Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
– А ты?
– Ничего, есть там еще у наших. Мы впятером перегоняемся. Будешь в Радужном – спрашивай Серегу Фомичева. Любой покажет.
– Годится.
Луч фары некоторое время вел по обочине качающуюся Серегину фигуру, потом отдал темноте.
По всей дороге, насколько хватало глаз, дрожали и плыли светляки. Весело перекликались моторы.
Генкина «Татра» переваливалась с боку на бок, как баркас на волне, добродушно ворчала на скверную дорогу. Не грузовик, а воплощенная пословица: «Тише едешь – дальше будешь». «Как бы на мостике не сесть при такой скорости, силенок-то у нее не густо», – стал опасаться Толик. Как бы поняв его, «Татра» поднатужилась и рванула под уклон. Рубиновый глаз стремительно удалялся. «Молодцом!» – одобрил Рябов и поднажал следом. Мост он проскочил с ходу. Хрустнул под колесами хворост (уже набросала какая-то добрая душа). Генка впереди шустро одолевал подъем. «Путем, все путем!» – радовался Толик. Он оглянулся – в нескольких метрах сзади мотал хоботом Валеркин кран. Кроме месива у моста, ничего не напоминало о недавней пробке.
Цепочка светляков извивается, корчится, ползет по дороге. Случается, некоторые из них отрываются от колонны, уходят влево, вправо – у каждого своя печаль-забота. Пришла и Генкина, очередь. Он посигналил, тормознул у обочины. Рябов, а за ним и Валера отвалили из колонны в ту же сторону. Вышли, закурили.
– Значит, приехали, – больше подтвердил Толик, чем спросил.
– Ага, вон туда нам, – Гена ткнул папироской в висящие над лесом огоньки.
– Пройдешь? – кивнул. Толик в ту же сторону.
Гена даже шапку снял от такого нелепого вопроса, на затылке задрался хохолок.
– У нас не то что у других, у нас все по-умному. Мы через болото лежни настлали, проскочим, как по асфальту. – Он приоткрыл дверцу кабины. – Поехали, что ли.
Рябов заглянул в кабину. В ней потешно, на четвереньках, ползал по сиденью Володька. Глаза со сна смотрели осоловело. Зевнул, теплой, мягкой, как оладышек, ладошкой схватил Рябова за палец.
– Он что, проспал все это время? – изумился в догадке Рябов.
– Ну, – подтвердил Гена.
– Космонавтом будет с такими нервами, – авторитетно заявил Рябов.
– Обязательно, – с гордой уверенностью согласился отец.
«Этот хоть в кабине, а те как?» – вспомнил Рябов о детях, оставшихся на вертолетной площадке. Чтобы отделаться от доверчивых, гнавшихся за ним сквозь дождь и темноту взглядов малышей, он длинно и витиевато выругался.
– Ты чего? – удивленно заморгали под шапкой глаза.
– Так, чтобы не отвыкнуть. Как с жильем здесь?
– Пока в палатке, но к зиме обещают.
Генка улыбнулся, видимо зримо ощущая перспективу новоселья. По-заячьи, двумя молочными зубами вторил его оптимизму Володька.
Валера хохотнул:
– Обещают!
«И тут обещают». – Рябов торопливо сунул попутчикам руку.
Они уставились на него.
– Ты чего? Разве…
– Тю, чумовой, по макушку сядешь! – предостерег Валера.
– Авось, – отмахнулся Толик, направляясь к своей машине. – Назад поеду – загляну к вам.
Валера опять хохотнул.
– Если поедешь.
– Мы постараемся, – подмигнул Рябов. – Будете в Октябрьске – найдите на котлопункте Зину. Она вам мою палатку покажет. В баню сходим, пар у нас путевый! – одолел он криком дуэт моторов.
– Замета-а-ано!
Разошлись. Снова виляет дорога. По ней отмерить предстоит полтораста километров, да еще десяток – в сторону. Слева – многокилометровый отстойник грязи, справа распахнулся зыбун – грозит заглотить все живое. Даже из «Урала» больше двадцати километров в час по такой дороге не выжать. Туда-обратно, на месте повозжаться придется, плюс часа четыре на всякие сюрпризы – в целом сутки клади, не отвертишься. Так виделась ситуация Толику, и падал от этого барометр его настроения. Клял он свой уступчивый характер, житуху, пошедшую наперекосяк, погоду. Действительно, пятый год, как он на Севере, другие за это время отстроились, машин понакупили, в должности повыходили, а он знай себе дороги утюжит, да и какие это дороги – одно название. Большие деньги в руках держал – по зимнику до тысячи в месяц выгонял, да все меж пальцев просеивалось. Сейчас вот тут вляпался. А с другой стороны, иначе вроде бы и нельзя. Снова виделись ему доверчивые детские глазенки, прижатый к груди плюшевый барбос с оторванным ухом… Как-то на родине, под Ворошиловградом, подобрал он выпавших из гнезда галчат. И эти тоже, как галчата… Отмахиваются «дворники» от неутомимого дождя. Два светлых коридора тянутся перед фарами. За коридорами – темень и глушь. Чтобы не так тоскливо было ехать, Рябов прибавляет скорость: впереди должны быть еще машины. Полчаса «Урал» расшвыривает грязь, и за все это время – никого. «Ну и хрен с вами, лежебоками!» – с легкой обидой бросает кому-то Рябов, дает среднюю скорость и начинает думать о приятном. Например, какой шкодный и хороший мужик этот Гена. Да и Серега с Валерой тоже мужики что надо. Вот еще двумя друзьями больше у него стало. А еще он думает о том, какая в окрестностях Октябрьска отменная охота. В праздники надо будет обязательно сгоношить на это дело понимающий народ. И конечно же, думает о бане. Нет, теперь, возвратясь из рейса, мимо нее не проскочит. Мысль о ключе на кирпичике Рябов оставляет на сладкое – вкушает и тут же вздыхает: «Извини, Зина, опаздываю!»
Потом он с умилением вспоминает Генкиного Володьку. Настроение начинает горчить. Давно бы пора самому вот таких настрогать. Было бы для кого по комариному царству мотаться. А то заработал, съел – вот и весь интерес. Как у волка…
Толик потянулся за тряпкой – боковые стекла протереть. От лопатки к шейному позвонку потянулась боль. Возьми тебя холера! С чего это началось? По зимнику перед Новым годом авралили на разгрузке вагонов (прорвался один состав с продуктами сквозь метель). Рябов в азарте подхватил увесистый ящик – ну и стронул что-то в позвоночнике. Оттерли спиртом, отлежался, но стоит теперь с тяжестями поиграть или подзастыть – сразу вот такая петрушка. Толик потер шею ладонью, поморщился. Из медпункта в город направляли, на рентген. Говорили – надо проверить, может быть, что-нибудь серьезное. Но в город – это, считай, тысяча километров с лишком. С вертолета на вертолет прыгать – в месяц выльется. А кто работать будет? И так некому…
Мотаются «дворники», сыто урчит мотор, в кабине тепло и уютно. Надо, надо бы якорь бросить, пора. Допрыгаешься – некому будет воды подать. Возраст – уже к тридцати. Зина, например, чем плоха? И лицо, и фигура, и поговорить, и к нему со всем интересом. Надо бы закинуться к ней с серьезными намерениями, а то одни щипки да хиханьки…
«Пошла бы за меня, Зинаида Петровна?»
«Отчего бы и нет, Анатолий Степанович! Знайте, что по всей трассе никто лучше вас на гитаре не играет. И улыбки такой тоже ни у кого нет».
«Так что же мы, Зинаида Петровна?».
«Я к вам, Анатолий Степанович, хоть сейчас по всему поселку в палатку пойду. Только люди нам этого не простят, строго здесь насчет этого – хоть уезжай потом. А уезжать невозможно: приросла я к этим проклятым болотам, да и вы, наверное, тоже».
«Завтра, Зинаида Петровна, я вас перед всеми людьми своей женой объявлю».
«Ой, Толя!..»
Зина вдруг стала отдаляться, размываться, и брызнул светлый лик ее звездными осколками… Рябов обалдело протер глаза. Закемарил, сучье мясо! Лоб над правым глазом начала разламывать боль. Неужели к рулю приложился? Стучал мотор, продолжали свой неутомимый бег «дворники», а в остальном – тишина. И этот бег «дворников», и гудение мотора в сговоре с тишиной увещевали: не спеши, ты устал, спи, спи, спи…
– Черта с два! – заорал Рябов и кинул машину назад, потом вперед.
Вперед-назад, вперед-назад, до отказа выжимая газ, рвался «Урал» из предательских липких объятий дороги, но только крепче стискивали они машину. Толик выключил зажигание и уронил голову на руль: эта дорожка кого хочешь доконает. Он сосчитал до десяти, вынул из «бардачка» мягкую, разлохмаченную книжечку. Любимый поэт смотрел укоризненно и грустно: «Что ж ты, Толя?» Рябов полистал: «…а в сердце, замирая, пел далекий голос песнь рассвета». Полистал еще немного, дал ближний свет – чего зря жечь-то! Темнота осмелела, подступила вплотную, привела с собой страх и тоску. Нет, не поддаваться! Толик распахнул дверцу и присвистнул: грязь стояла вровень с подножкой. Кажется, сел надежно. Он посмотрел на часы – половина четвертого. От последнего разъезда, где свернули машины, шедшие впереди, здесь никто не проходил. Иначе наверняка все сидели бы как миленькие. От последнего разъезда до Надалымской – зона молчания, глушь, надеяться не на кого. Он натянул болотные сапоги, прихватил топорик и махнул в грязь. Было почти по пояс, а в недомерках Рябов не числился. Он выбрался на обочину, с минуту постоял. «Не то что за сутки – за неделю здесь никого не встретишь. Надо идти. К завтрашнему вечеру всяк дойду», – рассуждал Рябов, вырубая лесину. Вырубил, затесал – справный дрын получился. Ну, ходу!
Самое скверное, что он забыл взять с собой фонарь – в спешке оставил в палатке. Темнота, будто мешок на голову надели. Толик ориентировался по грязи: чавкает под ногами, значит, идешь по дороге, цепляешься ногами за кочки – считай, уклонился в сторону. Он тыкал перед собой дрыном, и думалось ему государственно: «Почему бы прежде чем строительство затевать, не позаботиться о дорогах? Дороги наладил – и строй себе на здоровье все, что требуется. А то ведь сколько техники в межсезонье гробится. Чем там думают?» При этом Рябов поглядывает наверх. Правда, ему один шибко лобастый прораб объяснил, что такие потери в технике не составляют и десятой части затрат на дороги, которые потом эксплуатируются без должной интенсивности: строительство дальше по трассе уходит. Ничего тогда не понял Толик в объяснениях прораба, потому что понять не желал. Теперь же с теми горькими, но масштабными мыслями угодил он по грудь в яму с водой. Пока выбирался, пока портянки отжимал да перематывал, вконец застыл. И ведь не побежишь: либо шею свернешь, либо опять искупаешься. Толик бросил дрын, сунул руки под мышки и заковылял потихоньку. То, что кончился дождь, его равнодушное ко всему, промерзшее до основания нутро уже не воспринимало.
Потянул припахивающий морозцем ветерок, увел за кромку леса лохматые облака. Глянула вниз первая, самая любопытная звездочка. Глянула и увидела, как среди бескрайних заболоченных лесов плетется ма-аленькая скрюченная фигурка. Куда плетется, смешная? Зачем? Что гонит ее от человеческого тепла? Что?!
От надменной, своенравной луны не спрячешь глаз. Потомственный шахтер, водитель первого класса Анатолий Рябов шел в лес по лунной просеке, радуясь, что проясняется небо, что, видимо, будет подсыхать, что сейчас он надерет лапника и ткнется в него лицом. Спать, спать, спать. О том, что он может не проснуться, Толик не думал. Главное – вытянуться, дать покой измученному, задубелому телу. Одинокая залетная снежинка пощекотала лицо. Позовет ли она за собой другие, чтобы соткать пуховое покрывало? Толик ткнулся в ствол кедра. Сейчас, сейчас, где помягче… Рычит кто-то вроде? А-а-а, миша, мишка… У него такая теплая шуба… Мишутка, мишенька…
Рычание становилось сильнее, сильнее, перешло в лязг и грохот. За кедровыми стволами мелькнули два слепящих глаза. Толик очнулся. Машина! Гусеничная!
– Эй, эй! – Он опрометью бросился назад, к дороге, упал, сучком дерануло по лицу. – Эй, стойте! – Вскочил, не ощущая боли, метнулся наперерез. На расстоянии вытянутой руки пронеслось, умыло грязью мощное, жаркое тело вездехода. «Ураган!» – опознал по контуру Рябов и бросился следом.
– Стой! Стой!
Вездеход круто развернулся, остановился. Толик подбежал, давясь дыханием, обессиленно прислонился к кабине. Выскочили оттуда два черта, ладные, чубатые, от того и другого шибануло водчонкой и чесночком.
– А мы-то думали – заяц перед фарами проскочил! – сказал тот, что повыше. – Потом решили – нет, крупноват будет для зайца.
– То не заяц, то леший болотный! – безуспешно боролся со смехом тот, что пошире.
– Нет, ты посмотри, посмотри только! – Черти подсадили Рябова в кабину. Из зеркальца на Толика глянуло заляпанное лепехами грязи лицо, щека рассажена, на лбу – шишка.
– Хоть сейчас под венец! – прыснул тот, что повыше. – Позади там не твоя лайба отмокает? Видать, рассохлась в отстое.
– Моя, – ответил односложно Толик, не было сил ни сердиться, ни обижаться. Он вышел из кабины и, расслабленно прислонясь к капоту, запрокинул голову. Над головой вдоль дороги дымился и таял где-то за Надалымской Млечный Путь.
– Куда понесло тебя одного, да еще в такое время? – спросил тот, что пошире.
– В Надалымскую мне надо, – кивнул на небо Рябов.
Черти переглянулись.
– Высоковато!
– Герой!
Они промыли Толику лицо, прижгли ссадину йодом из аптечки.
– Теперь можно и познакомиться, – протянул руку тот, что пошире. – Миша.
– Гриша, – назвался второй.
Толик загородился от их игривого тона серьезностью:
– Рябов, Анатолий Рябов.
Оба так и сникли от смеха.
– Фамилие тебе, друг, обломилось рябое.
– Да ты не обижайся. – Миша положил руку на плечо Толика, – Нас сегодня с утра разбирает.
– Что, возьмем шефство над отстающим? – спросил Гриша приятеля.
– Надо, – подмигнул тот. – В соцобязательства записывали.
Все трое забрались в кабину. В оправдание своего названия вездеход рванул так, словно не существовало ни ям, ни колдобин, ни болотной топкой жижи. Рябов и Гриша сидели в одной кабинной секции. Рев двигателя сводил на нет звуки голоса, можно было только кричать на ухо.
– Вы откуда? – поинтересовался Толик.
– Из тринадцатой автолоконны.
– Это где Валера в бочке живет?
– Оттуда, оттуда, – заулыбался Гриша. – Завтра с утра в Кырьёган хотели нацелиться, да Валерка нас нашел, проспоренную бутылку вернул. А кроме того, говорит, сейчас же поезжайте, похоже, там у одного доходяги уже пузо подмокает. Это он про тебя. Ну, мы кайф по боку и сюда. Кстати, с тебя тоже бутылка.
– Так это вы-ы! – припомнил Толик. – Да-да, Валера рассказывал. А насчет бутылки – считай, что стоит, и не одна, – заверил он Гришу. – Дай только обернуться.
Неожиданно его передернул озноб. На холоде Рябов еще держался, а здесь, в тепле, сразу раскис. Гриша внимательно на него посмотрел.
– О-о-о, да тебя как на высоковольтку замкнули. Потерпи маленько, что-нибудь придумаем.
Фары вездехода ощупали наполовину съеденный грязью «Урал».
– Еще бы несколько часов – и с макушкой. Вообще-то по этой дороге уже неделю не ездят. А какие-то ловкачи обрадовались и ям нарыли посередине – глину брали. Нарыли, а забросали кое-как, – объяснил Гриша.
Толик аж задохнулся.
– Узна́ю кто – ноги выдеру!
– Мы поможем, – деловито пообещал Гриша. – Сейчас в объезд ходят. Не сахар, конечно, но пройти можно. Ну, а мы напрямик, нам без разницы.
– Это точно! – не без зависти подтвердил Рябов.
– Держи, – протянул ему Гриша конец троса.
«Урал» вырвали из грязи со второй попытки. Чумазый, с потушенными фарами, он выглядел обиженно насупившимся. Толик похлопал его по капоту.
– Эх ты, бедняга! Постой чуток, сейчас поедем.
Гриша, сматывая трос, распоряжался:
– Давай, Толя, за руль, буксировать тебя до Надалымской будем. Ты, Миш, трос тащи, который потолще. Мало ли куда влетим. Этот, боюсь, не выдержит. Да вот еще: тулуп с унтами из кузова достань.
«Урал» зацепили тросом через шкворень. – для надежности. Миша кинул Толику в кабину необъятный тулуп и собачьи унты.
– Переоденься, хватит дубаря втыкать.
Толик повиновался.
От меха по телу пошли знобкие уколы. Подошел Миша с граненым стаканом в руке. На глазах у Толика он вбухал в стакан полтора флакона «Гвоздики».
– Конечно, это не то, но продукт вполне подходящий. Тем более, что выбирать тебе не приходится, если хочешь сам назад ехать. Погоди. – Он достал из кармана пакетик с марганцовкой. Пощелкал по нему ногтем. Кристаллики марганцовки собрали на дне стакана студенистую муть. Миша очертил ее уровень пальцем. – Досюда пить, остальное выплеснешь. Давай!
Желудок скрутила судорога, грудь дернула икота. Стиснув зубы, Толик переборол тошноту. Миша катанул к нему по сиденью банку консервов.
– Закуси. Хлеб есть?
Толик кивнул.
– По коням. – Гриша захлопнул дверцу кабины.
«Ураган» вел своего подопечного деликатно – ни рывков, ни тряски. Толику даже удалось умять хлеб с консервами. «Санаторий, а не езда», – подумал он и, похоже, поторопился. Впереди машины поджидала заболоченная низина, затянутая отстоем тумана. Туман был ржавый, вода местами подступала к пробке на радиаторе. Гиблое место! Только сейчас понял Рябов, на что замахнулся он, сунувшись в Надалымскую этой дорогой. Как предупреждение смельчакам и как памятник им жутковато глянул с обочины глазницами выбитых фар остов грузовика. «Топь прибрала, в объезд кто-то пытался, – понял Рябов и вздрогнул. – Двигатель и приборная доска сняты. Кузов разбит на дрова. Кто знает, если бы не Валера…» – Дальше не хотелось думать.
Медленно, очень медленно одолевали машины длинный подъем. Медленно разбредался по болотам туман. Но вот уже опоясала верхушки сосен светлая лента, оттеснила темноту, стала сваливаться с небосвода за горизонт расшитая звездами ночная шапка. Легким сиреневым дымком уходили между деревьями сумерки.
Лес насторожился в ожидании чуда, и оно явилось – взмахнуло багровым крылом и уронило на горизонт волшебное веретено, от которого размотались между деревьями золотые нити. Заиграла, заликовала проснувшаяся чаща, и ахнул пораженный Рябов. Красотища!
С «Урагана» приветственно посигналили, Толик откликнулся и расстегнул тулуп: жарко. Впереди – словно когтистая лапа замахнулась на дорогу – вывороченными корнями угрожало поваленное дерево. За ним косо стояла старая лиственница. Нет, она не поддалась ветру, а всего лишь склонилась в полупоклоне, да и то не перед ветром, а перед людьми: дескать, добро пожаловать!
Машины одолели подъем. Миша выскочил из вездехода, отцепил трос.
– Теперь он тебе ни к чему.
Действительно, дальше был песчаник, дожди его только утрамбовали. Лес стоял плотный, сухой, ядреный. Рябов дал газ, догнал вездеход. Шли вровень до тех пор, пока Гриша не погрозил ему кулаком. Пришлось обогнать.
У заброшенного, подгнившего сруба – избушка на курьих ножках – Рябов затормозил. «Сюда наконец-то!» В сторону от дороги уводили две накатанные колесами колеи. Глянул он на часы – около шести по московскому – почти двенадцать часов в пути! Появился вездеход. Одновременно хлопнули двери кабинных секций; Миша и Гриша все делали ловко и синхронно, словно парные акробаты.
– Ну, ты устроил ралли! – рассмеялся Миша.
– Почему бы тебе так не бегать пару часиков назад? – подмигнул Гриша.
Жарко вспыхнули коронки: у одного слева, у другого справа.
– А вы не братья? – высказал Рябов донимавшее его предположение.
– Попал – сводные, – хлопнул его по плечу Миша.
Гриша принял позу регулировщика.
– Нам – прямо, тебе – налево. Теперь дойдешь?
– Не о чем говорить, – лихо сплюнул Рябов.
Братья рассмеялись.
– Ишь как запел!
– Значит, дойдет.
Толик начал выворачиваться из тулупа.
– Вот, возьмите, спасибо.
Они снова запахнули на нем полы, подняли воротник.
– Он тебе еще пригодится, – сказал Гриша.
– При случае закинешь по пути, вместе с унтами, – подсказал Миша.
Они потискали его на прощание и исчезли. Ревел и громыхал в направлении на Кырьёган их стальной дьявол.
Толик расслабленно прислонился к капоту. Какие ребята! Хотелось немедленно сделать для них что-то хорошее… Он отворотил с дороги камень, откатил в сторону трухлявую, кем-то брошенную покрышку и въехал на территорию ПМК. Того самого ПМК, где ходил в начальниках товарищ Пожидаев, закадычный друг Мишина. Рябова тотчас обступили.
– Какой красавец!
– Издалека?
– Каким ветром?
– Это первый за две недели!
– Если не считать тех, кто воздухом, то точно.
Рябов светил фингалом из боярского тулупа, но достоинства не ронял, отвечал не суетливо: занесло ветром северным, сам из Октябрьска, шел старой дорогой.
– Что?! – не поверили. – Да ведь там идти низиной – гибель!
– Это для кого как, – отозвался Рябов, но тут же осадил распиравшее его тщеславие: – Может, мне не стоять бы сейчас перед вами, да ребята помогли – во парни! – Он показал большой палец.
Толпа дрогнула.
– Рябов! Рябов! Эй, народ, да это же Рябов! – вперед пробился круглоголовый коротышка, подпрыгнул, замахал руками, заверещал: – Рябов! Рябов! Помнишь общежитие в Приобске?
– Было такое, – осторожно подтвердил Рябов, прикидывая про себя: «К чему этот катыш разоряется? »
– Ох, ребята, и важно ж он гитару понимает! Слушай, Рябов, будь друг, сыграй! Леха, волоки инструмент! Рябов, а меня ты помнишь?
– Артист не может всякого зрителя упомнить, – без лишней скромности сказал Толик.
Вокруг рассмеялись. Толик тоже – не выдержал. А над головами уже плыла к приобскому маэстро шестиструнка.
– Отставить, товарищи!
– Начальник, начальник, начальник! – прошелестело среди собравшихся.
Расступились, пустили в круг высокого сутуловатого человека в брезентовом плаще. Внешности его Рябов подивился: лицо пожилой, уставшей женщины, но при всем при том архиерейская борода и голос, как у протодьякона. Строг, а глаза, жалостливые. Посмотрел внимательно.
– Рябов Анатолий Степанович?
– Точно – я, – оробел от такого обращения Толик.
– Пойдемте со мной, Анатолий Степанович.
Пожидаев пошел не оборачиваясь. Сбоку вывернулся скуластенький с вороновой челочкой, почтительно поднял палец:
– Осень умная насальника! Ой-ё-ё-ё-ёй!
– Поглядим, – нахмурился Рябов. Он догнал Пожидаева. Тот неторопливо заговорил:
– Мне о вас сообщили по рации вчера вечером. Выехал, сказали, может, заглянет. Выходит, заглянули. Сеанс был сопряжен для них с определенными трудностями. Октябрьск ретранслировался через Приобск. Впрочем, не это сейчас важно. Шлаковата – вот в чем загвоздка. Вертолет должен был доставить вторую половину нашего наличного запаса, которую я и хотел вам передать. Но ни один борт вчера у нас посадки не сделал: очень низкая облачность, плотный туман. Первую половину запаса я вам дать не могу: ею уже закрывают трубы. Беда в том, что у пилотов на сегодняшний день вышла месячная норма времени налета. Отдыхают они в Выйгуре. Там же и утеплитель.
– Так привезти его! – сказал Рябов таким тоном, словно спрашивал: «За что тебя только умным называют?»
Пожидаев улыбнулся, мягко объяснил:
– Видите ли, прилететь или не прилететь сегодня – это их сугубо личное дело. Мы только можем просить их о любезности, не больше. Сегодня уходит наш последний эшелон – двигаемся дальше по трассе. Мы должны были сделать это неделю назад, но, к сожалению, не управились с работами. Это территория ханты. Мы ее как бы арендовали, но к началу охотничьего сезона обязаны освободить. Это приказ управления. Вон уже к нам прибыл представитель поселкового Совета Савэрка Антонов, Савелий Никифорович. – Пожидаев указал на крошечного дедушку в малице. Тот сидел на корточках, блаженно ловил изборожденным временем лицом солнечные лучи.
– Что же делать? – приуныл было Рябов.
– Безвыходных положений, как известно, не бывает, здесь выход один – просить. Наша рация ориентирована на Приобск, мы ее развернем на Выйгур, вызовем пилотов. Будем так договариваться: сюда они везут инструмент и зимнюю спецодежду, затем с вами возвращаются в Выйгур. Вы там грузите утеплитель и привозите его. Погода… – Пожидаев запрокинул голову, – благоприятствует. Если удастся уговорить пилотов, часа в три вы сможете отсюда выехать…
Неторопливый басовитый голос Пожидаева начал отодвигаться и отставать, и Толику стало казаться, это говорит тот старичок сзади – знай себе что-то бормочет. И вся эта ранняя суета проснувшейся колонны с зудением пил, стуком топоров, ворчанием моторов и незлобивой, деловой бранью теперь воспринималась Рябовым как что-то не вполне реальное. Он двигался вязко и неосязаемо.
– О-о, товарищ дорогой, да вы совсем спите, – прогудел Пожидаев и взял Рябова за локоть. – Сюда, сюда, пожалуйста… Осторожно – ступеньки… Сюда, – он положил Рябова на что-то ворсистое, пахнущее крепким табаком и одеколоном. – Вам обязательно надо отдохнуть. Вид у вас, знаете ли, далеко не образцовый…
Наверное, говорилось еще что-то, но, падая в тягучую, властную истому, Толик уже ничего не слышал. Назвать это сном было трудно. Скорее забытье, выпадение из реальности, с которой его все же связывала тонкая контрольная нить…
– Игорь Дмитриевич, Игорь Дмитриевич! – неожиданно задергали нить с другого конца.
Рябов сел, незряче уставился в оконный проем. Мутное пятно в нем постепенно сформировалось в курносое удивленное лицо.
– Вот это да! А куда ж ты начальника подевал?
– Начальника, какого начальника? – бормотал, приходя в себя, Рябов.
– Пожидаева.
– А-а-а, на рации он.
Лицо выпало из окна.
– Бегу!
– Обожди, – потянулся Рябов за сапогами, надо же, кто-то успел с него снять их. – Я с тобой, покажешь.
Пожидаева они нашли около обшитого жестью балка. Рядом раскладывал на брезенте блоки своей релейки радист.
– То сворачивайся, то разворачивайся! Где тут времени напасешься? – бубнил он себе под нос.
– Все, Володя, последний раз. – Сквозь пожидаевскую бороду пробилась улыбка.
– Игорь Дмитриевич, а как со сварочным агрегатом быть? Ведь такую дуру на руках не унесешь, – налетел курносый.
– «Кировец» я тебе выделил, найдешь на рембазе Бабенко, он в курсе.
– Нормально! – щербато обрадовался баламут. – Лечу!
– А вы почему не отдыхаете, Анатолий Степанович? – нахмурился Пожидаев, увидя Рябова.
– Да как-то не спится.
Между ними ползал радист. Он жалом паяльника чертил на песке какие-то лепестки, бормоча заклинания:
– Дуплексный режим… Первый канал… Совмещенная диаграмма направленности… На юго-запад… – Радист нарисовал на песке стрелку – Давай, берись.
Строенным усилием они довернули антенну до стрелки.
– Годится! – Володя защелкал тумблерами, залопотал в микрофон: – «Вайгач», «Вайгач», я – «Тайга». Как слышите меня? Прием. – Он подал через плечо один наушник. Рябов взял.
Сквозь треск, хруст и шорохи эфира продрался мальчишеский голос:
– Я – «Вайгач». Слышу вас хорошо. – И вопреки радиоэтике возликовал. – Володька, что ли?!
– Ну я! Здоро́во! – Улыбка отвела к ушам румяные щеки Володи.
– Как ты там?
– Законно!
Пожидаев кашлянул, Володя подобрался.
– На связь вызывается командир борта тридцать пять шестьсот сорок девять.
Радист передал микрофон с наушниками Пожидаеву. Эфир очистился, зато голос в наушниках звучал так хрипло, словно вобрал в себя все его помехи:
– Никоненков слушает.
Пожидаев поклонился невидимому собеседнику, Рябову передал сложенный вдвое листок бумаги. Толик развернул. «В комнате, где вы отдыхали, на столе лежит черная папка. Пожалуйста, принесите». Рябов кивнул, вернул наушник радисту.
– У меня к вам будет просьба личного характера, Николай Александрович, – услышал он, уходя, адресованный микрофону голос Пожидаева.
Вернулся Рябов в тот момент, когда Володя щелкнул тумблером и повесил наушники. Пожидаев достал из папки бланк, протянул радисту.
– Срочно передать в Кырьёган начальнику СМП, телефонограммой.
Простодушная физиономия радиста светилась восхищением.
– Ох и хитрый вы, Игорь Дмитриевич!
– Приходится, Володя, приходится, – развел руками Пожидаев. – Святая ложь во спасение. Пойдемте, Анатолий Степанович, – повернулся он к Рябову. – Борт будет часа через три. Пока экипаж соберется, пока заправится, плюс дорога. Сейчас мы с вами позавтракаем, а потом, хотите вы этого, батенька, или не хотите, спать вам придется – насильно уложу. И не забудьте высушить одежду, которую в кабине бросили. Не лететь же вам в этаком великолепии. – Пожидаев потеребил полу Гриш-Мишиного тулупа. – В Выйгуре подзагостились два моих стропаля. Вы их найдите, мобилизуйте на погрузку и возвращайтесь вместе с ними. Хорошо?
У МИ-6 звук более низкий и основательный, чем у «восьмерки». Та-т-та! – неутомимо шинковал он воздух. Покрутился над поляной, осмотрелся и грузно сел. Ревело и рвало с березок последние листья клепаное чудовище, заставляло кланяться ели. Выли и садились на задние ноги собаки. Мужики приседали и крестили страшило матом, кричали:
– Выключай свою бодягу!
Из брюшного зева выскочил щупленький, в синем кителе, пилот. Он озабоченно осмотрел переднее шасси, забрался обратно. Стрекоза напряглась, оторвалась от земли и пошла вдоль поляны, заваливаясь на нос. Все попадали, кто где стоял. Казалось, еще немного – и стрекоза врежется в деревья! Нет – развернулась и пошла поперек. Уложила, разогнала все живое, села и затихла. После того как стрекозу выпотрошили, стеклянный колпак в носовой части поднялся, показалась голова щупленького.
– Рябов – есть такой?
– Ну? – выступил вперед Толик.
– Залезай, рыжий!
Вертолет прошелся вдоль трассы, отворотил и в который раз принялся промеривать необъятное болотное царство. Разбегается, петляет, закручивается блекло-зеленый ельник, обходит ржавые проплешины, выписывая рисунок, мудренее кружевного. И ткется тот рисунок прямо на воде. Вода, вода, вода до самого горизонта. Что, если в многотонном металлическом теле вертолета сдаст сердце? Такого еще не бывало. А вдруг?! От таких мыслей холодок стягивает кожу на голове. Рябов их прогоняет. Вся аппаратура работает нормально! Толик вытягивается на брезентовой скамеечке. Сколько раз приходилось ему на разных высотах летать над этими болотами. Сейчас внизу – тронутый лишаем бобрик, сверху – ноздреватый пресный блин. Толику видятся блины. Хорошо бы их сейчас со сметаной.
В смотровом окошке проплывают поселок, дорога, стройка. Выйгурское месторождение – газ!
На площадку Рябов спрыгнул, не дожидаясь трапа. Нетерпеливо повел глазами вокруг – вот она, желанная! Ломтями наваленная шлаковата лежала под брезентом. Рябов прикинул: «Тут не на три – на все четыре дома хватит». Он обернулся к пилотам.
– Стропали с Надалымской не знаете где?
– Это уж ты сам ищи, – ворчливо отмахнулся один. Двое других переглянулись и прыснули.
– Неделя, как тут бичуют.
– Во-он в той крайней бочке посмотри.
– На погрузку два часа можем дать – самое большее, – строго сказал один из пилотов. – Нам тоже отдыхать надо. Если бы сам Игорь Дмитриевич не просил… – Он не докончил, поддал носком ботинка комок грязи.
– Пожидаева нельзя не уважить: интеллигент! – добавил радист, вкладывая в это слово что-то свое, достойное особого уважения.
Щупленький опять хихикнул:
– Трудновато тебе будет отсюда своих ударников вытаскивать.
– Это почему? – насторожился Рябов.
– День газовика и нефтяника сегодня.
– Ч-черт, верно! – поскреб Толик в затылке. – С такой работенкой про собственное рождение забываешь.
– Студентки из Тюмени представлять будут – варьете. Есть установка, нарушить сухой закон, – щупленький даже зажмурился. – Вот и тяни своих из этой благодати.
