Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"
Автор книги: Николай Коняев
Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
– Что? – спросила Зоя, с трудом оторвав взгляд от Борькиного лица. – Угощайтесь, ребята, наливайте.
– Я говорю, что мы гостей принимаем всегда общими силами, – повторила Тоня и взяла кружочек колбасы. Она не съела его, а положила мне на тарелку.
– Да, конечно, так удобнее, правда? – И Зоя снова повернулась к Борьке.
А мне стало горько при мысли о тех гостях. Так, значит, не нам одним рады были бы и Тоня, и сама Зоя.
– Малина, давай еще по одной.
– Я уже выпил только что.
Выпив, я съел Тонину колбасу. Потом стал есть Зоин паштет и Ларискину селедку – просто так, смеха ради. И Борька с Зоей действительно засмеялись, но когда я вздрогнул и поднял голову, они целовались осторожно, и лучше бы уж они просто смеялись надо мной.
Я ел и пил, не замечая времени. Малина курил одну сигарету за другой. Мы уже знали о Тоне все, включая ее любимых киноактеров, певцов и конфеты, и разговор иссяк. На улице стемнело, и Тоня зажгла свечи. Борька с Зоей целовались много раз, но мне уже стало все равно. Не потому, что я был пьян, а просто я уже не реагировал. Я ведь знал заранее, что будет именно так. Надеялся, правда, что Зоя успела встретить кого-то, но, зная Зою, надеялся слабо.
Вдруг Малина встал и громко сказал:
– Ребята, а я одну игру знаю. Идите сюда все.
Он выстроил нас в шеренгу, и справа от меня дышала «Агатом» горячая Тоня, а левым локтем я чувствовал прохладную ткань Зоиной блузки. Голова шла кругом, и свечи в высоких подсвечниках на столе, на подоконнике и на тумбочке возле Тониной кровати светили длинными, жалобно коптящими языками.
Малина объяснил:
– Сейчас я уйду на кухню, а вы, все вместе, загадаете любое трехзначное число. Потом я приду, посмотрю всем в глаза и назову это число.
– Не может быть, – сказала Тоня восхищенно.
– Только без смеха, – предупредил Малина строго. – И, когда я буду смотреть в глаза, думайте сосредоточенно об этой цифре. Понятно? Если кто думать не будет, ничего не получится. Ну, я пошел.
Когда он вышел, Борька предложил:
– Триста двенадцать.
Я сказал, что триста двенадцать – это слишком просто, и выдвинул шестьсот девяносто восемь.
– Черт с тобой, – сказал Борька. – Эй, Малина, где ты там?
Малина вошел и начал обход.
Он подошел к Тоне, положил ей руки на плечи, и она захихикала.
– Я же просил – без смеха, – напомнил Малина.
Тоня поджала губы, но продолжала мелко вздрагивать, и я положил ей руку на талию, вдыхая ее запах и якобы успокаивая девушку. Стоило мне закрыть глаза – и становилось безразлично, откуда этот запах, только бы хватило его на весь вечер, на всю ночь, на всю жизнь…
Малина остановился передо мной и застыл, впившись взглядом мне в глаза. «Семьсот восемьдесят девять, – подумал я. – То есть, извините, шестьсот девяносто восемь. Ну да, конечно, шестьсот девяносто восемь, ведь сам предложил. Шестьсот девяносто восемь, шестьсот девяносто восемь… Неужели он угадает?»
Он взял мое лицо в ладони и чуть приподнял мой подбородок, вглядываясь в глаза мои пристальней.
– Ты плохо думаешь, – сказал он раздраженно. – Или просто слишком пьян. Подумай как следует и пойми сам все окончательно. Надо на чем-то остановиться. У тебя мысли скачут.
Я обиделся и снова затвердил про себя эту чертову цифру, думая, что я и впрямь, наверное, плохо думаю, потому что у меня сегодня три нуля биоритмов. Но он уже шагнул вправо и приподнял обеими руками лицо Зои, так что я ему позавидовал.
– Спокойнее, Зоя, спокойнее, – уговаривал Малина. – Нужно сосредоточиться. Так, так, еще немного. Ты, главное, успокойся. Ну что с тобой сегодня? Такое простое задание не можешь выполнить. Бывают ведь и сложнее ситуации, правда?..
В глазах его отражались длинные языки коптивших на буфете свечей, и Малина был великолепен. «Неужели? – подумал я. – Нет, быть этого не может. Впрочем, он всегда был немного странный…» И по спине у меня бежали мурашки.
Борьку он держал за щеки совсем немного. Сказал твердо:
– Думать не умеешь, Боря. Совершенно не умеешь. И что с тобой дальше будет?
– Он умеет, – заступилась Зоя. – Бука, ну докажи, что ты умеешь думать.
Малина отошел, Борька опустил голову и задумался, а Зоя снова зашептала ему что-то теплое, нужное, хорошее о нем, что понимала только она крепкой своей любовью.
Малина вышел на середину, повернулся к нам спиной и закрыл лицо руками. Потом обернулся и с улыбкой торжества и облегчения выдохнул раздельно:
– Шестьсот – девяносто – восемь!
Зоя захлопала в ладоши, я сел на стул и постарался сосредоточиться на чем-то, чего никак не мог поймать, а Тоня закричала:
– Еще! Ой, еще! Как это так, а? Давай еще!
– Больше не могу, – сказал Малина. – Устал, извините.
– Надо же, какой ты все-таки молодец! – Зоя кивнула ему и снова повела Борьку на диван. А Малина почесал затылок.
Тоня достала из-под кровати пластинки, включила проигрыватель, и поплыла мелодия из «Шербурских зонтиков». Время снова остановилось, а потом стало возвращаться ко мне отчетливостью сознания, что не нужно было все-таки ехать сюда. Вот теперь оказывается, ко всему прочему, что Малина, старый, добрый Малина, зарывает свой главный и такой редкий талант в землю. Я грустно пожал ему руку, а он улыбнулся виновато и пожал плечами. Потом сказал мне тихо:
– Слушай, он же ничего не понял. Пора увозить его.
А я махнул рукой и пошел танцевать с Тоней.
Зоя на диване целовала Борькину руку. Он отнял руки, обнял Зою, прижал ее голову к своей груди, потом стал целовать ее лицо.
Обняв Тоню, я ходил по комнате, как слепой конь. Тоня была большая, теплая и уютная. Борька с Зоей совсем там сошли с ума, и я поцеловал Тоню в шею, задыхаясь родимым «Агатом» и думая: «Если он останется, я тоже останусь. Ну и пусть…»
В душе росла благодарность к сердечным японцам, отвалившим мне сегодня без очереди целых три нуля, три прищуренных, блудливо хихикающих нулика, с которыми у человека развязаны руки, потому что он как бы не он, в этот день его просто нет, а вернее, он от самого себя свободен. От такого комфорта на денек редко кто откажется: у каждого нынче стресс, регресс и депрессия. И я стал рассказывать Тоне, какие у меня замечательные рыбки в аквариуме, и жаловаться на Борькино полотенце. Тоня по-матерински перебирала мои волосы на затылке и хотела замуж. Малина положил мне руку на плечо:
– Оса, пойдем! Пойдем выпьем.
Подойдя к столу, я взял протянутый им стакан, а когда выпил до дна, понял, что это была вода.
– Ты что? – я схватил его за руку.
– Сядь и успокойся, – сказал Малина. – Сейчас домой поедем.
– Тебе нельзя, ты пил, – сказал я. – Оставайся с нами.
– Сядь и не питюкай. – И он усадил меня на стул напротив Борьки с Зоей и снова дал воды.
От воды я потихоньку трезвел, и все прояснилось.
Вот она приникла подбородком к его плечу и шепчет ему в ухо, то и дело прижимаясь к его рубашке щекой, чтобы стереть слезы. И он расстегнул вторую пуговицу, и выпил еще, и шарит пятерней по голой груди, унимая сердце. Он посмотрел на дверь за спиной у меня, на ту дверь, из-за которой вышла час назад к столу переодетая Зоя, и я понял, что мы с Малиной сейчас уедем, а он останется. Тут он встретил мой взгляд.
Когда он стал смотреть на дверь Зоиной комнаты, я сделал другое лицо, и теперь смотрел ему в глаза без одобрения, но и без недовольства, будто понимая все и прощая заранее. На самом-то деле я, конечно, жутко завидовал ему. Я завидовал, потому что ведь это и есть наша жизнь – эти минуты, а может быть и секунды, когда все поднимается внутри, и свое, и чужое, и необходимое, и враждебное тебе вперемешку, и голова кругом идет, и вот сейчас только слово сказать, только в глаза посмотреть – и все вокруг уже иное, а сам ты – тот человек, каким хочешь себя чувствовать, то есть хотел, а теперь вдруг стал – на час или навсегда – кто знает…
Но я смотрел на него спокойно, не улыбаясь и не хмурясь. И то ли маловато было понимания в моем взгляде, то ли случилось что-то с моим другом, чего и сам он еще не разобрал, но случилось и приказало. И он встал резко, едва не оттолкнув Зою, попросил у меня сигарету и вышел на балкон. Я выпил еще воды, незаметно улыбаясь. И тут же подумал, что он близорукий, не мог понять моего взгляда на таком расстоянии, да еще в полумраке, и мне стало тоскливо, как в первые минуты в этом доме.
– Нам пора, – сказал Малина. – Спасибо, девочки.
Он пошел за Борькой на балкон, пробыл там минуты две и привел его. Мы стали прощаться.
Я поцеловал Тонину руку и шептал ей на ухо, что у нас все еще впереди, но она улыбалась все так же по-матерински и грустно качала головой, так что у меня вдруг горло перехватило и пришлось глупо прохохотать.
Девушки проводили нас вниз, и Борька снова залез на заднее сиденье, а Зоя заглядывала в окошко и стучала по стеклу. Я захлопнул дверцу и помахал Тоне. И когда Малина тронул, я даже не оглянулся на Зою, хотя знал, что она машет рукой не только Борьке.
Мы, все трое, молча смотрели на освещенное фарами пространство впереди и думали каждый по-своему об одном – о Борьке и Зое. И о том, что обязательно нужно было съездить в Гатчину, думал я и, разумеется, Борька. Малина-то и до этой поездки всегда знал, что к чему и что почем. А вот мне нужно было, позарез нужно Зое в глаза поглядеть. И пусть она смотрела на меня совсем иначе – все равно, хотя и не для меня, есть в ней то самое, за что женщинам стихи пишут, что всех нас людьми делает, чего недостает нам в нашей жизни, уже помеченной нулями грустных японцев, которые той же тоской по человеку живому маются, а к нулю привести хотят все, что есть в нас пустого… Нет, милая, ничего у нас с тобой не получится. Прости ты меня. Мне за двоих не вытянуть…
Долго молчать было неловко, и, вспомнив Малинин фокус, я осторожно заговорил об этом, как бы сам с собой, поглядывая искоса на таинственный после всего сегодняшнего профиль Малины.
– Все очень просто, Коля, – сказал Малина, не поворачивая лица. – Я научил Борьку еще в прошлом году, когда мы вместе в отпуске были. Ты заметил, что я всех держал за челюсти?
– Ну?
– Ну, все думали про цифру, а Борька мне эту цифру желваками отсчитал. Понял?
Я приложил пальцы к желвакам и поиграл ими: шесть раз, потом восемь. Но обидеться я не успел, покраснел только, а Малина выехал, резко развернувшись, на центральную улицу, и в свете фар появился милиционер на мотоцикле с коляской, тарахтящем на месте. Милиционер поднял руку, и Малина затормозил. Милиционер неторопливо слез с седла, вынул ключ зажигания и пошел к нам. «Крышка, – подумал я. – Отнимут машину».
Малина открыл дверцу слева, протянул милиционеру права. Тот посветил фонариком нам в лица и сказал Малине:
– А ну-ка дыхни.
Малина дыхнул.
Милиционер молча вернул ему права.
Мы тронулись. Каким гипнозом Малина спас права?
– Ты же пил! – сказал я восхищенно.
– Нет, – возразил Малина. – Я пил только воду.
А Борька все молчал, и я подумал, что здорово сегодня Малина обработал нас обоих. Как это он сказал Борьке: «Думать не умеешь. И что с тобой дальше будет?..» – вовремя ведь сказал…
Мы ехали медленно по безлюдной и тихой Гатчине, и молодая листва, подсвеченная неоном, казалась гуще, чем днем. Я опустил стекло, и в кабине стало прохладно и просторно. Я сел боком, чтобы видеть одновременно и Малину, и Борьку, и улицу, и мне вдруг снова стало легко, как днем, когда солнце светило нам в лицо. «Все хорошо, – думал я. – Все будет прекрасно».
Возле почты Малина затормозил и вышел позвонить жене. Я открыл дверцу, закурил и, слушая, как тихо на улице, как шевелятся влажные от вечерней росы листки тополя у обочины и зудит по-стрекозиному неоновая колба светильника высоко в ветвях, почувствовал вдруг, что и Борька чувствует сейчас то же – эту теплую, добрую, раннюю весну.
– Ты знаешь, я завтра домой поеду, – он вздохнул. – Дай-ка докурить.
Я отдал ему сигарету, радуясь, что только качал ее, что ему осталось еще много. И тоже вздохнул.
– Ты извини меня, – сказал он. – Наверное, ты прав. Не стоило ездить в Гатчину.
– Брось, старик, – сказал я. – Чего бы мы стоили, если бы не собрались и не съездили…
Он опустил голову.
Вернулся Малина. Захлопнул дверцу, обошел машину спереди, открыл дверцу слева и сел за руль.
– Все в порядке, – сказал Малина. – Поехали.
До железнодорожного переезда оставалось рукой подать, когда ярко освещенный черно-белый шлагбаум вздрогнул и пошел вниз торжественно и зловеще. Даже когда торопиться некуда, в такие минуты начинаешь вдруг психовать. От обиды, наверное, какой-то детской. Вот ехал себе, никому не мешал – и вдруг какая-то непознанная закономерность резко меняет твою судьбу и нужно снова искать живые ритмы.
Мы смотрели на блестящие под прожектором рельсы, на неподвижную фигуру женщины в оранжевом железнодорожном жилете, с желтым флажком в руке, и каждый думал, конечно: скорее бы проходил поезд…
– Да, придется мне все-таки разводиться, – сказал вдруг Малина как бы самому себе, не меняя лица и не отрывая взгляда от дороги.
Меня озноб пробрал. По его тусклому голосу я сразу почувствовал, что сказано это всерьез и окончательно.
Но почему? У него же все хорошо с женой, у Малины всегда все в порядке…
Я обернулся к Борьке. Мне показалось, что от глаз его к затылку Малины тянутся прерывающиеся серебристые нити – как провода к силовому рубильнику, где предохранитель перегорел.
– Опять она с этим, с прошлогодним, – сказал Малина, поворачивая ключ зажигания, чтобы мотор отдохнул. – Да вы не в курсе, ребята, я молчал… Она все время прощенья просит и плачет по ночам – прямо ножом по сердцу. А может, у них все нормально получится, а? Но Андрюшку я ей не отдам. Нет…
Он хотел сказать еще что-то, но тут слева из-за домов выполз, надрывно мыкнув, зеленый с прямой полосой тепловоз, вибрация от тяжелого состава дошла по земле к нам и наполнила кабину «Запорожца» дрожащим гулом. Тепловоз сразу скрылся за придорожными тополями, а тяжелые коричневые вагоны и низкие платформы с тракторами, экскаваторами, комбайнами и другими плодами прогресса все появлялись из-за домов. Будто там глубокий тоннель и конвейеру этому нет конца. Я представлял, как расползутся эти стальные зверюшки по стране, чтобы людям помочь, и радовался. Но главное – я лицо машиниста запомнил. Вовсе не замечательное, усталое лицо; оно хорошо освещено было с переезда – круги усталости под молодыми глазами, потом – улыбка и короткий взмах руки – живем, мол, ребята…
Мы молча ждали, когда состав пройдет. Я чувствовал себя почему-то не на месте. Обернувшись к Борьке, я увидел, что и он ерзает стеснительно. И тут весь мой сегодняшний вечерок, и мудрые мысли зануленного трусостью сознания, и хамское хмыканье в трубку, откуда тянулось ко мне маленькое, но истинное тепло, пусть даже примаскированное нарочито расширенными зрачками японских нулей, – все прокрутилось во мне мгновенно, но уже увиденное отсюда, причем не моими глазами, а вроде бы взглядом Малины или, может быть, того парня, что поволок тяжелый состав, чтобы к кому-то помощь пришла, – и стыдно стало до боли.
Состав прошел, простучав колесами последнего вагона с особенной четкостью, и шлагбаум милостиво поднялся.
Снова мы ехали по дороге. Но уже не было того умиротворенного чувства нерушимой общности, что заставило нас с Борькой пойти друг другу навстречу, пока Малина звонил в город жене.
Да, разумеется, мы уже не вместе, давно не вместе. С того ли дня, когда я впервые пошел в театр с Зоей или, может быть, с той ночи, когда Малина не спал, впервые узнав от жены все, о чем и самым близким друзьям не говорят, – мы не вместе, хотя и я, и Борька хотим сейчас одного – пусть у обоих нас будет отнято столько, чтобы можно было нашему другу потерянное вернуть. Но никто не может облегчить груз на твоих плечах, потому что никто за тебя не взглянет тебе в глаза и не скажет всей правды…
На прямом шоссе маленький «Запорожец» хорошо набирал скорость. Впереди над горизонтом светилось теплое вечернее зарево над нашим городом.
Николай Коняев
ДВА ДНЯ, НОЧЬ И УТРО
Повесть
День первый
Солнце стало большим и весенним. Оно сверкало в стеклах домов и в натаявших лужицах, радужной пеленой заволакивало сосны, осыпающие со своих ветвей сырость. Был самый разгар весенней работы, и снег – прямо на глазах – серел, сжимался, пытался убежать в спасительную тень, но иногда, чаще всего к вечеру, ветер снова нагонял с залива облака, и снова сыпались на землю водянистые белые хлопья…
За соснами белели стены новостроек. Некоторые здания едва только выглядывали из-за верхушек дюн – город был разбросан кусками своих микрорайонов среди живого, нерубленного сосняка. Город еще только строился, и посреди уже заселенных кварталов – то тут, то там – оголодавшими цаплями возвышались подъемные краны, а шум и грязь стройки болотисто растекались вокруг.
В одном из строящихся домов, на подоконнике седьмого этажа, свесив наружу ноги, сидел двадцатилетний сварщик Саша Карнаухов.
Прошло уже больше часа после обеда, а обещанных баллонов с газом так и не везли. Саша вздохнул. После того как поставили на ремонт местную станцию и начали возить газ из Ленинграда, эти перебои стали обычным делом.
Карнаухову захотелось закурить, и он похлопал себя по карманам, но так и не услышал нигде спичек: наверное, остались возле горелки. Лезть в квартиру назад не хотелось.
Как раз в это время мимо, только чуть выше, проплыла будка со смеющимися крановщицами.
– Эй, девчата! – закричал им Саша. – Спичек нема?
За шумом крановщицы не расслышали его, да и невозможно было расслышать, кран проплыл по рельсам мимо, пронося в голубом воздухе стену.
Карнаухов вздохнул и, перебросив ноги в комнату, соскочил с подоконника.
В этом городе Саша появился впервые четыре года назад, когда и города еще не было. Попал случайно: приехал погостить к дядьке, да так и остался здесь, устроился на курсы сварщиков и уже через полгода имел все, что нужно иметь самостоятельному человеку: и специальность, и койку в общаге. Самостоятельным человеком и ушел он в армию, а вернулся только минувшим летом.
За два года город сильно расстроился, и в первые дни к этому трудно было привыкнуть…
Дома, которые строил Саша, как-то притерлись к поросшим сосенками дюнам, и возникло ощущение, что они всегда и стояли здесь, а напутал что-то сам Саша.
Все изменилось, и только поселок Ручьи, где жил дядя, остался прежним. Но и он рядом с новым городом стал приземистее и меньше. И если раньше он казался естественным центром местности, то теперь было смешно видеть, как неуклюже лепится он к городу, словно возле города построенный – второпях, из разных подсобных материалов.
Ощущение отстраненности прошло, только когда Саша снова начал работать в этом городе.
Как только Саша вышел из подъезда дома, солнце ослепило его.
Затоптанный снег грязными лохмотьями лежал на бетонных ступеньках крыльца. Высоко в небе плыла на сверкающих тросах стена с окном, и монтажник, застывший на кромке соседнего здания, помахивал рукою, подманивая ее к себе. Где-то на верхних этажах смеялись девушки-штукатуры, и смех их гулко рассыпался по пустому зданию.
На дороге, напротив крыльца, буксовал грузовик. Возле него в расстегнутом ватнике бегал вчерашний солдат Ибрагимбеков и, не обращая внимания на грязь, летящую из-под колес, подсовывал туда обломки досок. Кроме Ибрагимбекова здесь было еще несколько только что демобилизованных после срочной службы в недалеком гарнизоне. Бывшие солдаты решили поработать на стройке – получить трудовую профессию. Поселились они все вместе в старом общежитии барачного типа, без всяких удобств, и на новом месте чувствовали себя пока неуютно и неуверенно. Не унывал, кажется, только один Ибрагимбеков.
Саша скрутил с баллонов манометры и вместе со шлангами спрятал их в унитаз с засохшим цементом на дне, прикрыл сверху досками и только тогда направился к буксующему грузовику.
Просто удивительно, как легко собирается на стройке народ. Что бы ни случилось, всегда найдутся желающие помочь, посоветовать и просто так – поглазеть.
Возле грузовика сейчас толпилось уже человек десять.
– Скорость давай! – размахивая руками, кричал Ибрагимбеков, – скорость давай, дарагой!
– Не торопись, – посоветовал шоферу Алябьев – добродушный сварщик лет сорока. – Ты назад немножко сдай…
– Не надо! Зачем назад? – встревоженно закричал Ибрагимбеков. – Только вперед! Полный вперед!
Чуть в стороне, так, чтобы на него не попадала летящая из-под колес грязь, стоял длинный сварщик Очкарев. Засунув руки в карманы, он чуть покачивался на каблуках, и губы его презрительно кривились: он смотрел на машину так, словно вытащить ее было дело плевое.
Очкарев казался еще выше от того, что жесткая брезентовая куртка сидела на нем, словно пошитая на заказ.
Между тем Ибрагимбеков и Алябьев продолжали суетиться, и колеса машины все глубже и глубже зарывались в грязь. Шофер наконец не выдержал: обматерил и Алябьева, и Ибрагимбекова, а потом выскочил из кабины. Посмотрел на заднее колесо, засвистел что-то и хмуро взглянул на собравшихся. Да так, насвистывая, и направился по тропинке к сосновой рощице, за деревьями которой рокотал трактор.
Ибрагимбеков сокрушенно посмотрел ему вслед.
– Э-э… – махнул он рукой. – Глупый совсем.
– Ты не слышал? – подвигаясь к Алябьеву, спросил Саша. – Газ привезут?
Алябьев посмотрел на него и засмеялся.
– Какой газ? Зачем? Наши «козу» пошли пропивать… Какой газ может быть? Пошли с нами.
«Козой» называли на стройке талоны на бесплатное молоко, которые иногда удавалось обменять на деньги в буфете кафе.
– Не… – вздохнув, покачал головой Саша. – У меня еще дел много.
Не одобрял он этого обычая, но и не протестовал: «козу» пропивали не все и не каждый раз, а только в случае простоя, когда рабочий день невольно укорачивался. С досады, так сказать.
– Пошли, Миша, – позвал Алябьева Очкарев, и Алябьев извиняюще подмигнул Саше и побежал догонять товарищей, которые уже двинулись в сторону кафе.
Карнаухов проследил за ними долгим взглядом, потом усмехнулся, пожал плечами и зашагал в обратную сторону, по тропинке, бегущей к сосновой рощице. Ему сегодня нужно было увидеть дядю.
Дядя жил в Ручьях, поселке, который стоял здесь еще когда ни о каком городе и не мечтали. Жили здесь рыбаки – рядом, сквозь прозрачный сосновый перелесок, виднелась полоса залива.
Чуть в стороне от Ручьев стояли бараки временного поселка. В этих времянках таилась какая-то упорная сила: они отняли у Ручьев даже собственное имя. Сами коренные ручьевцы и те на вопрос, где живут, отвечали: «Во Временном…» – и, ошибившись невзначай, говорили, в сущности, истинную правду – поселок Ручьи доживал свои последние дни.
Временность здесь чувствовалась во всем. Уже никто не заботился о ремонте домов, и даже упавшие заборы не чинили: поднимут прясло, подопрут чем-нибудь, что попадет под руку, и – пускай стоит сколько выстоит.
Среди этого небрежения дом Сашиного дяди заметно выделялся. Во дворе было аккуратно прибрано, а к крыльцу вела широкая, хорошо расчищенная дорожка.
Саша отряхнул на крыльце ботинки от налипшего к ним мокрого снега и вошел в дом.
Дядька сидел на кухне возле обеденного стола и вырезал что-то из деревянного чурбака. Присмотревшись, Саша догадался, что вырезает он ковшик. Последнее время дядя пристрастился к поделкам и все свободное время только резьбой и занимался.
– А! – дружелюбно проговорил он, лукаво взглянув на Сашу. – Строитель… Чего же не заходил давно?
– Так… – Саша пожал плечами. – Времени не было.
Он побарабанил пальцами по столу и, заметив на приступке буфета тарелку с крепкими зелеными огурцами, удивился:
– Огурцы?!.
Дядька что-то хмыкнул и, переставив тарелку на стол, предложил:
– Угощайся!
Саша рассеянно взял огурец и уже было поднес его ко рту, но вовремя почувствовал неладное – огурец был слишком легким.
– Шутишь все… – Он положил деревянный овощ на тарелку.
– Да чего же не пошутить. – Дядька утер навернувшуюся от смеха слезу. – Веселее-то и жить легче, племянничек.
– Ну да… – Саша согласно кивнул. – А я с тобой поговорить пришел… По делу.
– Поговорить? – Дядька отодвинул огурцы в сторону. – Поговорить – это хорошо… А то мои квартиранты все на работе да на работе, так дома и слова не с кем сказать.
– Я про это и хотел как раз… – Саша снова побарабанил по столу пальцами. – Ты квартирантов-то не держи больше.
– А с чего это? – Брови у дядьки удивленно поползли вверх, и следом за ними, словно привязанный, начал подниматься кончик носа, отчего все лицо приобрело такое выражение, будто дядька хотел чихнуть. – Случилось что-нибудь?
– Да нет, ничего не случилось. – Саша пожал плечами. – Я так просто. Женюсь я, вообще-то… вот и говорю…
– Да ну? – изумился дядька. – И скоро?
– Сегодня заявление идем подавать. – Саша, не поднимая глаз, провел пальцем по клеенке. – Ты ее знаешь. Она у вас в училище учится. Катя Очкарева.
Дядька раздумал чихать, и брови и кончик носа вернулись у него в нормальное положение.
– Ну дак и хорошо придумал, – одобрил он. – Очеловечиваешься, значит?
Саше все-таки удалось процарапать ногтем дырку в клеенке.
– А потом нам дадут комнатенку, – сказал он. – В дэгэтэ вначале, а там, может, и квартиру…
– Да живите. – Дядька чуть усмехнулся. – Жалко, что ли? Я и пропишу! Скорее жилье получите. Живите…
Саша встал.
– Ну я пойду тогда, – надевая шапку, сказал он. – Еще на работу зайти надо.
– Чаю, может, попьешь? – Дядька тоже встал. – Спрыснем чайком помолвку?
– Не, – Саша покачал головой. – Некогда. Я вот огурец возьму. Покажу на работе.
– Бери… – Дядька ухмыльнулся. – Может, покушает кто.
На этом и распрощались.
Пропивали «козу» в вагончике, где переодевались рабочие. Когда Саша вошел, священнодействие уже близилось к концу: Алябьев, добродушно улыбаясь, разливал по стаканам остатки бормотухи.
– За компанию? – предложил он и Саше, но тот отрицательно покачал головой.
– Не хочу.
Он прошел в угол к своему шкафчику и начал переодеваться.
– Ты на стол-то добро не проливай, – ворчливо выговаривал Алябьеву бригадир. – Ишь, лужа уже.
Когда Саша убирал в шкафчик рабочую одежду, что-то деревянное выкатилось из кармана его куртки. Это был дядькин огурец.
– Смотрите, – выходя к сварщикам, похвастал Саша. – Видите какой…
– О! – Очкарев залпом проглотил свое вино и потянулся к огурцу. Подвох он обнаружил, только когда засунул деревяшку в рот и попытался откусить.
Он сморщился и кинул огурец в угол.
– Чего это ты овощами швыряешься? – пробурчал бригадир. Он нагнулся и поднял игрушку и только тут, сообразив что к чему, оглушительно захохотал. В зеленой краске «огурца» остались белые следы зубов Очкарева.
– Нда… – отсмеявшись, проговорил бригадир. – Дошли! Деревом закусывать стали… – Он встал. – Ну пошли, хлопцы, – натянул на голову замызганную лыжную шапочку.
– Ты чего это своего тестя деревянными огурцами кормишь? – поддел Сашу Алябьев. – Не рано ли?
– Брянский волк ему тестем будет, – зло отрезал Юрий. – До моей дочери у него нос не дорос! – В его покрасневшем лице появилось что-то нехорошее, злое.
Саша промолчал. Отношения с Юрием у него действительно с самого начала не складывались, а еще этот розыгрыш с огурцом!
«А! – Саша поморщился и отвернулся. – Не хочет, и не надо. Так мы с Катей его и спросим. Сами взрослые».
– Ну, ты зря, зря так… – добродушно проговорил Алябьев и хлопнул Очкарева по плечу. – Чего тебе еще? Парень как парень. Чем не зять? А ты сразу: брянский волк. Зря.
Очкарев пробормотал что-то неразборчивое и, выйдя вслед за бригадиром, бухнул дверью.
Вагончик опустел.
И хотя Саша уходил сейчас с работы отпросившись, все равно он почувствовал себя неуютно. Словно бы какая-то дистанция образовалась между ним и бригадой. Сочувствовали все Юрию, сочувствовали…
Саша засопел сердито и, торопливо запихав в шкафчик рабочую одежду, заспешил на улицу.
Рустаму Ибрагимбекову сегодня пришла посылка. Пришла она на адрес Очкарева по той причине, что новенький паспорт Рустама все еще лежал в милиции, с согласием на прописку, но пока без штампа о таковой: в старый барак уже не прописывали, а в новом общежитии не хватало санитарной нормы.
И сейчас, когда сварщики подошли к дому – своему объекту, Ибрагимбеков уже ждал своего наставника (он работал у Очкарева в подручных), сидя возле компрессора, заходящегося в рыданиях.
– Э! – окликнул он Юрия. – Я уже получил. Спасибо, дарагой.
– Тюбетейку прислали? – Очкарев насмешливо взглянул на молодого солдата.
– Зачем тюбетейку? – обиделся Ибрагимбеков. – Урюк прислали. Чачу. Ты пил когда-нибудь чачу?
Ибрагимбекова распирала радость: это в первый раз отец ему, как настоящему мужчине, прислал спиртное – не только фляжку чачи, но и знаменитое местное вино из сортового винограда. А когда сын служил – не присылал, писал: «Солдат не должен пить». Не хотелось нести Рустаму посылку в свой барак – он был в ссоре с однополчанами, те корили: «Зачем соблазнил? Работа тут плохая, жилье никудышное, денег мало». Рустам возмущался: «Не мужчины вы – дэти. Потерпэть надо! Все будет». Но ему, кажется, не верили. Один пить он не привык, потому и соблазнял Юрия.
– Ну дак чего ты мудришь, Рустам! – решил все сомнения подошедший Алябьев. – Пошли в подвал, там и дернем.
– Не! – решительно возразил Ибрагимбеков. – Надо культурно. Что мы, нэлюди?
– Я бы к себе пригласил, – добродушно улыбаясь, проговорил Алябьев, – да у нас квартиранты. Народу много.
– А! – Очкарев поморщился. – Чепуха. Да у меня сто адресов, куда можно пойти. Вон хоть к Зинке-табельщице… Тыщу раз приглашала. И живет в доме одна.
– Во! – обрадовался Ибрагимбеков. – Во! Давайте к ней.
Ему очень не нравилось стоять с посылочным ящиком на виду у всех. Очкарев усмехнулся:
– А кто трубу за нас переваривать будет? – Он вернулся к траншее и сел, свесив ноги вниз.
– Газу-то нет… – неуверенно проговорил Ибрагимбеков. – Что я, стал бы подводить, да? Ведь все равно не работаем.
– Все равно только на том свете будет, – глубокомысленно произнес Юрий. Уголком брезентовой рукавицы он смахивал в траншею снежок. – А если привезут, тогда что? Мы же эту трубу еще вчера запороли.
И снова Ибрагимбекова выручил Алябьев. Очень, видно, завелся он на чачу.
– Ему просто перед Павлом Сергеевичем неудобно… – ехидно поддел он Очкарева. – Он ему слово давал, что сторожить трубу станет, пока ее не зароют. А то ведь и спереть могут…
Очень точно рассчитал свои слова Алябьев. Всякое упоминание о Павле Сергеевиче – прорабе участка – неприятно раздражало Юрия.
Вот и сейчас уголки его губ презрительно дернулись.
– Плевал я на вашего Павла Сергеевича! – сказал он и решительно встал… – С высокой колокольни плевал. Пошли.
Уже два года работал Юрий Иванович Очкарев на стройке, и все эти два года все шло совсем не так, как бы этого ему хотелось. Далеко, в Свердловске, остался прочно налаженный быт, осталась семья.
