Текст книги "Точка опоры. Выпуск третий"

Автор книги: Николай Коняев

Соавторы: Захар Оскотский,Евгений Туинов,Александр Гиневский,Петр Кириченко,Михаил Кононов,Александр Шелковников,Валерий Ларин,Александр Толстиков,Валерий Суров,Елена Матвеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

И Рябов пошел тянуть.

Лес стоит чахлый, траченный, грязи вокруг великие, а поселок – весь в веселых красках. Еще издалека Толик услышал музыку, и ему стало до слез обидно. В кого он уродился, такой нескладный? У всех жизнь как жизнь – отдыхают, любят, заводят семьи. Ему же всегда в этой жизни самые неудобные места достаются. Был бы недоделок какой – понятно, а то ведь талантами и смекалкой не обойден, и девки за ним косяками. Так в чем же дело? В чем?! Жирная, цепкая грязь представляется Рябову трясиной из мучающих его вопросов. Он с остервенением выдирает из трясины ноги, но она держит крепко, срывает с ног сапоги.

Возле бочек выбрался наконец на спасительные мостки. Бочки – приветливые круглые домики. Каждую опоясывает надпись: «Волоколамский завод». Фирменные, не то что у Валеры из автоколонны – там отстойник из-под солярки.

Толик начал с крайней бочки, как и советовали.

Пузатый, губастый мужик с сальной челкой над левым глазом подозрительно оглядел Рябова: что за человек, почему в такой день – и трезвый? На вопрос не ответил, бросил коротко:

– Заходи.

В бочке – как в гостиничном номере: прихожая, туалет, спальня; пластик, коврики, занавески; тепло, светло, сухо.

– Шикарно живете, – позавидовал Рябов.

Губастый понял его по-своему, кивнул на стол, уставленный бутылками.

– Это только сегодня, а так ни-ни. Сюда давай!

В спальне багровел под двухпудовой гирей детинушка в сатиновых трусах до колен.

– Ать! – выжал.

Губастый и гиревик чокнулись, угостились.

– Теперь я жму пальцем. Ежели не сорвется – мне стакан дополнительно, – предложил гиревик.

– Идет, – одобрил губастый и вспомнил про гостя: – Э, э, а ты чево ж? – плеснул ему в пол-литровую банку. – Давай!

Приставными шажками вдоль стеночки Рябов начал подвигаться к выходу. Маневр был замечен.

– Э, э, куда же ты? Так не пойдет. Стой!

– Держи!.. А, черт с ним!..

Рябов скатился с железного крыльца, пропустил две бочки, в третью постучал:

– Двоих из Надалымской ищу. Стропали. Не у вас?

В бочке крутоплечий мужчина, вероятно старшой, огласил покусившемуся на веселье приговор:

– Штрафную!

Рябов с ужасом ощутил, как тает его готовность отказаться. «Ничего, ничего, прими. Сколько мерз, мытарился – заслужил!» – нашептывал ему лукавый. Гривастая блондинка посмотрела поощрительно. С другой стороны еще две цацы делали заявки. «Не устою!» – ужаснулся Рябов.

– На-да-лым-ские-е где? – Рябов вложил в этот вопль все отчаяние перед немыслимым искушением.

От дальнего края стола отвалились два кирюхи.

– А-а, вот мы, – признался один, вязко ворочая языком.

– Пошли, парни, погрузиться надо скорей да назад лететь. Времени осталось – только-только, – перекричал Рябов застолье.

– Пожидаев велел, – выложил он свой последний козырь.

Это вызвало реакцию, обратную желаемой:

– Митрич-то? О, мужик! До-обрый. И нам с тобой не будет ни-че-го! – пропели кирюхи, дирижируя стаканами.

– А-а-а-а, – неожиданно сорвался Рябов, – давай! – И тоже ухватил стакан.

К Толику подошла вплотную блондинка, накрыла сладким дурманом.

– Вы бы присели, покушали, – местечко рядом со мной вакантно.

– Не могу, ласточка, – отозвался Рябов, слабея. – Люди ждут. В другой раз…

А сам уже шел за ней, как теленок на поводу. Усадила, прижгла тугим боком.

– Ваше здоровье!

По телу Рябова пошли наперегонки горячие обручи, добрались до мозга, зажали его огненными тисками и отпустили. Была последняя судорога совести: «Надо бы закусить сначала: плыву, вроде». Вокруг его талии собственнически захлестнулась рука блондинки. Подступали и приторно жмурились лица.

– Посуда любит чистоту!

«Спаивают, черти, чтобы не надоедал, – прошила сознание догадка. Прошила и завязла. – Милые, славные, родные!»

Издалека, с западной стороны, словно струя в подойник, зацедил жиденький звук. Вскоре он окреп, затарахтел, пробарабанил по крыше. Вскоре окошко перечеркнула крылатая точка удаляющегося вертолета. Рябов поднялся. «Чего же это я?»

– Извините, ребята, простите, девчата! – увернулся от жадных рук блондинки и шагнул в окно.

– Стой!

– Чё он вдруг?

– Далеко не уйдет!

– Верне-ется…

Качало Рябова между куцыми елочками. Сзади поспешали напрямик, теряя в грязи сапоги, осознавшие свою вину стропали.

– Эй, погоди-и-и!

Рябов обернулся. Подождать? Нет, не имело смысла. Гуляки завалились на первом же бугре, закопошились в грязи. Рябов рассмеялся.

– Помощнички – жуки навозные!

Северный ветерок быстро выстудил хмель. «Напрасно пил, – раскаивался Рябов, – вон сколько потерял времени». У вертолета и вовсе приуныл. За час с лишним перекидать эту гору – сомнительно. И что еще скверно – употеешь, а не раздеться: со шлаковатой шутки плохи – чирьями да нарывами от нее изойдешь. Техника безопасности не разрешает к ней подступаться без респиратора и спецодежды. Рябову оставалось только усмехнуться. Рукавицы есть – и то ладно. «Шестерка» приглашающе распахнула боковую дверь – только закидывай. Приспособился он так: брал сразу по четыре куска, волок их к вертолету, закидывал внутрь, забирался туда сам и оттаскивал груз в хвост. Куски не то чтобы тяжелые, а много сразу не возьмешь – неудобно. Бегать наполовину впустую приходится – пот начал заедать, зачесалось тело, а гора вроде и не уменьшилась.

Рябов пнул шмат ненавистного утеплителя (все из-за него!) и сел перекурить: все равно не успеть. Тут еще часа два потребуется – самое малое. Летчиков попросить, чтобы еще обождали? Согласятся ли?

Из-за вертолета, со стороны поселка, подразнила наимоднейшая мелодия – негритянское что-то. Стоны и охи стали приближаться. Динамик, что ли, кто-то по пьянке сюда тащит? Послышались голоса. Кого там еще несет? Толик обошел вертолет и ахнул: развеселая компания из бочки в праздничных ботиночках и туфельках совершала переход через грязь. Впереди гордо, как с первенцем, вышагивал с магнитофоном на вытянутых руках старшой.

– Допились! – хмыкнул Рябов.

Кочующее застолье заполонило площадку. Вразвалочку подошел старшой со стаканом.

– Не Магомет к горе, так гора к Магомету. От нас не убежишь. Открывается танцевальная часть праздничной программы. А под это дело мы всегда вертолетку пользуем, независимо от метеоусловий. – Старшой повел рукой: – Танцплощадка – класс!

«Полный провал!» – похолодел Рябов.

Старшой хитровато покосился на шлаковату.

– Э-э-э, так не пойдет, мешать будет. Убрать в вертолет!

– Убрать! Убрать! – подхватили все. Толику стало трудно дышать.

– Какие же вы… – Он беспомощно оглянулся как бы в поисках нужного слова. – Какие же вы… люди.

– Так точно – люди, – согласился старшой. – Хлопцы, остановись!

– Эх! – Рябов принял из чьих-то неловких рук гитару. – Заказывай!

Говорили, что у него идеальный слух. Говорили, что большой талант, советовали учиться. А Толику просто нравилось играть – и только.

Гитара ворковала, рокотала, плакала. Давно был перекидан в вертолет утеплитель, а заказы все сыпались:

– «Балладу о свечах»!

– «Отговорила роща…»

И длиться бы песням нескончаемо, если бы не пилоты.

– Концерт окончен, – сказал строгий Никоненков и расщедрился на комплимент. – Вам, товарищ Рябов, в филармонии работать надо, а не комаров здесь кормить.

– Рябов! – возликовал хозяин гитары. – А я про тебя в Уренгое наслышан. Вот только послушать там не довелось.

Компания будто взорвалась:

– Еще прилетай!

– Командировку выпишем!

– Ой, почему я замужем!

Напоследок чьи-то дюжие руки закинули на борт двух от души загулявших стропалей.

– Ценною бандеролью отправь!

Лопасти отсекли еще много хорошего, сказанного Рябову в напутствие. Но с него и так было довольно. Моргал в смотровое окошко. Машущая и пляшущая компания виделась смутно: работать без очков со шлаковатой не следует.

Вымытый, вычищенный, подзаправленный «Урал» заигрывал с солнцем смотровым стеклом, рвался в дорогу, как застоявшийся конь. Вернувшиеся в лоно трезвости гуляки-стропали с совестливой старательностью накрывали в кузове утеплитель брезентом.

– Левый угол прикрой, чтобы в грех не вводил – торчит.

– Твоя правда. Увидит кто – не устоит.

– Да, такая штука дефицитней водки!..

Пожидаев давал Рябову последние напутствия:

– Назад пойдете новой дорогой. Это километров на двадцать побольше, но во времени выиграете: дорога идет посуху, грунт хороший. Следует, пожалуй, быть повнимательнее на одном участке. Дорога там делает колено – увидите горелый лес. На всякий случай: в двух километрах западнее от того места находится девятая буровая. Но, надеюсь, все будет в порядке. – Пожидаев улыбнулся и снял с плеча курковку. – Пожалуйста, передайте это Мишину, брал у него поохотиться. Стоит на предохранителе: заряжено. Может, дорогой разживешься дичью. Ну! – Пожидаев протянул руку и вдруг клюнул себя в лоб пальцем. – Склероз! Чуть было не забыл. Возьмите эту грамотку. Сегодня к вечеру нас здесь уже не будет. А в грамотке расписаны рабочие частоты для связи на новом месте. – Он оглянулся: – Ш-ш-ш-ш! – подмигнул и сунул Рябову флягу. – В нарушение сухого закона – тоже на всякий случай. Но, надеюсь, не пригодится. До свидания! – сильно сжал Толику руку.

В кабине Рябов обнаружил мешочек кедровых шишек – отборные, ядреные, в янтарных бисеринках смолы. Оглянулся – поклонник его таланта из Приобска отвесил изящный артистический поклон. Запуская мотор, Рябов не удержался, нюхнул из фляжки – ого, чистенький! Дал газ. Пожидаев указал рукой вдоль просеки. «Урал» резко взял с места.

– Приезжайте в гости! Спасибо за все-е-е! – прокричал Толик из кабины.

Он несколько раз оглядывался. Пожидаев, ухари-стропали, круглоголовый поклонник, радист Володя смотрели вслед.

«Урал» продрался между двух древних елей на дорогу. Лапы их выгребли из поля зрения ставших ему близкими людей. Сухая, укатистая дорога текла под колеса грузовика. Под стать ей – такие же ровные, приятные – текли в голове Толика мысли – о хороших людях, о небывалом урожае кедра (а значит, быть знатной охоте), о том, что по такой дороге до Октябрьска самое большое пять часов ходу. Можно успеть в баню, ставшую после возни с утеплителем нестерпимо желанной.

День между тем шел на убыль. Небесная голубизна начала приобретать оттенок кипящей стали. Отяжелевшее солнце катилось вслед за машиной по верхушкам деревьев, набирая все более спелый цвет. «Засветло бы проскочить то место, о котором предупреждал Игорь Дмитриевич, а там, считай, дома», – прикидывал Рябов и, послушный его нетерпению, «Урал» жестко вписывался в повороты.

Нет, никогда не привыкнуть Рябову к здешним краскам. Может, это одно из таинств северного колдовства? Может, это здесь людей и держит? В Донбассе если уж закат, то тучный, кровавый – полыхает на полнеба. Здесь краски нежные, пугливые, тающие. Им и названия-то нет. По прихваченному дымкой горизонту как бы разлит гранатовый сок. Чем выше, тем смелее дымчато-сиреневый оттенок. Дымок постепенно уходит, сиреневый оттенок отцветает, размывается. Сплети понятия «вечность» и «бездна», спроси у Рябова, какого это цвета, и он укажет на небо над головой. Оно постоянно меняет окраску, перестраивается, завораживает. Смотреть на него можно бесконечно, как на огонь. Быть может, тоска по нему и гонит Рябова оттуда, с запада, в этот богом забытый угол?

Толик помотал головой. Тьфу ты, наваждение! Чаща стала плотнее, подступила к дороге, начала ее душить. Дорога, будто пытаясь вырваться, вильнула и кинулась вниз… Вот оно! Поворот почти на девяносто градусов, отстойник грязи, чахлый, раздетый огнем лес. Рябов надел болотники, вышел из кабины. Тихо. Дурным голосом вскрикнула птица. Толик поежился – лешачье царство! Однако надо соображать, что делать. Цепляясь за кусты, он прошел вдоль топкого места обочиной – метров пятьдесят, не больше получаса. Дальше, от самого поворота, дорога посуху брала на подъем. Толик сплюнул и облегченно рассмеялся. Всего и делов-то! Вон следы чьих-то шин во мху. Значит, есть объезд. А мы дадим еще глубже в лес, срежем колено.

Рябов отогнал машину назад и круто дал в сторону. Захрустел под колесами хвойный молоднячок. Теперь только не сбрасывать скорость! Сосны! Петлять между стволами – поищи-ка ему равного! Мотор гонит в чащобу застоявшуюся тишину, летит назад изжеванный колесами мох. Там, правее, что-то вроде ягельника, а значит – песчаник, сухо! Туда! Рябов двинул рычаг передачи, крутнул руль. Мотор поперхнулся, под колесами хлюпнуло. «Топь!» – Догадка, как искра, пробила моэг.

Трясина вздохнула, икнула и отрыгнула зловонный пузырь. Рябов взял рычаг передачи на себя, выжал газ до отказа. Болото охнуло и выбросило стайку мелких пузырей. «Все, хана!» На полу кабины образовалась лужица коричневой жижи. «Ряску за ягельник принял. Эх ты, дырка!» – корил себя Рябов, выбираясь наружу. Он прихватил с собой ружье, повесил его на шею, залез на радиатор, примерился, прыгнул в сторону можжевельниковой поросли – там начинались кочки. Погрузился чуть выше колена, ухватился за ветки, выбрался на сухое. Некоторое время сидел оглушенно. До слез было жалко волнений, трудов, бессонных суток, а главное – выстраданного, бесценного в этих местах утеплителя.

«Урал» погрузился по самые борта, он сидел в болоте, задрав нос. «Глубже вроде бы не должен, – прикидывал Толик. – Ну, а если все-таки еще подзасосет? Чем тогда тянуть? В двух километрах западнее – девятая буровая», – вспомнились ему слова Пожидаева. «Да, надо идти, – решил Рябов. – Видать, не для меня гладкие дороги. На роду написано мыкаться». Он подобрал сухую лесинку, обломал сучья и, прощупывая перед собой болотину, добрался до кабины, где хранился трос. Один конец его Толик захлестнул за бампер, другой для страховки – за сосну и пошел на зацепившийся за кромку леса ломтик солнца.

Небо приподнялось, раздвинулось, и его сковало ледком. Слабо мигнула первая звездочка. Лес угрожающе сомкнулся, контуры предметов начали приобретать нехорошую двусмысленность. Вон из-за дерева тянется лапой костлявое страшилище. Рябов вздрогнул и потянул курок.

«А-а, чтоб тебя, коряга! Нервы, Анатолий Степанович, нервы!» Сунулась под ноги кочка. Рябова бросило вперед, сбоку больно наддал в плечо сучок, треснула лесорубка. Хорошая была куртка. Рябов выругался длинно, с закруткой. «Ша! Хватит! Приеду – сразу заявление на стол. Подыщите другого такого дурака! Во вьючного осла человека превратили! Окопались там, болтать и обещать мастера, а как потребуешь свое, законное, сразу вилять начинают! Начальнички-шаромыжнички!.. Иду… Куда иду?.. Запад – понятие широкое. Десять километров вправо, влево – все запад…»

От стука движка уныние рассеялось, как от сквозняка. Рябов прислушался – точно, дизель! – и бросился на звук, не разбирая дороги. Он бежал, спотыкался, падал, не обращая внимания на ушибы и ссадины. Бежал до тех пор, пока не увидел над лесом сигнальный огонек буровой вышки. «Вот она, девятая!» Дыхание осекалось, ноги подламывались. «Ничего, ништяк, – утешал себя Рябов, – теперь дойду, теперь скоро».

Нижняя часть вышки срезана темнотой, верхнюю держит на весу свет сигнального фонаря. «Чуток похожа на воздушный змей, что у нас ребятишки запускают», – напросилось сравнение. Рябов отмахнулся от него, сунулся к ближайшему балку, двугорбому от просевшей крыши. На стук дверь распахнулась сразу, как будто за ней ждали… Вышел дядька в ватнике на голое тело, взмахнул помойным ведром.

– Легче, люди тут! – выступил Рябов из темноты.

Дядька отпрянул.

– Тьфу, принесла нелегкая! Кто такой?

– С Надалымской еду, засел тут неподалеку, – ответил Толик.

– Все тут садятся, – утешил дядька.

– Где у вас тут техникой можно разжиться? У меня машину засасывает. – Толик от нетерпения схватил его за ватник.

– Ты право от дороги давал или лево? – невозмутимо полюбопытствовал дядька.

– Право! Право! – закричал Рябов, теряя терпение.

– А надо было лево. – Дядька, похоже, наоборот – терпением запасался. – Далеко от дороги сел?

– Метров тридцать.

– Не, не должно засосать, самая топь – она дальше.

– Да шевелись ты, твою мать!.. – взревел Рябов.

Дядька спокойно вылил помои.

– Иду, – пошел нога за ногу.

– Поживей нельзя?

– Можно, – ответил он и пошел еще медленней. Остановился вдруг, вернулся. – Ты этого, чай там пей у меня, заходи.

Рябов взмолился:

– Милый мой, пойми, пропадет груз. Мне только головой в прорубь останется! Ну чего ты тянешь?

– А чего мельтешить? – Дядька в недоумении утопил голову в плечах. – Шоферила с «Урагана», мой сосед, вона во второй половине балка жительствует. Пока он не придет, мне его не привести.

– Так куда ж ты пошел? Мужик задумчиво поскреб пузо.

– Не осилить там одному «Урагану». Был такой случай.

– Так что ж? – обессиленно уронил вопрос Рябов.

– «Катерпиллер» надо подгонять – самое малое.

Только сейчас Рябов заметил, что в глазах дядьки тлеет мыслишка, а дураковатый вид – это от носа картошкой и мокрых мясистых губ. Спросил его искательно:

– Да где ж взять мне это заморское чудо?

Мужик подмигнул:

– А я куда шел? Приспел ты сюда ко времени. Как раз сейчас он собирается на компрессорную станцию ушлепать. – И, предупредив вопрос Рябова, добавил: – Не журыся, без меня не стронется. Я ему резак ацетиленовый обещал.

– Может, к начальству сначала? Попросить – оно распорядится, для верности. К мастеру или начальнику участка – кто тут у вас? – предложил Толик.

– Без надобности, – отверг дядька. – Что там начальство – столкуемся. Он сам себе царь и голова, а нам придан временно, время свое уж наработал. Так что, как его левая нога захочет. Ты вот что, – он взял Рябова за плечи, вывел на узкую просеку, – ступай прямо по ней. Минут через сорок аккурат к своему месту выйдешь – дорога там делает загогулину. А я тут все облажу. Не журыс-ся, – видимо, пришлось мужику словечко, – вытащим, не ты первый, не ты последний.

– «А-а-адин раз в го-о-од са-ады-ы цвету-ут», – простуженно запел он и с тем потерялся в балках.

Не верилось, что вот так – косолапо и вразвалочку можно что-нибудь успеть. Но выбора не было, и Рябов поспешил назад: «Мало ли чего там – место глухое». Темнота брала свое. Куда бы она могла завести, если бы не просека, – одному богу известно. Просека, наверное, планировалась под дорогу: ни пней, ни кочек. Небо было почти беззвездным, стонала какая-то птица, давило недоброе предчувствие. Толик побежал.

На дороге он оказался чуть впереди того места, где стоял «Урал». Пришлось податься назад – вот он, второй, под прямым углом поворот. Но что это? Там, откуда он, Рябов, сворачивал в лес, проступал сквозь деревья силуэт МАЗа. Казалось, машина притаилась воровски, фары были потушены. Кто? Откуда? Почему остановился? Утеплитель здесь – на вес золота. А кто от золота откажется, тем более если оно в болото брошено? Толик замер на месте, глубоко вздохнул, унимая вдруг застучавшее в ребра сердце. Потом он подкрался на цыпочках (не дай бог, стрельнет ветка!), пригнул макушку можжевельника. Вон оно что! Шуровали двое. Один выбрасывал ломти шлаковаты из кузова «Урала» на сухое место, второй перетаскивал их к МАЗу. Дикость происходящего в первый момент оглушила его. Ну да, бывает – берут тут друг у друга, но берут по-соседски, взаимообразно. Случается, что и без спроса прихватывают (не всегда хозяина доищешься), но делают это в открытую и отдают обязательно. У кого берешь? Да у самого себя. А эти прямо-таки хапают, причем с оглядкой, по-крысиному, и отдавать, по всему видно, не собираются. Рябов задохнулся. Ворье! Сволочи! Все внимание его сосредоточилось на этих двух снующих фигурах. Он взвесил в руках ружье… «Нет, гнилое отродье! Вы у меня перед всеми людьми ответите!» Рябов дал крюка, вышел к МАЗу с другой стороны дороги. Встал за кузовом.

– Легче ты! – пискнул один.

– Не сифонь! – просипело в ответ.

Толик замер, ощущая себя до отказа сжатой пружиной. Прошаркали во мху сапоги. «Пора!» Он шагнул навстречу, повел стволами.

– Ти-ха!

В сумраке перед ним качнулось бледное, изломанное судорогой страха лицо.

– Вот что, гнида, зови второго, да без фокусов! – прошептал Рябов, осекаясь.

– Ле-еха, перекур! – позвал писклявый.

Леха появился бесшумно – хитрил. Рябов едва успел встать за дерево.

– Потише нельзя? Разорался, – просипел недовольно Леха.

Толик ткнул его стволами между лопаток.

– Стоять! Тот дернулся.

– Лягавишь, друг! – зло процедил приятелю. Рысий прищур, кошачья поступь. «Опасен», – подумал про второго Толик и надавил стволами.

– К машине оба! Фары!

Писклявый полез в кабину, включил. У сипатого напряглась спина.

– Спокойно! – Толик поставил обоих в свете фар, спиной к капоту, сам отошел в темноту на обочину.

– Кто такие?

Писклявый угрюмо смотрел под ноги, сипатый ощерился:

– Прохожие люди.

Толик сплюнул.

– Сейчас подойдут наши – доставим куда надо. Там все выложите, как на духу.

Сипатого словно подстегнуло – пошел на Рябова с нехорошей улыбочкой, давился словами:

– Брось фраериться, есть толковый разговор для тебя…

– Назад!

– Товару там у тебя на три штуки, одна – твоя…

– Стоять!

– Все будет ловко, земеля, все схвачено, – шел прямо на ружье.

– Стреляю!!

Но попробуй выстрелить в живого человека, почти в упор, если до этого и курицы-то зарезать толком не мог.

Сипатый присел, сунул руку в карман.

– Ты не сделаешь этого, корешок. Глаза у тебя добрые, отсюда вижу.

«Этому по ногам, а с тем справлюсь». – Толик увел вниз прицел, попятился.

Но даже по ногам оказалось немыслимо трудно. Рябов матюгнулся, качнул стволами, долбанул поверх головы – темноту лизнули огненные языки, переломилась тишина. Сипатый отпрянул, второй метнулся за кабину.

– Леха, атас – псих!

– По себе же шмальнул, земеля, в тебя же и вернется! – закричал сипатый истерично. – Эх, кудрявый! – Он выдернул из кармана руку. – Стреляй, шкура! Ну-у-у! – взвыл со злорадством.

Толик хотел обернуться – шорох за спиной опередил его, в затылке рвануло, перед глазами вспыхнуло и изошло бенгальскими огнями солнце…

– Чего волынил?

– Раньше бы его назад подал, я бы раньше и заделал.

– Может, примочить? Болото спишет.

– Под вышку пойдешь, дура.

Толик приоткрыл один глаз. Веко подавалось неохотно, вязко. Возле самого лица – носки чьих-то кирзовых сапог. Правая щека и висок – в луже. Холодит, от этого и очнулся. Голоса. Вот этот вроде бы незнакомый. «Трое их, значит, одного в секрете держали. Это он меня сзади. Чем?» – шевельнулась вялая мысль.

– А ты его не очень?

– Норма, отдохнет с часик, а то шустер очень.

– Давай за дело, на станции не будут до утра ждать.

«Дело? Я вам по-кажу дело, воровское отродье!» – Злость медленно поднимала Рябова из грязи.

Те трое, наверное, не рассчитывали, что он так быстро встанет. Они шли не оборачиваясь, и это подарило ему несколько минут. Слабость чуть отступила, рассеялась пелена перед глазами. Фары освещали всех троих. «Главное вырубить третьего, самого крепкого, остальное – семечки», – прикинул Рябов. Тот, третий, словно услышал – резко обернулся, прыгнул к Толику, ударил ногой – хотел кончить разом, используя преимущество в росте. «Эх ты, лапоть, разве так это делается!» Толик отпрянул в сторону. Стопу – на бедро, довернуть. Р-раз! Звериный вой пошел выгонять тишину из укромных уголков леса. «Порядок, старшина был бы доволен!» Оскаленный, с заляпанным грязью лицом, Рябов, наверное, был страшен. Двое других испуганно отпрянули. С разворота всю тяжесть тела Толик бросил на челюсть сипатому: пятка – бедро – плечо – кулак. Всего какой-то сантиметр выиграл сипатый своей рысьей реакцией – кулак наполовину скользнул по челюсти, отшвырнул его к капоту. Непогашенной частью энергии Рябова бросило на землю. «Что ж ты мажешь, первый в Луневке кулачный боец? Видать, стронули они тебе что-то в черепушке?» – корил себя Рябов, пытаясь встать. Удар сзади опрокинул его снова. «Джентльмены удачи не дерутся голыми руками. Ай да пискля!» – замкнула сознание несерьезная мысль. Встряхивание тела от последующих ударов ощущалось как езда на верхней полке поезда: сон – частокол на границе твоего восприятия. Через частокол проникают только толчки и покачивания. А еще просачивается теперь уже знакомый плаксивый голосок:

– Эта падла мне мосел своротила! Ножонками его поярить!

Опять встряхивания. Второй голос подключился:

– Да не так – почку ему подковырни, почку! Третий:

– Тише! Что это?

Стянутое в точку сознание Толика раскручивалось в объемную спираль. Снова стали доступны цвета, запахи, звуки. Нарастал рев и грохот моторов. «„Катерпиллер“ с „Ураганом“ идут – не обманули», – как-то вяло подумал Рябов.

– Сматываемся!

– Шухер!..

МАЗ обдал Рябова жарким дыханием, окатил болотной жижей. «Не наехали почему-то», – скорее удивился, чем обрадовался, и забылся снова.

– Друг, эй, дру-уг, прими-ка.

Обожгло губы, защекотало в носу, перехватило горло. Рябов зашевелился.

– Жи-ив, к-курилка!

Яркий свет пробился под ресницы, раздвинул веки. Толик заморгал.

– Мырга-ает, – умиленно протянул все тот же голос.

В склонившемся Толик узнал потешного мужика с буровой. Поодаль стояли двое: пожилой в кожушочке и столичного вида парень. На парне – фасонная куртка и проклепанные штаны, сидящие теснее собственной кожи, упругие, длинные с модным зачесом волосы. «Этот с «Катерпиллера» – аристократия!» – догадался Рябов. Парень сострадательно сморщился:

– За что тебя так?

Рябов шевельнул разбитыми губами.

– Был разговор.

Его осторожно подняли. Тот, что в кожушочке, ощупал Толика и авторитетно заключил:

– Кости целы – мясо нарастет.

Ну, пройдись. Рябов, припадая на левую ногу, сделал несколько шагов. Ныли бок и спина, раскалывался затылок.

– С-сволочи!

– Да нет – добренькие, – длинноволосый подобрал обернутый ветошью разводной ключ. – Видишь, чем обрабатывали, не голым металлом. Людишки, видно, в этих местах случайные. Не знают, что за воровство здесь руки отрывают.

Пожилой нагнул Толику голову:

– Дай-ка!

– Ой!

– Шишка… другая… Ничего, котел целый, будет варить. Я сейчас на рацию смотаюсь, дам по всей трассе че-пэ. Никуда голуби не денутся, тайга их на людей выгонит. – Он проворно залез в кабину, погнал «Ураган» по просеке. Только сейчас Рябов заметил, что «Урал» стоит, стыдливо притулясь к «Катерпиллеру».

– Уже?!

– Пять минут работы, – усмехнулся парень. – Двумя тросами зацепили – и все дела. Сосну, правда, одну пришлось завалить: мешала на выезде.

Старый знакомый с буровой перебил его, словоохотливо забарабанил:

– Сунулись мы сюда, а МАЗ этот мимо нас, как ошпаренный, шмальнул. Ну, думаю про тебя, выбрался – лупит на радостях. Подъехали ближе – не, грузовик сидит. А где водитель, то есть ты? Я подумал еще, что в том МАЗе оказия тебе случилась. Нас не дождался, за своими наладил. Выводим твой «Урал» на дорогу, а тут и ты лежишь – весь в грязи, не очень углядишь. Ленька грит, что бревно, я грю – где же бревно, вон сбоку голова рыжая торчит. Дальше – сам знаешь. На МАЗе, выходит, те мазурики ушли. Залетные, смекаю, людишки-то, дури по самую маковку. То есть, жадность впереди ума бежит. Да, заведет она их в самую мотню. А что в драку ввязались, так это со страху, точное дело… Шуба у тебя в кабине богатая и еще вот, – Митяй потряс фляжкой. – От-мен-нейший продукт!

– А ружье? – спохватился Рябов. – Курковка?

Леня развел руками:

– Йок, с собой, наверное, прихватили как сувенир.

Толик огорченно покрутил головой.

– Что же я начальству-то скажу – для него вез.

– Скажешь, что придет через неделю. Егор сейчас по рации отсемафорит – этих быстро засветят. Такая шантрапа не часто здесь попадается. Видна издалека.

Толик вздохнул:

– Хорошо бы!

Он с кряхтеньем встал на колесо, заглянул в кузов – успели снять только верхний слой. «Плевать, набирал с запасом – хватит». Опять пришлось Толику переоблачаться в тулуп. В прежней одежде только ворон пугать. «Одеваешься, раздеваешься – сплошной стриптиз», – сетовал он на обстоятельства. Беспокоила левая рука – плохо слушалась, вспухла.

– Егора надо дождаться, – сказал Митяй. – Куда тебе ехать такому? Вернется Егор с рации – довезет. Его горыныча я назад отгоню, а он вернется с первой же оказией.

– Вот еще! – возмутился Рябов, – У вас на буровых народу с гулькин хрен, а вы еще в кучера нанимаетесь. Ну помяли немного – всего и делов. Не баба. Доеду.

– Нет, так не пойдет! – Леня решительно направился к его кабине, но Толик уже дал газ.

– Все путе-ом!

Митяй бросился за машиной.

– Флягу-то, флягу! Зелье-е-е!

– За мое здоровье! – откликнулся Рябов и прибавил газу…

Пожидаев был прав – машина шла, как по асфальту. Толик управлял одной рукой. Давно не ездил по таким дорогам. Сплошное удовольствие, если бы только не ныла спина, не ломило бок, да вот еще затылок – словно гвозди в него заколачивают. Рябов терпел, усмехался: «Не многовато ли набирается этих «если»?» А что там с физиономией? Он заглянул в зеркальце и повернул его от себя. Лучи фар пересчитывали стволы сосен, торопились вдоль обочины елочки. Далеко впереди машины неслись мысли Рябова: «Урал» еще на полпути, а мысли уже в Октябрьск вбегают, прямо к Антипову на крыльцо, тормошат, будят начальника. Он с подвывом зевает, тянется к папиросам.

«Что так рано, Рябов?»

«Дело есть, Григорич, увольняться желаю».

«И только? Да ты каждый месяц увольняешься».

«На этот раз точно. Баста. В этом рейсе я и на колесах, и пешком, и грузил, и летал, и тонул, плюс битая морда. И все за те же деньги. Невесте за подарком ехал, а привез синяки да шишки».

«А я тебе как раз прибавить собирался».

«Все, поздно. Меня а городе любая контора с поклоном возьмет».

«Что верно, то верно, но только знай, Рябов, мне тебя очень будет не хватать. И ребята по тебе скучать будут».

Тут Толик так разволновался, что притормозил и вышел перекурить.

«Знаю, Григорич, все знаю, но хватит, наломался, хочу жить культурно, по-людоки, чтобы ванна, театр и все такое».

«Вот у тех, кто будет после нас, все это будет. Но кто-то же должен быть первым».

«Побыл».

«Неволить не могу. Жаль…»

Толик обратил повлажневшие глаза к небу. С ума можно сойти! Над головой студено дышал безбрежный, графитовой черноты омут. Звездные россыпи тонули в нем, усеивая его дно мерцающим крошевом, по которому стлалась в сторону Октябрьска поземка Млечного Пути. Толик зажмурился. Казалось, еще минута – и завороженная душа его рванется из груди в эту обморочную глубину.

Он бросил окурок, запустил мотор и, оставляя за спиной клубы лунной пыли, повел свой «Урал» туда, куда вела его опрокинувшаяся в небо дорога.

Морил сон – склеивал веки, валил грудью на баранку. Толик держался – дрему гнала боль. Боль довела его до огней вертолетной площадки, помогла одолеть объезд. И все же у конторы усталость взяла свое. «Урал» ткнулся бампером в стенку склада и остановился. У Толика едва хватило сил, чтобы выключить зажигание…