказал Сверстник в трубку.
На мгновение я представил, как жена трет ему спину, и мне сделалось как-то неловко, не по себе, будто случайно увидел то, что люди хотели бы скрыть от чужих глаз.
– Алло! – крикнул мне Сверстник, стараясь перекричать шум воды.
Я спросил о Друге.
Он помолчал, и молчание его было тягостно мне. Журчала глухо вода в трубке. Я повторил вопрос.
– Знаешь, старик, – ответил наконец Сверстник, – ты несколько не по адресу… – Он снова помолчал. – Мы разошлись с ним во взглядах… на поэзию… В общем, он зарубил книжку. Он сказал, что я не поэт. Представляешь?
Я бросил трубку.
Зазвонил телефон, и я снял трубку. Говорил отец, приглашал на Новый год. Они с мамой жили врозь, поэтому все праздники, которые заставали меня в нашем городе, я встречал дважды: сначала с отцом, потом с мамой.
Я сказал, что обязательно приеду, тем более что надо же им с моей женой познакомиться.
– Чуть не забыл… – сказал отец напоследок. – Недавно друга твоего встретил, Юрия Иваныча… Он очень хотел с тобой увидеться. Ты извини, его на Новый год не позвал. Хочется в тесном кругу посидеть, без посторонних…
Потом я выбежал на улицу и пошел по известным мне адресам наших с Другом общих знакомых. И многих, конечно, не было дома, а те, кого заставал, пожимали плечами и вежливо ожидали, когда я уйду и перестану мешать им готовиться к празднику; кто-то предлагал мне выпить, но я отказывался, потому что и так голова шла кругом; кто-то приглашал на завтра в гости. Везде, по городу и в квартирах, горели огнями елки, везде улыбались дети, и везде светились голубым светом экраны телевизоров. «Вот тебе и елки-палки… елки-палки…» – твердил я как в бреду, носился по улицам, не чувствуя мороза, натыкаясь на прохожих, мотался в трамваях, взбирался по лестницам и сбегал вниз, но нигде, нигде не знали адреса Друга.
Домой я вернулся поздно. Мама и жена наряжали елку.
А я вдруг вспомнил о Володечке.
Трубку взяла Володечкина жена. Сам он спал. Я долго упрашивал ее разбудить мужа, и, когда она почти согласилась, предупредив, правда, что он сильно перебрал днем, я услышал рев самого Володечки. Сначала ничего нельзя было разобрать, потом я все-таки понял две фразы:
– Кто т-тебе з-звонит?.. Кх-х-р-р… Кх-х-р-р… Щас я ему в-все скажу! Кр-р-р!..
Потом у них произошла, очевидно, короткая борьба за телефонную трубку, и Володечка вышел победителем. Он рявкнул:
– Н-н-ну-с?.. Что т-тебе надобно от моей с-супруги?!
Мне с трудом удалось объяснить ему, что нужен мне он сам. Володечка перестал рычать. Я спросил его о Друге.
– Адр-рес? – снова рыкнул он. – З-знаю адр-рес! Но не дам! Н-назло не дам! Как с-собака на сене, не дам! Да-с! Будете помнить м-меня!..
Новый год мы встретили как-то хмуро и спать в праздничную ночь легли рано. На всех давило мое настроение, и я понимал это и злился на себя, но ничего не мог поделать.
Отъезд наш был для меня мучителен и печален. Хотелось остаться, хоть на денек еще, хоть на чуть-чуть, но я с противной трезвостью помнил, что там, в большом нелюбимом городе, ждут дела, кажущиеся важными и неотложными, – заказана съемочная смена в павильоне и вызваны исполнители, поэтому моя задержка многих бы подвела.
А тут еще, когда мы присели перед дорогой, бабушка, серьезно посмотрев на меня, как-то холодно и обреченно сказала:
– Меня хоронить приедешь, унучик?..
И, не дождавшись ответа, сунула мне десять рублей в руку и замахала руками, боясь, что я откажусь.
Жена моя заплакала.
Из тамбура вагона я смотрел на маму, сиротливо стоящую на перроне, смотрел на бурое здание нашего железнодорожного вокзала и думал о том, что жизнь несправедлива и жестока ко мне, что ни черта не получилось в этот приезд наш, – только праздник испортил родным, что вообще когда еще выпадет время снова свидеться с мамой и с бабушкой, с Другом, с городом моего детства, – разве что в отпуск приедем… Так до отпуска еще жить да жить…
Александр Шелковников
БОКОВОЕ УКЛОНЕНИЕ
Рассказ
По неписаным законам, техник должен спать с краю, потому что по утрам он поднимается раньше других, а приходит от самолета последним. Наш техник Алексеич никогда не отступал от авиационных традиций и спал на койке, стоявшей рядом с косяком двери.
Командир самолета Борис Михайлович, как и положено, занимал передний угол, рядом с небольшим окном. Окно выходило на юг, и через него виднелся прямоугольник тундры, плоской и однообразной, как и вся тундра, которая лежит возле южного побережья моря Лаптевых.
Второй пилот может занимать койку рядом с командиром, но это в том случае, если он старше или, в крайнем случае, ровесник штурмана. В нашем экипаже штурмана не было, и я занимал койку возле второго окна, хотя при штурмане мне наверняка пришлось бы уступить это неплохое место, потому что возраст у меня не ахти: двадцать с гаком.
Через окно с моей койки просматривалось море, а через стену слышался шум прибоя. В дни с туманами, когда морской горизонт исчезал, растворяясь в белесой мгле, мне начинало казаться, что зеленая вода обрушивается на землю откуда-то с неба и только чудо спасает от затопления низкий берег и нашу бревенчатую избушку. В такие дни летать, конечно, не приходилось, однако мы вставали по распорядку, завтракали и пили чай из большого медного чайника, вскипяченного на железной печке…
В избе кроме трех раскладушек стояли стол, несколько табуреток и длинная скамейка вдоль печки. В углу на железных гвоздях висели меховые куртки и прочее.
Позавтракав, техник в любую погоду отправлялся к самолету и подолгу занимался мотором, что-то регулировал и подчищал. Двигатель нашего биплана был не новый, после третьего капитального ремонта, но ни я, ни мой командир в нем никогда не сомневались, знали, что наш технарь Алексеич во всем любит порядок и даже собственную работу не примет, пока не запустит двигатель и не проверит его на контрольных оборотах.
После прохладных ночей запуски получались тяжелыми, и Алексеич, жалея старый двигатель, грел его по утрам от огромного, на полтора ведра, авиационного примуса. Нужно сказать, что этот примус был очень капризным агрегатом и временами сам упорно не запускался. В таких случаях техник с привычным ожесточением его накачивал, изредка делая передышки, при которых сердито курил.
С некоторых пор Алексеич заметил, что подогреватель лучше запускается и жарче горит, если его держать не вертикально, а немного с наклоном. Однако в таком положении железная труба, наставляемая сверху примуса, не доставала до мотора, и жар горелки уходил без пользы. Где-то среди своих технических припасов техник нашел кусок листового железа и наклепал верх трубы, отчего она удлинилась без малого до двух метров, а от трех рядов авиационных заклепок приобрела солидный, как мне казалось, промышленный вид.
Примус и трубу на всякий непредвиденный случай мы возили с собой на борту, однако Алексеич, выпуская нас, всякий раз сомневался, сумеем ли мы одни, не дай бог, где-нибудь в тундре справиться с капризным и своевольным агрегатом, который даже в его опытных руках временами капризничал.
Подогреватель и труба в походном положении располагались по правому борту, напротив входной двери в самолет. Мой командир по пути в пилотскую кабину не упускал случая щелкнуть пальцем по трубе. Было удивительно, что грубое железо отвечало на щелчок тонким и певучим звоном, который в старину назвали бы «малиновым». Борис Михайлович, приподняв ухо шлемофона, прослушивал переливчатый звон, коротко чему-то улыбался и проходил к носу биплана, в пилотский отсек.
Алексеич к этому чудачеству относился снисходительно, примерно так же, как и к рисункам нашего командира. Он только неопределенно хмыкал и крутил головой, когда рассматривал акварели, на которых среди синих морских волн плавали ослепительно белые льдины, а над ними парили чайки, розовые от лучей низкого северного солнца. Розовых чаек техник рассматривал особенно пристально и недоверчиво и, конечно, не верил, что так бывает.
В свободное время Борис Михайлович пополнял свой альбом. В минуты творчества он раскуривал трубку и, щурясь от табачного дыма, принимался пристально рассматривать чистый лист, определяя, наверное, будущий сюжет. Чтобы не мешать сосредоточенному занятию моего командира, я одевался и уходил гулять. Прикрыв за собой дверь, обитую для тепла оленьей шкурой, я спускался с низкого крыльца и направлялся вдоль моря. В прогулках меня обычно сопровождал Шустрый, молодой пес с полярной станции.
Шустрый был приезжим. Вместе со своими хозяевами, тремя радистами-полярниками, он высадился со служебного судна в начале лета. Радисты расконсервировали полярную станцию, стоявшую в ста шагах от нашей избы, и мы начали работать на проводку морских караванов. Время от времени капитаны караванных ледоколов по радио просили сделать ледовую разведку, и мы летали над морем, не удаляясь слишком от берега, потому что наш биплан был сухопутным и одномоторным. В середине лета льды отступали на север, караваны пошли по чистой воде, а мы начали новую работу.
На берегу большого пресного озера, километрах в двух от нас, жили четыре рыбака и уловы отправляли с нами в поселок Хатыркан, за двести километров на юг. Рыбу они привозили на просмоленной черной лодке и приставали к берегу недалеко от стоянки самолета. Мешки со свежей рыбой, загруженные в самолет, заполняли кабину тонким запахом утренней росы и свежих огурцов.
Возле причала рыбаков держались чайки. Я никогда не слыхал, чтобы они кричали: это были на редкость серьезные и молчаливые птицы. Они летали над землей не спеша и очень низко. Шустрый не выдерживал и прыгал, стараясь ухватить за перья какую-нибудь из них, но те не обращали на него особого внимания и никогда не меняли траектории намеченных маршрутов. Птицы, казалось, понимали, что хотя это пестрое животное и прыгает в воздух, но никогда не сможет взлететь по той простой причине, что не имеет крыльев.
Наш техник недолюбливал легкомысленного пса. Недолго ждать, сказал мне как-то Алексеич, как начнут дуть северные ветры и пригонят к берегу лед. В этом, конечно, нет ничего страшного, но на льдинах приплывут белые медведи и сойдут на сушу, чтобы пошататься на берегу в поисках съедобного. Не минуют они и станцию, тем более что в двух километрах к западу валяется дохлый морж, выброшенный прибоем. Будет, конечно, хорошо, если при первой же встрече с Белым Хозяином глупый пес отделается полновесной затрещиной.
Продвигаясь вдоль прибойной полосы, я встречал бесчисленное множество самых различных предметов: доски, бревна, куски спасательных кругов с нерусскими надписями, поплавки сетей, листья каких-то темных водорослей, обрывки толстых манильских канатов и даже электрические лампочки с исправными нитями. «Вполне вероятно, – приходило на ум, – вот эта яркая жестянка из-под сока манго была брошена в воду где-нибудь в раскаленных зноем тропиках, и нет ничего удивительного, что она очутилась на берегу Ледовитого океана: ведь все океаны соединяются между собой, а в проливах постоянно живут течения…»
К концу наших прогулок Шустрый уставал и возвращался домой молчаливой рысцой, опустив морду. Он еще совсем молодой пес и не успел приобрести той выносливости, которая отличает бывалых северных собак.
Наш экипаж и радисты обедали вместе в большой угловой комнате полярной станции, которая называлась по-морскому – кают-компанией. Шустрого туда не пускали, и он ел на воздухе, возле своей конуры. Однажды я попробовал появиться с ним на станции, однако один из радистов заметил, что собак на Севере не принято пускать в тепло, потому что они быстро к этому привыкают и потом на морозе жестоко простывают.
В кают-компании помещалась библиотека станции, в которой было много хороших книг. Некоторые книги я брал с собой и читал вечерами при свете электрической лампочки, подсоединенной к самолетному аккумулятору, который мы на ночь снимали с борта и держали в тепле избы.
Командир и техник любили по вечерам сидеть возле печки. Они садились рядом и молча курили, выпуская дым в отверстия железной дверцы, за которой с треском сгорал сухой плавник. Отсветы пламени прыгали на стенах избы и на оленьей шкуре, прибитой к двери. В бликах красноватого огня лица бывалых авиаторов неузнаваемо преображались. Я читал книги про индейцев, и оттого мне казалось, что у печи сидят два краснокожих вождя и каждый из них наверняка размышляет об одном и том же: не настало ли время начать войну с бледнолицыми.
В октябре пришли настоящие морозы, но море все не замерзало, шумно плескало в белые берега, гремело обледенелой галькой. По ночам над океаном, с севера, поднимались столбы полярного сияния, похожие на синие прожекторные лучи. От небесных лучей снег зажигался зеленым фосфоресцирующим светом, а на море, по верхушкам волн, прыгали фиолетовые искры. Радисты полярной станции говорили, что сияния заряжают воздух электричеством, которое мешает связи, и поэтому их радио молчит иногда сутками.
К счастью, связь с морем почти не требовалась, потому что навигация подходила к концу и последние запоздалые караваны торопились покинуть Арктику до прихода тяжелых северных льдов. Наши соседи консервировали станцию и работали только на одном канале, по которому получали для нас сводки районной службы погоды.
В Хатыркане метеостанции не было, но мы знали, что там никогда не бывает погоды хуже, чем на побережье: от свирепых местных ветров и частых туманов поселок защищали горы. Южнее поселка высился синий хребет, а с его склонов далеко в сторону побережья уходили отроги, вытянутые в северном направлении. По одной из приморских долин, с запада и востока закрытой грядами каменистых сопок и от этого напоминавшей гигантский коридор, проходил наш маршрут на Хатыркан.
Долина была широкой, километров на полсотни, и очень ровной. Летом здесь среди бесчисленных озер гнездились дикие гуси, и, хотя равнина была плоской, мы избегали над ней летать низко, чтобы не попасть в какую-нибудь стаю этих тяжелых и очень неповоротливых в воздухе птиц. Зимой, когда долину засыпал снег, она становилась однообразной, как лист бумаги, и по ней бродили стада оленей.
После морозов наши рыбаки перешли на подледный лов, а рыбу возили через озеро на собачьей нарте. Чтобы собрать груз для одного нашего рейса, упряжка делала несколько ездок от рыбалки к самолету. Для утреннего рейса мешки с рыбой привозили с вечера, но в самолет не вносили, а складывали рядом: Алексеич не позволял загружать машину, потому что под грузом за ночь сильно сжатые амортизаторы колес могли примерзнуть и дать течь.
Как-то вечером один из приехавших рыбаков отправился на упряжных домой, а второй остался и зашел к нам в избу. Гость пришел не один. Следом за ним, маскируясь в облаке морозного пара, через порог проскочил небольшой пес. При свете мы рассмотрели, что у него рыжая шуба и остроносая хитрющая морда. Алексеич покосился на Рыжего, но из уважения к гостю промолчал.
Пришедший не спеша снял рукавицы, откинул капюшон кухлянки и поздоровался. У нашего гостя был густой голос и большая, сильно обмерзшая борода, которую он принялся отогревать возле печки. Обсушив бороду, рыбак скинул кухлянку и налил себе в кружку из чайника, стоявшего на краю печки, рядом с закопченным котелком, в котором Алексеич варил уху из муксуна.
– А я к вам, ребята, за делом пришел, – сказал рыбак, устраиваясь с чаем возле печки. – Слышал, днями домой собираетесь?
– В пятницу. Возьмем попутно радистов с полярки и пойдем, машине ремонт подходит, – ответил Алексеич, занимаясь ухой.
– Вот-вот! – покивал рыбак, отхлебнув чаю. – Ребята-артельщики про то узнали и вчера говорят: «Давай, Митрофаныч, или к летчикам, договаривайся, чтобы они Лешего в Хатыркан увезли, покудова его здесь кто-нибудь из ружья не порешил…»
– Какого Лешего? – строго спросил рыбака Алексеич, не любивший загадочных разговоров.
– Да вот он – Леший! – ткнул рыбак куда-то вниз огромным задубелым пальнем.
Рыжий пес, услыхав кличку, завозился под лавкой, чтобы, наверное, появиться перед нами.
– Цыть, язва! – сердито рявкнул на него рыбак и грузно топнул унтом.
От окрика Леший отпрянул в тень, пол лавку, где осторожно поскребся, протяжно, как умеют собаки, вздохнул и притих.
– Пакостливый, оборони бог! – сердито загудел рыбак. – На улице по утрам моемся, чуть кто мыло забудет – утащит и сожрет! Грех один! Ну, если бы корму не было, а то ведь рыбы невпроворот, да куды там – надо ему мыло жрать!.. Третьево дни на избушку по углу залез, мешок, с мерзлыми пельменями на снег стащил, тут остальные собаки подоспели! Ну пока мы бухты-барахты – они полпуда добра порешили… У ребят терпения никакого не стало: «Давай, – говорят, – этого идола куда дальше убирай, а то придется грех кому-нибудь на душу брать…»
Здесь рыбак сделал паузу, чтобы не переходить к прямой просьбе, чего, как уж я понял, на Севере делать не принято.
– Какой разговор, Яков Митрофанович! – откликнулся наш командир, чинивший возле стола молнию на куртке, – Да только кому его в Хатыркане на руки сдать?
– Што ты, Борис Михалыч! – громко изумился Яков Митрофаныч. – Ты его только там из аэроплана выкинь, он не токо свой дом, он ведь, прости меня на слове, черта с рогами под землей найдет.
После этого гость еще поговорил об уловах, похлебал с нами ухи, выпил кружек семь чаю и начал собираться домой. Мы вышли его проводить.
– Ишь, как звезды скачут! Должно быть, к снегу… – показал рыбак на небо рукавицей.
Потом он попрощался с нами, посвистел Лешему и пошел по снежной тропинке. Над ним стояла полная луна и мерцали яркие звезды, а сбоку двигалась приземистая тень. Рыжий повалялся на снегу, дружелюбно обнюхался с Шустрым и рядом со своей тенью, похожей на силуэт лисы, затрусил по следам хозяина.
Следующее утро было пасмурным, видно, на побережье выходил циклон, давно обещанный районной службой погоды. Вскоре после завтрака на собаках, обсыпанных снегом, приехали два вчерашних рыбака и начали загружать самолет. Упряжные, опустив морды к лапам, задремали, но их вожак, рослый черный пес, отчего-то не мог успокоиться и все косился в сторону самолета. Осторожного вожака, наверное, тревожил крупный силуэт белого медведя на фюзеляже биплана. Белый зверь в овальном круге изображал эмблему полярной авиации, он стоял на задних лапах, поднявшись над обломком плавучей льдины, и поверх собачьих голов пристально смотрел куда-то на юг, в сторону нашего маршрута на Хатыркан.
Рыбаки закончили грузить. Борис Михайлович оглядел тусклый горизонт и подошел к биплану. Видно, нашего командира сильно беспокоила погода, и поэтому он даже не задержался возле трубы подогревателя, а сразу же прошел в пилотскую кабину. Слышно было, как хлопнула дверь и щелкнул замок.
– Сколько рыбы? – спросил я бородатого Митрофаныча, который, нагнувшись, прилаживал собачью упряжку.
– Да как тебе, Николай, сказать… – трудно разогнул рыбак поясницу. – В Хатыркане кладовщик взвесит, а так, я думаю, пудов семьдесят будет…
– Тонна с центнером! – подсказал молодой рыбак, отвязывая от тягового ремня рыжего Лешего.
– Ясно, так в полетный лист и запишем! Ну, а рыжего пассажира давай сюда! – показал я на свободное место в грузовой кабине, возле стенки хвостового отсека.
Тот покрепче ухватил Лешего за ошейник, поднял на уровень груди и протолкнул через порог дверного выреза. Оказавшись в кабине, пес заскреб когтями, стараясь зацепиться за скользкий дюраль, но не удержался, поехал к хвосту самолета и неловко, боком, ткнулся в трубу подогревателя.
Труба гукнула, качнулась и, стукаясь по шпангоутам, со звонами начала валиться. Рыжий присел, взвизгнул и волчком крутнулся на полу, стараясь увернуться от гудящего чудища. Труба с грохотом упала, Леший в панике завыл, по самолету прошел стон. «Вау-уу! Уу-уу! Наа-а…» – грянули снаружи жуткие голоса упряжных.
Среди невообразимого шума и беспорядка появился Алексеич. Он открыл дверь в хвостовой отсек, всегда пустующий и темный угол фюзеляжа, спрятал там трубу и так же молча, закрыв дверь, вылез из самолета. По дороге к мотору он свирепо цыкнул на собак и разом оборвал нестерпимый шум. «Умеет Алексеич…» – позавидовал я нашему технику.
Из угла грузовой кабины подошел Леший и вежливо обнюхал мои унты, а после знакомства придвинулся к двери и через ее стекло принялся рассматривать оставшихся собратьев. Вскоре хвост его горделиво поднялся, а на морде появилось выражение, отдаленно похожее на то, которое бывает у законного пассажира, если на его глазах контролер уводит по трапу жалкого безбилетника.
Я пришвартовал груз, закрыл дверь на предохранительный замок и укрепил в гнездах подъемную стремянку. Приготовления к полету меня всегда волновали и казались элементами необыкновенной, захватывающей игры.
Биплан, сияющий синей краской и алыми полосами на крыльях и рулях, являлся, конечно, стержнем таинственной игры, поворотом неприметного рычажка «Зажигание» мотор вздрагивал, оглушительно стреляла выхлопная труба и вслед за этим начинался ряд чудесных моментов, которые превращали грузную машину – в самолет, сплав холодного инженерного расчета и мечты фантазеров, а каждое звено цепи превращений поражало своей прочностью и совершенством…
– Погода-то сегодня: ни земли, ни неба, – озабоченно роняет после взлета командир в радиопереговорное устройство.
Вокруг биплана – тусклое белое пространство, среди которого теряешь ощущение полета, и только полностью разжатые стойки шасси с упругими, как мячики, колесами, напоминают, что самолет все-таки летит. Я достаю карту и пытаюсь ориентироваться, но под колеса биплана бумажной лентой транспортера идет заснеженная поверхность, совсем не похожая на мою карту, где среди веселых зеленых равнин безмятежно голубеют озера и тянутся ниточки тундровых речушек.
Машину вдруг подбрасывает, вздрагивают стрелки приборов, и по кругу компаса беспорядочно рыскает силуэтик самолета.
– Ч-черт! Облака… – ворчит Борис Михайлович и отжимает штурвал для снижения. – Пойдем на четыреста метров… Как безопасная?
– Минимальная – двести, – показываю я ему планшет с картой.
– Э-э! Оставь карту, – машет рукой командир, – займись лучше визиром, по расчету пойдем!
Я протираю концом шарфа окуляр и наклоняюсь к прибору. В его объективе мелькает тундра, расчерченная визирной сеткой на вытянутые прямоугольники. Окуляр визира застыл, и мою правую щеку сводит холодом, пока я выжидал момент для отсчета бокового дрейфа самолета. Через оптику хорошо заметно, что биплан идет в безупречно сбалансированном полете, который у меня никак не получается, хотя я очень стараюсь. У Бориса Михайловича, как он рассказывал, тоже долго не получался ровный полет, но ему повезло. В одной книжке он прочитал, что первых авиаторов набирали из кавалеристов и те без особого груда привыкали к управлению капризными аэропланами. Эти строчки стали секретом ровного полета, потому что с конями мой будущий командир умел обращаться с детства.
– Снос ноль, можно держать штилевой курс! – подсказываю я Борису Михайловичу, наблюдая в объективе «бег» визирных точек, невысоких кустов полярных березок, которые здесь зовутся «ерниками».
– Понял, – отвечает командир. – Бери штурвал!
Я придвигаюсь к управлению. Ручки штурвала холодят пальцы, и я надеваю перчатки. В кабине тоже холодно, хотя мы летим уже полчаса и самолет, будь чуть потеплее за бортом, успел бы прогреться. Откуда-то сверху, наверное через щель аварийного люка, пробиваются снежинки. Несколько колких звездочек упало на шлем командира и поблескивают там алмазиками. За стеклами, осыпанными хрупкими иголочками инея, бочкообразный, в заклепках, нос самолета и вибрирующий диск пропеллера.
– Подбери обороты, а то трясет, – показывает командир на небольшой рычаг, которым мы из кабины управляем оборотами винта, изменяя поворот его лопастей.
Наш техник мечтает со временем заполучить в ремонте пропеллер с металлическими лопастями, а пока приходится летать на деревянном. Винт тянет хорошо, но временами, непонятно отчего, вот как сегодня, начинает сильно трясти. Наш техник зовет винт «палкой» и говорит, что он трясется на плохую погоду, потому что древесину лопастей от перемены атмосферной влажности должно неминуемо коробить, хотя простым глазом этого, конечно, не разглядишь.
«Уу-ау-уу!..» – вдруг раздается из-за наших спин, из грузового отсека. Дюраль стенок дробит звуки, резонирует, и кажется, что в фюзеляже заголосило не меньше упряжной своры. «Ау-ау-уу!..» Звук поднимается до звенящей верхней ноты и разом обрывается зловещей паузой.
– Чего он там взвыл? Посмотри… – морщится Борис Михайлович, показывая на внутреннюю дверь, вырез которой у меня за спиной.
Я поворачиваю ручку замка и открываю дверь.
– Ну что там? – нетерпеливо спрашивает Борис Михайлович.
– Не пойму, – пожимаю я плечами. – Уставился в стекло за борт.
– И что он, интересно, может там увидеть? – сердито удивляется командир, протирая перчаткой смотровое стекло, за которым тусклая белизна, пространство без предметов и теней, та слепая погода, которую летчики зовут «молоком» и знают ее коварство.
Белая тундра, белые облака, белый свет, рассеянный под облаками, и нет намека на горизонт, той спасательной опоры, по которой летчик пилотирует свою машину. Но виден нос самолета, темный диск пропеллера, полет спокоен, различимы на земле черные пятна: кусты, камни, обрывистые берега речушек, – и глаз привычно ищет опору, воображением намечая ее чуть повыше верхнего обреза капота. «Не верь ощущениям, когда не видишь горизонта!» – как заклинание, повторяешь старую заповедь летчиков, с усилием отрываешься от линии горизонта. «Набор уже давно есть, штурвал ты продолжаешь куда-то тянуть, курс ушел влево, – сухо подсказывают приборы. – Еще немного, и ты перестанешь нам верить, даже если будешь лететь вверх колесами. Не верь ощущениям, когда не видишь горизонта!»
«Ау-уу!..» – заползает под наушники шлемофона тоскливый вой, и скребет сердце чувство неясной тревоги.
– Не самолет, а псарня! Иди в хвост, уведи его от иллюминатора, чтобы не заливался! – не выдерживает Борис Михайлович.
– Понял! – откликаюсь я и наклоняюсь к замку привязного ремня.
Удар штурвалом приходится по правой руке, расстегивающей ремень. «О-ох!» В лоб нам несется склон горы, весь в зазубринах камней.
– Мото-о-р! – кричит командир, заваливая машину в предельный крен.
Чугунная сила разворота жмет меня, отбрасывает к правому борту, пальцы прыгают, ловят рукоятку газа. «Только не сразу, сразу вперед нельзя, чтобы не заглох, – удерживаю я себя. – Сначала винт…»
– Спокой!.. – И окрик командира теряется в обвальном грохоте мотора.
Перед стеклами, наискось, сливаясь в полосы, летит, кружится земля. «О-о! До беды рукой!..» Резкий бросок, тугие толчки, темнота, а потом разом в темноте – яркая россыпь цифр, стрелок, кружков фосфоресцирующих приборов, зеленой мухой бьется на кружке компаса силуэтик самолета. «Облака! Только бы…» – вжимаюсь я в сиденье, а к горлу – сухой, удушливый комок, и обжигает спину струя холодного пота…
Винт на клочья рубит сырые, тяжелые облака и разбрасывает ошметки слякоти, которая, мгновенно замерзает на стеклах блинчиками льда.
– Не видишь? – вздрагиваю я от окрика. – Обмерзаем! Спирт!
«Ах, да! Что же это я…» Головка переключателя несколько раз, как живая, выскальзывает из-под рук.
– Включено!
Где-то под полом с визгами начинает качать спиртовой насос, со стекол в кабину тянет парами ректификата, медленно, по дуге, сдвигаются примерзшие щетки «дворников».
Тук-тук-тук!.. – раздается вкрадчивый стук снаружи кабины, от которого у меня по спине тянет морозом. «А! Льдинки с винта, спиртом смыло… – догадываюсь. – Это ничего…» Т-трах! – ударяет что-то грубо с хвоста, машина вздрагивает и начинает биться, как в ознобе. Я ловлю прыгающий перед грудью штурвал и мельком, сбоку, вижу бледное, изменившееся лицо командира, губы его беззвучно шевелятся, в руках бьется колонка штурвала.
– Бафтинг! Р-рули обледенели! – вибрирует в наушниках его голос. – Д-держи п-педали! Т-троса пор-рвет!..
В подошвы унтов – упругие удары подножек, дрожь штурвала в руках, и, как собственное тело, болезненно ощущаю тяжелую неповоротливость обледенелой машины: «Еще несколько минут выдержит, а потом сорвется, штопорнет!..»
